Костя лежал на койке и, закинув большие костистые руки за голову, смотрел на посеревший в рассветной дымке потолок.

Из кухни доносились приглушенные голоса родителей. Костя догадывался, что разговор идет о нем. «Все, — сказал он себе. — Решено. Нечего без конца ломать голову».

Он быстро поднялся с койки, натянул на себя армейскую форму и вышел на кухню.

Поликарп Осипович допил молоко (каждое утро перед уходом на работу он ест горячие, еще дымящиеся блины, запивая парным молоком), спокойно глянул на сына и как бы между прочим спросил:

— Не передумал? Молчи, вижу. Значит, никак не лежит душа к колхозу?

— Не передумал. Подамся на завод, — ответил Костя. — Решено окончательно.

— Не ставай парню на дороге, — вмешалась мать. Она стояла, прислонившись к русской печке, скрестив на высохшей груди коричневые, жилистые руки. — Что он тебе, не дите, что ли? Все едут, и нашему, с его грамотой, нечего делать тут. Пусть поживет по-людски.

— По-людски и в колхозе жить можно, — огрызнулся Поликарп Осипович. — Времена ныне другие.

— Другие-то, другие, — не унималась мать, — а Косте все одно уезжать надо. Пусть среди образованных поживет. Нечего ему в деревне с Мишкой рябым валандаться. Этот черт что ни день — пьяный. Того гляди, и пристрастится к этому проклятому сучку. Нам-то, старикам, теперь уж только век скоротать осталось, а где — не важно. А молодым счастье свое искать надо.

— Да перестань ты!.. — прикрикнул Поликарп Осипович на жену. — Что ты Лешку в пример суешь? Нашла кого. Дурак, он везде дурак — хоть в колхозе, хоть на заводе.

И к Косте:

— Значит, окончательно, говоришь, решил? Ну что ж? Как знаешь, не маленький, своя голова на плечах. Только не забывай дом, где тебе пуповину отрезали. А насчет счастья я вот что скажу: незачем за ним далеко ездить. Оно всегда живет рядом. Его только разглядеть надо.

— Отец, ну зачем это? — обиженно сдвинул брови Костя. Брови у него тяжелые, отцовские, а глаза серые, ласковые, как у матери.

— Ладно, ладно, не удерживаю. Только помни, и на заводе свой привяз самому делать надо. Так-то оно бывает.

В голосе Поликарпа Осиповича не слышалось ни упрека, ни сожаления. Он поднялся из-за стола, не торопясь натянул на широкие, крепкие плечи черный полушубок и вышел из дома, тихо и аккуратно притворив за собой дверь.

Костя знал, что при всей скупости на ласку у отца сердце доброе, отходчивое. Простит его. Но в душе почему-то чувствовал неловкость.

Поликарп Осипович шел в правление бригады напрямик, через огород, по узкой, протоптанной в глубоком снегу тропинке. Вот такими же широкими шагами по такой же узкой тропинке много лет назад он каждый день провожал Костю в школу, оберегая его от бездомных собак, бродивших по селу в первый послевоенный год.

«А может быть, он прав? — подумал Костя, глядя через окно на немного сутулую фигуру отца. — А может быть…»

Поддавшись минутной слабости, Косте захотелось вдруг отказаться от своей затеи и, как тогда, в детстве, бежать за отцом.

Он резко дернул плечом, будто сбросил тяжелый груз, и отвернулся от окна.

…Сборы были короткими, солдатскими. Стопка учебников за десятый класс (при подготовке в институт пригодится) да небольшой, с вытертыми плешинами на крышке, чемодан с немудрым мужским гардеробом.

Мать помогала Косте укладываться. Она нет-нет да и смахивала с глаз непрошеную слезу концом выгоревшего, когда-то синего, в горошинку платка.

— Мама…

— Понимаю, все понимаю, сынок, но вот сердце никак не хочет понять. Ты ведь у нас последненький…

Прижав концы платка к глазам, мать вышла на кухню, но тут же вернулась с маленьким узелком в руках.

— Совсем забыла, старая, — сказала она. — Пирожки вот тебе на дорогу приготовила. Не забудь.

…Домик Рябчиковых стоит над кручей старого оврага. Всю жизнь, от первых детских впечатлений и по сей день, этот овраг кажется Косте таинственным, живым существом. Всегда он тихий какой-то, задумчивый. Зимой над оврагом наметаются высокие, причудливой формы сугробы, которые дымятся поземкой даже при малейшем ветре. Весной овраг оживает. Словно опьянев от вешних вод, он вздувается белой пеной и сердито клокочет. Но это буйство проходит быстро. Летом овраг зарастает непролазным чернотравьем, в слепой тени которого день и ночь что-то шепчет тихонький ручеек.

На противоположном пологом склоне вся седая от мучной пыли стоит колхозная мельница. А дальше, за мельницей — озеро. По низкому берегу тянется широкая стена камыша. Плесо сейчас белое, холодное, взлохмаченное, будто ветер поднял волны и заморозил их вздыбленными. Слева от озера, насколько видит глаз, раскинулся выгон. Ни единого дерева, ни кусточка не растет на нем. Только в самой дали, где небо сходится с землей, тянутся друг к другу ветвями две березки-соседки. Выгон раньше других мест освобождается от снега, покрывается зеленым ковром. Вот почему этот выгон облюбовали жаворонки. От зари до зари льются с летнего неба их неиссякаемые песни.

Долго смотрел Костя на родные просторы. Потом с хрипотцой в голосе сказал матери:

— Не провожай меня. Не надо…

Тут же на крыльце он попрощался.

У соседнего колодца встретились женщины. Увидев Костю с чемоданом, одна из них крикнула, сдерживая смешок:

— Что, Константин Поликарпович, веничком след замести, аль еще вернешься?

— Поживем — увидим, — ответил Костя.

В эти минуты он действительно не знал: навсегда уходит из колхоза или только на время.

…В город Костя приехал под вечер на попутной машине. Все вокруг было знакомым и в то же время каким-то чужим. Уходя в армию, он оставил деревенские тихие переулочки, а сейчас город стал почти сплошь пятиэтажным. Не чудеса ли?

«Куда пойти? — подумал Костя. — В отдел кадров или к ребятам в общежитие?»

Пока раздумывал, к нему подошла девушка и спросила:

— Скажите, сколько времени? — и тут же тихо добавила: — Проводите меня.

Длинная толстая коса ее свисала из-под модной шапочки фиолетового цвета. Костя усмехнулся про себя. Там, где он служил, тоже такие шапочки носят. Модницы назвали их «Шлем космонавта», а ребята проще — «Урыльники».

«Ни одно научное достижение не распространяется с такой быстротой, как мода», — подумал он, вглядываясь в красивое лицо девушки с большими черными глазами. Ее бесцеремонная просьба озадачила.

— Это ваш метод знакомства? — попробовал отшутиться Костя.

— Трус… — вспыхнула девушка. — А еще военный. Да как вы могли подумать? — Она быстро повернулась и гордой походкой направилась в сторону заводского поселка.

В сторонке стоял разбитной парень и дико смеялся.

— Правильно, правильно, чтоб не гордилась, — нарочито громко сказал он Косте.

Костя все понял… «Зря девушку обидел. Но парня этого задержать надо», — подумал он и, достав из кармана портсигар, предложил:

— Закуривайте…

Совсем рядом шумел завод. Светились огни в окнах общежития. «Пожалуй, в кадры поздно. Повидаю ребят, а уж завтра и в кадры», — решил Костя.

— На заводе работаете? — спросил он незнакомца.

— Да. Только не на этом. Видать, недавно из армии?

— Месяц назад. К друзьям, вот, возвращаюсь, — вздохнул Костя, сухо попрощался и зашагал в общежитие.

Перед входом в общежитие сердце необычно застучало. Не так, оказывается, просто переступить порог, через который ты не ходил два года. Все это время солдатской службы часто вспоминались друзья, но одно дело вспоминать, а другое — встретиться.

Расправив под ремнем складки шинели, Костя на какую-то долю минуты задержался у двери, потом решительно шагнул в комнату.

— Товарищ бригадир! — выкрикнул он. — Бывший токарь Уралсельмаша, сержант запаса Константин Рябчиков прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы!

Как ветром сдуло с кровати Гошу Корнеева. Отбросив книгу в сторону, он подбежал к Косте и, поддавая ему в бока тумаки, закричал:

— Костя! Рябчик мой ученый! Академик! Ты с неба свалился, что ли? Честное слово, не ожидал так скоро. Неужели отслужил?

— Досрочно, по приказу, — ответил Костя, защищаясь от толчков. — Да ты когда перестанешь меня лупцевать? Познакомил бы лучше с новичком, — указал он глазами на бреющегося здоровенного парня в старой тельняшке.

— С каким новичком? Ах да-а-а, Олег. Он ведь после тебя появился… Знакомьтесь.

Здоровяк в полосатой тельняшке, под которой рельефно выступали бугры тренированных мышц, откинул назад светлые волосы и, протягивая Косте руку, мягким грудным голосом сказал:

— Чайка, Олег Чайка. — С минуту внимательно рассматривал Рябчикова, потом так же коротко добавил:

— Токарь…

Наступило неловкое молчание.

— Голубчики мои сизокрылые! — воскликнул Гоша. — При встрече друзей полагается… Я мигом.

Он быстро накинул на плечи пальто, толкнул коленом дверь, но выйти не пришлось: на пороге встретилась Ира Кудряшова.

— Привет комсомольскому вождю цеха! — игриво крикнул он, отступая назад. — Вашу ручку, ласточка моя!

— Брось дурачиться, — шлепнула Гошу по ладони Ира и, заметив человека в военной форме, удивленно посмотрела на него.

— У вас гости?

— Не гости, а хозяева, — поправил Гоша. — Помнишь, я тебе рассказывал о Косте Рябчикове? Так вот, прибыл собственной персоной. Прошу любить и жаловать. Знакомьтесь.

— Да мы уже знакомы.

Назвав свое имя, Ира серьезно спросила:

— Вас никогда не били девушки?

— …??

— Странно. Тогда я жалею, что не надавала вам там, на остановке.

— За что же? — Костя глянул в глаза Иры. Перед ним стояла она, девушка с длинной, толстой косой, только уже переодевшаяся в лыжный костюм. Глаза у нее озорные, мальчишеские. Вообще во всей ее фигуре есть что-то от мальчишки.

— За что же? — повторил вопрос Костя.

Глаза Иры вдруг стали обиженными, серьезными.

— За то, что так недогадливы, — ответила она. — Я ведь хотела, чтобы вы меня избавили от того хулигана. Ну да ладно, — мир.

Она протянула Косте руку и тут же, как будто совсем забыв о нем, обратилась к Гоше и Олегу:

— А я к вам по делу, ребята. Девчата хотят прогуляться на лыжах. Думали, что вы составите компанию? Но теперь уж вижу…

На лоб Гоши набежали морщинки.

— У нас кой-какая программа намечается, жуланчик мой, — ответил он. — Друг приехал, стало быть, можно.

Ира подозрительно посмотрела на Гошу.

— Знаю я твою «кой-какую» программу. Как бы на неделю ее хватило…

Смекнул тут Костя, что есть возможность свою вину перед девушкой искупить.

— А меня возьмете? — спросил он.

— Ну, конечно! — воскликнула Ира. — Но разве вы не устали с дороги? — Черные, с искоркой глаза Иры вопросительно смотрели на Костю. В них снова блуждало лукавое озорство.

— Дорога не длинная. Я с удовольствием, — ответил Костя и, кивнув Гоше, добавил:

— А с «программой» мы справимся попозднее.

Гоша недовольно махнул рукой.

— И вечно эта сорока становится мне поперек дороги. Только соберешься провернуть «культурное» мероприятие, она тут как тут. Нюх у тебя собачий, что ли? Да ладно, не смотри на меня так. Я согласен. — И, подмигнув товарищам, он ехидно добавил: — Идем, ребята, выполнять план спортивно-оздоровительных мероприятий.

В комнату колобком вкатилась маленькая, плотная девушка, тоже в лыжном костюме. Захлопнув за собой дверь, она хотела что-то крикнуть, но, увидев Рябчикова, застыла с открытым ртом.

Несмотря на все достижения косметики, Костя сразу узнал Машу Гаврилову. Три года назад они почти в одно время поступили на завод. Только Маша была из ремесленного училища, а Костя прибыл из колхоза. Рябчиков знал также, что родители Маши погибли во время войны, и она воспитывалась в детском доме.

Первым заговорил Костя.

— Машенька, что с тобой сделала мода?!

— Костенька! — точно очнувшись от голоса Рябчикова, крикнула Маша. — Приехал!..

Она повисла у Кости на шее, поболтала короткими стройными ножками, спрыгнула на пол и опять стала пристально смотреть ему в лицо. — А ты не изменился, Костенька.

— Но зато тебя признать труднее, — ответил Костя и потрепал и без того всклоченные волосы Машеньки. — Как это называется?

— Что?

— Прическа.

— «Я плюнула на гребешок». — Маша запустила растопыренные пальцы в свои волосы, стараясь придать им предел неряшливости.

— Ну и как?

— Что? — Маша вскинула длинные, загнутые ресницы.

— Я помню, ты жаловалась, что на тебя парни внимания не обращают. Теперь-то, с этой прической, как? Наверное, отбоя нет? Помогает?

Машенька покосилась на Гошу, возившегося с лыжами, и, грустно покачав головой, прошептала, тяжело вздохнув:

— Черта с два. Черта с два помогает. Рост у меня не лирический. До сих пор еще все младенцем считают.

— Ну, мы готовы! — громко объявил бригадир. — Бери свои лыжи, Рябчиков. Везет же человеку! Лыжи будто специально для него припасли…

…Блестит лыжня, ручейком змеится по Тоболу. Идти легко. Впереди мелкими шажками семенит Машенька, за ней следует Костя. «Изменилась она за эти два года. Стала совсем не похожа на ту неуклюжую коротышку Машку. Даже в походке появилось что-то новое, женственное. Но характером она, кажется, осталась прежней, — подумал Костя. — Простая, искренняя, с детской подкупающей непосредственностью».

— Быстрей, Машенька, — крикнул Костя, — а то мы отстаем.

— Не могу, Костенька, у меня система, — ответила Маша. — Две недели ходила со связанными ногами, чтобы выработать модный шаг. Однажды чуть под автобус не угораздила. Так я уж по-своему, чтобы не разучиться.

— Тогда догоняй, — крикнул Костя и, обойдя Машеньку, скоро настиг Иру.

Лыжня прижалась к берегу и стала круто, зигзагами взбираться кверху. Почти у самого края подъема Ира оступилась и, громко смеясь, покатилась обратно. Костя встал на пути, но не выдержал толчка, упал. Ухватившись друг за друга и гремя лыжами, оба кубарем слетели с обрыва в рыхлый сугроб. Барахтаясь, Костя почувствовал, как что-то влажное и обжигающее на мгновение коснулось его щеки. Он быстро отвернулся и зарылся лицом в снег. Через минуту Ира, уже сверху, кричала:

— Рябчиков, может быть, вам помочь?

На фоне бордовой зимней зари Костя увидел резко вычерченный силуэт девушки в лыжном костюме, плотно облегающем ее складную фигуру.

— Сам выберусь, — глухо отозвался он снизу. — Идите, догоню.

Поднимался Костя не спеша. По лицу и за ворот катились холодные капельки тающего снега. Щека все еще горела от случайного прикосновения тугих и горячих Ириных губ.

«Ерунда какая-то получается, — думал Костя, потирая ладонью щеку. — Она, наверное, ничего и не заметила…»

Было уже совсем темно, когда, вытянувшись в ровную цепочку, лыжники шли по направлению к городу.

Они забрались на вершину древнего могильного холма. Отсюда, с высоты, вечерний город был особенно красив. Тысячи уличных фонарей мерцали звездами, отбрасывая острые золотые шпили в черно-синее небо. Что-то торжественное и манящее было в игре света. Лыжники стояли молча, как зачарованные. Только один Костя как бы не замечал окружающей красоты. Он сидел над самым обрывом развороченной древней могилы.

— Гоша, а когда разрыли этот курган? — тихо спросил он.

— В прошлом году. А что?

— Такую легенду погубили.

— Легенду? Какую легенду? — живо заинтересовалась Ира и подошла к Рябчикову.

— Была такая. О большой любви легенда. Дед мне еще в детстве рассказывал ее. На всю жизнь запомнилась.

— О любви? Это очень интересно. Расскажите, — попросила Ира.

— Да нет, не к месту как-то, да и не ко времени, — нетвердо отказался Костя. — Как-нибудь в другой раз.

— Нет, только сейчас. Я такая нетерпеливая, что не уйду отсюда, пока не услышу легенду. Ребята! — крикнула Ира. — Идите сюда. Сейчас нам Рябчиков что-то расскажет.

Бесцеремонность Иры задела Костю. Он решил отказаться, но тут же почему-то передумал.

— Ну что ж, можно и рассказать. Только, если собьюсь, строго не судите.

— Да ладно, не набивай себе цену, голубок, валяй, — подзадорил Гоша, присаживаясь рядом.

— Коль так — не буду, — с напускной серьезностью возразил Костя.

— Не люблю уросливых мальчишек, — как бы между прочим заметила Ира.

В голосе ее Костя услышал те же нотки, что звучали при произношении слова «трус» на автобусной остановке.

«Заноза, — подумал он. — Назло бы молчать».

— Ладно, — сказал он, — слушайте.

Немного помолчав, словно припоминая первые слова, Костя тихо вполголоса начал:

— Еще задолго до того, когда здесь поселился Тимофей Невежин[1], на этом самом месте, где мы сидим, луна кривая, как меч турецкий, глядела с неба. Костры дымились. На берегу Тобола в коврах богатых в шатре Кучума скучала Зара. Сердце юной искало друга. И в это время пред ханом грозным встал пленник смелый, красавец русский. Тряхнул кудрями, расправил плечи и молвил гордо: «Принять готов я смерть этой грудью, но на колени не упаду я. Просить не буду о даре жизни, хотя люблю жизнь, как сын Отчизну».

Глаза Кучума налились злобой, огнем блеснули. Девица Зара, вспылав любовью, с мольбою в сердце пред ханом пала и, задыхаясь, взмолилась слезно: «Отец любимый! Хотя по крови он мне далекий, его люблю я! Пусть будет старшим он братом добрым. Оставь нам жизнь, тебя прошу я!»

Еще сильнее гнев хана вспыхнул. Рука дрожала… Он замахнулся, но не ударил, глаза прищурил и рассмеялся: «Ну что ж, велю я быть вам вместе. Не с братом старшим, а с мужем верным, я поселю вас в шатре богатом. Живых оставлю в сырой могиле. И тройку борзых, что ветер в поле догнать не в силах, вам подарю я коней ретивых». Светило солнце, луна менялась: то серп, то полукруг, то шар. Орде покорной хватало дела. А хан…

Туманным утром, откинув полог, в шатре сидел он и взором тяжким смотрел, как в небо вершиной острой политый потом растет курган.

Земля стонала. Плач Зары юной был слышен долго. Ни злые вьюги, сухие ветры не осушили тех слез потоки.

Во тьме глубокой проспал и богатырь дней сорок долгих. На сорок первый он пробудился, расправил плечи, тряхнул кудрями и ровно в полночь (сам хан свидетель), как тройка-ветер за горы Камень летела вихрем, покинув склеп.

В карете легкой, держась за друга, умчалась Зара…

Прошли века.

К Тоболу снова вернулся воин красавец русский, и не один — с дружиной-другом. И хан жестокий, завыв по-волчьи, покинул степи, ушел в пустыни. А холм высокий, курган-могила, стоит и ныне. Ни вешний кипень, дождей потоки не смоют память рожденья дружбы!..

Костя замолчал. Перед глазами друзей по-прежнему сиял в огнях родной город. Гоша достал из кармана портсигар, постучал по нему папиросой и задумчиво сказал:

— Да… Ну а дальше?

— Дальше мне дед не рассказал, не знаю, — ответил Костя.

Он посмотрел на Иру, неподвижно сидевшую рядом. Взгляд девушки был устремлен куда-то в темноту ночи, словно в глубину веков.

За долиной Тобола, из-за бора, на черный, густо засеянный звездами небосклон, выплыла луна, круглая, рыжая, как каравай с подпалинами. Снег на лугу заблестел голубыми, холодными искрами.

— А дальше нам пора домой, — неожиданно вскочив, заявила Ира и, взмахнув палками, как крыльями, первая скатилась с кургана.

Рябчиков устроился в одной комнате с Гошей и Олегом.

Разные мысли роились у него в голове. Да и было о чем подумать. Приближалось к осуществлению то, о чем столько мечтал в армии. Пока никому ни слова. Пусть узнают, что и танкистом Костя не забывал о заводе. «Подготовлюсь незаметно, а потом… А что, если я где-то не додумал, просчитался? — спросил себя Костя, и неприятный холодок пробежал по телу. — Тогда…»

Перед Рябчиковым сразу же встали колючие, с искорками, черные глаза Иры. Они смотрели на него в упор и строго. «К черту, — выругался про себя Костя. — Ошибки быть не может. Все продумано и передумано сотни раз. Странно… почему я о ней так часто вспоминаю? Чушь какая-то получается. Дались мне эти глаза!»

Костя старался отвлечься, но глаза Иры, то строгие, то теплые и ласковые, не исчезали…

Поднимался Рябчиков рано. Едва-едва синее утро заглядывало в окно, он уже был на ногах. Не дожидаясь товарищей, он одевался и шел на завод. На западной половине неба еще горели яркие зимние звезды, но восточный край был уже чист, бледно-синий, словно ледяной. Оттуда дул холодный ветер. Снег под ногами скрипел тонко, певуче.

В цехе тихо. Привычному к армейской чистоте, Косте сразу бросались в глаза раскиданные в проходах детали, белые крючки окурков, клочья промасленной пакли. «Как два года назад, — удивлялся Костя. — Если судить по доске показателей, то и работают друзья ни шатко, ни валко. Жизнь будто мимо проходит».

Но в напряженной работе он скоро забыл и о разбросанных деталях, и об окурках, и о промасленной пакле. Забыл даже о том, что ему, как вновь прибывшему комсомольцу, полагается стать на комсомольский учет. Напомнила ему об этом сама Кудряшова.

— Пора бы… — сказала она улыбаясь.

— Сам знаю, давно пора, но, по правде говоря, закрутился как-то и совсем забыл.

— Бывает, — сухо подтвердила Ира.

В красном уголке она предложила ему стул, а сама, перекинув за спину косу, села за стол.

— Как тебе понравилась наша бригада? — спросила она, просматривая Костин комсомольский билет.

— Что ж… бригада как бригада. Только…

— Что только?

— Да так, ничего.

— Не перевариваю загадок. Если начал говорить, говори до конца, — все так же сухо, не отрываясь от комсомольского билета, сказала Ира.

Костя приглядывался к Ире и никак не мог понять, что она за человек. То не в меру общительная, смеется громко и весело, то какая-то надменная, строгая — не подступись.

— Если говорить откровенно, то не нравятся мне наши дела. Мертвечина, — в тон Иры сухо ответил Костя. — Месяц вот работаю здесь и не пойму, в чем дело. На других заводах такие дела разворачиваются, что сердце радуется. Ехал из армии, думал: и на нашем заводе жить по-новому стали, а тут — тишь да гладь… Да что тебе говорить, сама видишь.

На смуглых щеках Иры выступил румянец. Руки машинально перекинули через плечо на грудь косу и начали перебирать ее. Все сказанное Костей она восприняла, как обвинение, предъявленное ей лично.

— Да разве с нашими что сделаешь? — с обидой сказала она. — Я сколько говорила, а толку? Гоша дальше плана ничего не видит.

Ира с минуту помолчала. Тонкие брови ее то и дело сбегались к переносице.

— На слова все горазды. А вот взяться самим за дело — вас нет.

— При чем тут «вас»? Я человек новый. Впрочем, извини меня, что тебя огорчил. Не надо принимать все это на свой счет.

…По пути к дому Костя заглянул в библиотеку и набрал там книг по токарному делу.

Погода к вечеру изменилась, потеплела. Небо затянуло низкими серыми тучами. Редкие крупные снежинки тихо кружились в воздухе.

Недалеко от общежития детвора шумной ватажкой утюжила животами ледяную горку. Рядом с горкой, точно большая сахарная голова, на четырех ножках стояла снежная «космическая ракета». На вершине конуса весело плескался маленький красный флажок.

Мальчишки, перебивая друг друга, громко спорили за место в ракете. В стороне от них, широко раскрывая розовый ротик, плакала девочка-дошкольница в белой меховой шубке. Ей наотрез отказали в полете.

— Не реви, — убеждал ее весь вывалявшийся в снегу мальчик, сам похожий на снежную ракету. — Все равно не возьмем. Ты ж девчонка, да и маленькая еще.

Костя остановился около горластых «космонавтов», улыбнулся. Вспомнилось свое детство. Другие игры увлекали тогда ребят. Больше в Чапая да в Александра Матросова играли. Время было такое. Подвиги героев воины, как эхо, откликались в мальчишеских сердцах. Неиссякаемая детская фантазия окрашивала эти подвиги ореолом романтики.

Олега и Гошу Костя застал дома. Он положил свои книги на стол, разделся. Потом достал из тумбочки толстую с коричневыми корочками тетрадь.

— Учебнички? — указал Гоша глазами на стопку книг. — Опять в институт думаешь? Давай, давай, голубок. Дали один раз по зубам, еще захотелось.

— Хочу снова попытать счастья, — раскрывая книгу, ответил Костя.

— Не пойму, зачем тебе это нужно, орлик. Мы вот с Олегом и без института со своей грамотешкой на жизнь не обижаемся. Аванс — сотняшка. В расчет — еще сотняшку подай, а то и с хвостиком. Ты бы спросил наших итээровцев. Завидуют они нам. Сто, сто двадцать в месяц. Не разбежишься. Вот тебе и институт. Сам кумекай. Стоит ли овчинка выделки?

— Видишь ли, бригадир, разными мерками люди счастье меряют. Кто рублем, кто еще чем-то.

— Э-э-э, снегирек мой, слышали мы эту демагогию, — возразил Гоша. — На каждом собрании одни громкие слова. А я хочу, чтобы у меня кроме честности и в кармане кое-что было. Правильно я говорю, Олег?

— Правильно, — кивком головы подтвердил Чайка.

— Ты бы лучше о разряде подумал, жуланчик мой, — продолжал Гоша. — Разряд — это деньги.

— А я и о разряде думаю, — ответил Костя. — Только не из-за денег.

Гоша улыбнулся, подмигнул Олегу и, откинувшись на подушку, открыл томик в голубой обложке, но через минуту снова захлопнул его и сказал разочарованно:

— Чертовски скучная книга сегодня.

— А ты придумай что-нибудь повеселее, — посоветовал Костя.

— А что, идея. Вот это идея! Ты на глазах меняешься в лучшую сторону, — оживился Гоша и вскочил с кровати. — Я сбегаю. Вот мои скидочные. — Он быстро выдернул из кармана пиджака рубль и бросил его на стол.

— Да нет, я о другом, — засмеялся Костя. — А ты, Гошка, все такой же.

— Как о другом?

— Да так. Посмотрел я сейчас на ребятишек. Ракету построили, на Луну собрались. По-своему, по-детски в ногу идут со временем, а у нас в бригаде я ничего подобного не заметил.

— Вас не понял, рябчик мой. Что вы хотите сказать своим умным словом? — настороженно посмотрел Гоша на Костю.

— Хочу напомнить, что народ коммунизм строит, а некоторые товарищи об этом забыли.

— Это ты брось! — сразу вскипел Гоша. — Мы вкалываем не хуже других. Ты смотрел на доску показателей? Норма!

— Норма, — усмехнулся Костя и неожиданно для Гоши повысил голос: — На норме, браток, далеко не уедешь! Или ты думаешь, что за тебя все сделает кто-то другой? Преподнесет тебе коммунизм готовенький, завернутый в целлофан и перевязанный голубой ленточкой? Да?

— Ты слышишь?! — глянул Гоша на безучастного к разговору Чайку. — Ты слышишь, Олег? Он учить нас приехал. Я окончательно отказываюсь понимать тебя, мой воробушек. На кой черт тебе все это нужно? Пусть о коммунизме думает начальство, ему по штату положено.

— По штату, говоришь? А что ж тебе в таком случае по штату положено?

— Жить красиво и любить красивых девушек. Понял?

Костя улыбнулся.

— А ты заработал эту красивую жизнь? — спокойно спросил он.

— Заработал. Каждый день выдаю норму. Не сознательностью живу, а вот этими руками. А от тебя, между прочим, пока слышу одну демагогию. Ты бы лучше показал на деле, как коммунизм строить надо, а не на словах. — Гоша ухмыльнулся и глянул на Чайку. — А на деле я что-то не заметил в твоей работе, говоря по-школярски, особого усердия. Девяносто процентов задания только. Как Машенька. Правда, Олег?

— И покажу! — обиделся Костя. — А первыми днями глаза не коли. Я два года к станку не подходил.

— Посмотрим. Только не горячись. Я ведь с тобой как с другом. Советую.

Собрание началось спокойно. На заднем ряду кто-то курил, кто-то тихо переговаривался. Председательствовала Ира. После смены она успела сбегать домой и переодеться в коричневое платье с белым кружевным воротничком, как у школьницы. Костя про себя отметил, что в этом платье Ира выглядит совсем девчонкой.

Ира коротко рассказала о роли комсомола в решении больших задач, стоящих перед заводом.

— Читаешь газеты и диву даешься, сколько хороших дел начала молодежь на других заводах, — говорила она. — А у нас… Мы даже на свои обязательства смотрим несерьезно. Обязательства берем, но выполнять их забываем. Одни громкие слова. Нечего греха таить, многие наши ребята любят «козла гонять», перекур лишний раз сделать, обеденный перерыв удлинить минут на двадцать, тридцать. Сколько бы дополнительных деталей мы могли дать только в это потерянное время! А мы считаем такие порядки нормальными. Стыдно, товарищи!

— А ты нас не стыди! Чужой хлеб не едим!

— Своим умом живем.

— И в долгу не останемся!

Посыпались голоса с разных мест. Ира попыталась успокоить комсомольцев, постучала карандашом по пустому графину, но ее не слушали.

— А что, правильно она говорит! — гудел бас с задних рядов.

— Нет, не правильно!

— Конечно, правильно! Лежа работаем.

Костя смотрел на часто меняющееся лицо Иры, то хмурое, то удивленное, и слушал эту разноголосицу. Он с радостью отметил, что не все ребята безразлично относятся к жизни своего коллектива. После короткого колебания крикнул:

— Дайте мне слово! — и поднял руку, оголенную до локтя.

Заметили не сразу. Рядом сидящие зашумели:

— Да тише вы, черти! Дайте высказаться Рябчикову! Новый человек, может быть, что и дельное скажет.

Шум оборвался. Постучав для порядка еще раз по пустому графину, Ира посмотрела на Костю, улыбнулась.

— Говори, Рябчиков.

— А у меня речи не будет. — Костя покраснел. Это было его первое выступление на цеховом комсомольском собрании. Быстро преодолев волнение, он уже твердо добавил: — У меня только обещание. Обязуюсь давать ежедневно не менее ста десяти процентов сменного задания и вызываю на соревнование других ребят нашего цеха. Вот Гошу, Олега, Машеньку. Одним словом, всех комсомольцев.

Корнеев соскочил с места, долго и удивленно, при общем молчании, смотрел на Костю, потом неожиданно и громко расхохотался. Засмеялись и другие.

— Нет, ребята, Костя шутит, — сказал он. — А я-то, по простоте своей душевной, всерьез принял.

Неожиданный смех и то, что бригадир превратил в шутку его выступление, обожгли Костю. С вызовом он крикнул:

— А вот и не шучу! Если трусишь, нечего тут хвостом крутить!

— Кто? Я трушу?! — задетый Гоша ощетинился, но тут же снова осклабился простодушной улыбкой. — Мне, если хочешь знать, с тобой соревноваться неудобно. Токаришка ты без году неделя. Ты уж лучше вон с Машенькой соревнуйся.

— Корнеев, не юли, — вмешалась Ира. — Отвечай прямо: принимаешь или ремнем слабо подтянут?

В рядах недружно хихикнули. Гоша не понял кто, и отнес эту насмешку членам соседней бригады.

— Смеяться, конечно, можно, — тихо сказал он, отыскивая глазами насмешников. — Ученые даже говорят, что смех полезен, вроде курорта. Но… хорошо смеяться тому, кто смеется последним. Это Гоша Корнеев вам говорит! Запомните! Товарищи! — обратился он к своей бригаде, разместившейся в правом углу зала. — Неужели мы допустим, чтобы над нами вот так хихикали? Нет! Мы еще посмотрим, кто слабо ремешком подтянут. Мы еще покажем, кто лежа, а кто стоя работает. Правильно я говорю, хлопцы?

— Правильно! — хором отозвались комсомольцы.

— То-то, Рябчик мой. Держись теперь! — Гоша погрозил пальцем Косте и опустился на стул.

— А у меня еще есть обещание, — продолжал Костя, когда шум немного стих. — До конца года я обязуюсь внести не менее двух рацпредложений и за счет этого вложить в комсомольскую копилку не менее пятнадцати тысяч рублей.

Голос Кости потонул в шумной дроби аплодисментов.

…На следующее утро вся бригада Гоши Корнеева явилась на смену на тридцать минут раньше времени. Без уговору все собрались у нарядной, и снова возник разговор о соревновании. Получилось как бы продолжение вчерашнего собрания. Все волновались, но больше всех волновался Костя. И не без основания. Он прекрасно понимал, что его опыт работы не так богат, как у остальных, и что борьба будет нелегкой. В то же время он втайне ликовал. Сюрприз, о котором скоро все узнают, подтвердит, что Рябчиков не бросает слов на ветер.

День был напряженным. Костя не заметил, как проскочила смена. Казалось, что совсем недавно приступил к работе, а на цеховых часах уже четыре. Ира и Маша спешили к нормировочной. Косте тоже не терпелось поскорее узнать результаты дня, но, честно говоря, он немножко струсил и задержался у станка. «А вдруг не выполнил обязательства?»

Успокоила Машенька. Цокая высокими каблучками по цементу, поправляя на ходу выбившуюся из-под платка «Я потеряла гребешок», она подбежала к Рябчикову и радостно сообщила:

— Сто пять процентов, Костенька. У меня тоже сто. Как получилось и сама не знаю. Не помню, как работала. Больше всех, конечно, Олег — сто двадцать.

После очистки рабочих мест и проходов Ира громко объявила:

— Есть предложение, товарищи, отметить первую победу коллективным походом в кино. Нет возражений?

…Через неделю на заводской Доске почета появились первые портреты отличников-производственников: Олега Чайки и Гоши Корнеева. Они ежедневно давали по сто двадцать, сто тридцать процентов плана. Костя радовался успехам и целые вечера напролет просиживал над учебниками, готовясь к экзамену на повышенный производственный разряд. Много времени у него отнимало и изобретение, от которого он не отступал и в которое верил. Иногда ему хотелось пойти вместе со всеми в кино, в театр, но в последнюю минуту отдых откладывал «на потом».

— Что это, Костенька, все один да один? — однажды вечером спросила его Машенька, заглянув к ним в комнату. — Все пошли в кино, а ты как рак-отшельник. Ребята говорят, что девчат боишься. Это правда, Костенька?

Костя улыбнулся.

— Завтра на пятый сдаю, Машенька. Признаться, немного побаиваюсь, так что зубрить приходится.

— Правда?! Вот не знала. — Глаза Машеньки вспыхнули радостью, но тут же потухли. — А я уже три года работаю и все на третьем, — обиженным тоном, точно жалуясь, сообщила она. — Чертежи проклятые мучают.

— А ты подучись.

— Куда мне! Я уже все забыла. Как окончила семь классов, книжку в руки не брала. Разве только про любовь.

Машенька поставила локти на стол и подперла кулачками кругленький подбородок, задумалась.

— А ты все-таки попробуй получиться, — снова посоветовал Костя. — Я тебе серьезно говорю. Может быть, и чертежи легче пойдут. Давай-ка с будущего года в вечернюю школу.

— Ладно. Подумаю. Ой, засиделась я с тобой, Костенька. — Она взглянула на часы, вскочила. — Пойду дочитывать «Замужество Татьяны Беловой». Ох и книжка! И любовь какая! Уж больно трагедийная… Прямо плакать хочется.

Олег слыл на заводе девичьим баловнем. Ему ничего не стоило при первой же встрече объясниться девушке в любви, а на второй день забыть об этом. И тем не менее он пользовался неизменным успехом среди заводских красавиц. Он совершенно не обратил внимания на появившуюся в их бригаде угловатую девчонку с черными блестящими глазами, Иру Кудряшову. Но не прошло и года, как Ира расцвела и превратилась в статную красивую девушку. И эта перемена для Олега не осталась незамеченной. Ира словно пряталась от его ищущего взгляда. Но однажды он ее все же «открыл» и, уверенный в успехе, в тот же день решил объясниться. Однако очень быстро переменил свое решение. Он вскоре убедился, что Ира — неприступная, гордая, действительно достойная девушка и с объяснениями торопиться не стоит.

Наступили бессонные ночи. Сколько ни ругал себя Олег, отношения между ним и Ирой внешне оставались прежними.

Так тянулось до появления в бригаде Рябчикова. Восхищенный взгляд Кости, прикованный к Ире, Олег уловил в первый же вечер встречи и решил во что бы то ни стало дела дальше не откладывать.

В цехе он подошел к Ире и предложил:

— Фильм интересный сегодня, пойдем?

Ира согласилась.

Места их были в последнем ряду, но Олег сидел смирно, не приставал к Ире со своими ухаживаниями, и смиренность позы его даже удивляла.

Когда вышли из зала, он взял Иру под руку, спросил:

— И по какому румбу курс держим?

— К дому. Еще кой-какие дела ожидают.

— Все дела да дела. А я думал прогуляемся так, без дела, как бы между прочим, — бросил Олег.

Ира ничего не ответила.

Вечер стоял тихий и для зауральской зимы теплый. С юга, из-за Тобола, чуть-чуть тянул ветерок. Олег осторожно прижал к себе локоть девушки и почувствовал, как мелко-мелко задрожала ее рука. Ира не отстранялась.

— У тебя какая-то неприятность?

— Почему ты так решил? — вопросом ответила Ира.

— Молчишь все.

— Говори, я слушаю.

— Знаешь, Ира, давно собираюсь поговорить с тобой, да все как-то попутный ветер не дует, — запинаясь, нерешительно начал Олег и взял руку девушки в свою широкую ладонь.

Ира насторожилась. Она уже раньше замечала, что моряк к ней относится не так, как ко всем. При разговоре бывал грубоват, но за этой напускной грубостью чувствовалось что-то другое. И вот это другое сейчас должно выясниться. Любопытство и страх овладели Ирой. Она ждала, что скажет Олег, но тот снова почему-то замолчал. Широко открытыми синими глазами он смотрел ей в лицо и молчал.

— Ты, кажется, хотел мне что-то сказать?.. — нарушила молчание Ира.

— Ира… Якорь в своем сердце я чувствую. Ты его бросила, — чуть слышно сказал Олег.

Ире вдруг стало смешно. Как высокопарно! Как глупо…

— Никуда и ничего я не бросала, — смеясь, ответила она. — И вообще я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ира… Ну, как же… Вот здесь ты у меня. — Олег стукнул себя ладонью по широкой груди. — Понимаешь, не могу без тебя.

Он попытался привлечь Иру к себе, но она резко отстранилась и, высвободив свою руку, быстро пошла к дому.

— Ира? — негромко позвал Олег. — Ира, ну постой же.

Ира не ответила. Силуэт ее быстро таял в темноте. Для самоуверенного, привыкшего к легким победам моряка поведение Иры показалось оскорбительным. Еще бы! Он не знал такого случая, чтобы девушки от него убегали… Любая считала за счастье познакомиться с ним, а тут — нате вам, фортели выкидывает. Гордячка! Нет, он не отступит…

Олег догнал Иру у калитки. Взяв за плечи, он резко повернул ее лицом к себе. В больших черных глазах девушки отражался испуг. Олег потянулся к лицу Иры, но она неожиданно выскользнула из рук и в ту же минуту оказалась по другой стороне скрипучей калитки.

— Ира…

— До свидания, Олег! — донесся из-за калитки голос.

Олег открыл калитку.

— До свидания, Олег, — уже с крыльца повторила Ира и хлопнула дверью.

— Черт, а не девчонка! — вполголоса выругался Олег. — Но мне такие начинают нравиться…

Сунув руки глубоко в карманы бушлата, он раскачивающейся походкой неторопливо зашагал в общежитие.

Гоша уже спал, а Костя все штудировал курс токарного дела.

— Эх, стаканчик бы рому сейчас… — с хрустом потянулся Олег. — Такой штормяга в груди разыгрался, борта разворачивает.

Костя промолчал.

Субботняя короткая смена для Кости пролетела незаметно. Вечером квалифицированная комиссия собралась прямо в цехе. Парни и девушки, сдавшие экзамен на повышенный разряд, стайкой толпились в стороне.

У Кости чуть-чуть дрожали руки. «Как мальчишка», — пренебрежительно подумал он о себе и спрятал руки в карманах брюк.

А через час об этих волнениях он уже вспоминал, как о давно минувших и смешных переживаниях.

— Ты понимаешь, страшновато почему-то было, — делился он своими впечатлениями с Машенькой. — Так и думал — засыплюсь.

— А я знала, что сдашь. Такие тупицы сдают… — сказала Машенька. — А ты же у нас — академик!

— Я вижу, ты тоже что-то зубришь? — спросил Костя, беря учебник геометрии из рук Машеньки.

— Каждый день по два часа занимаюсь. В восьмой класс готовлюсь. Все ушли на каток, а я вот дома…

— Пожалуй, и я на каток двину, — неожиданно заявил Костя.

Машенька хорошо знала, что он совершенно не умел держаться на коньках, и ее рассмешило такое решение.

— Костенька, — спросила она, хитро прищуривая глаза, — что же будешь ты там делать?

— Кататься, Кнопочка, кататься. — Костя тряхнул Машеньку, взяв ее за плечи, и побежал переодеваться.

…Из больших серебристых репродукторов, установленных на четырех столбах по углам заводского стадиона, лилась музыка. По гладкому, как зеркало, ледяному полю легко и красиво скользили конькобежцы. Костя сразу отыскал глазами Иру. Она каталась одна, заложив за спину руки. Голова прикрыта ярким красным шарфиком, не туго стянутым в узел на подбородке. Он направился к ней, но тут же раздумал и остановился у обочины, ожидая, когда Ира, обойдя круг, приблизится к нему.

Ира, увидев Костю, круто свернула с дорожки, спросила:

— Ну, как?

Костя показал пять растопыренных пальцев. Ему хотелось, чтобы Ира сейчас же бросилась навстречу, схватила его за руки и начала их радостно трясти, расспрашивая об экзаменах. Но ничего этого не случилось. Всего лишь сказала:

— Поздравляю, Рябчиков.

Она была чем-то недовольна. Это Костя заметил сразу по ее рассеянному взгляду.

— А я рассчитывал на твою помощь. Думал, что ты поучишь меня кататься на коньках, — осторожно сказал Костя. — Пришел вот, но… тебе, кажется, это не улыбается.

— Нет, нет, что ты!.. — спохватилась Ира. — Надевай коньки.

На катке они пробыли около часа и вместе со всеми возвращались домой. У Иры настроение не налаживалось, и как ни старались девушки ее расшевелить, ничего не получалось.

Гурьбой зашли в общежитие. Дома была одна Машенька. Она сидела за столом, забравшись с ногами на стул, и внимательно рассматривала журнал мод.

— Так-то ты готовишься в восьмой класс, — сказала соседка по койке, склоняясь над столом. — Вот уж не знала, что геометрию можно учить по журналу мод.

— Ой, девочки! — сцепив ладони, воскликнула Машенька. — Знаете, что я придумала? Сидела учила, учила и придумала. Вот смотрите. Красиво? А? — маленький пальчик Машеньки ткнулся в рисунок, изображающий женщину в рабочей форме. — Мы на производстве одну треть своей жизни проводим. Там и женихов себе выбираем… А как мы в цехе появляемся? Даже ребят стыдно. — Понизив голос и прищурив глаза, Машенька заговорщически зашептала:

— Давайте всей бригадой сошьем одинаковую форму. Во получится! — Машенька выставила большой палец. — Девчата из других бригад от зависти завизжат.

Заговорщический тон и прищуренные глаза Машеньки подействовали на подруг. Все окружили стол и начали рассматривать фасоны. Разгорелся шумный спор. В конце концов общее одобрение получили три модели.

— Девчонки! Ну, зачем три? Нам же один нужен, — застонала Машенька. — Ира, а ты что молчишь? Ты не согласна, да?

Ира сидела в стороне тихая, задумчивая и, казалось, ко всему безразличная.

— Я, девочки, согласна с вами, — отозвалась она. — Только надо подобрать что-то потемнее, чтобы не маркое было. Станки-то у нас сами знаете какие.

— А мы и станки перекрасим, — выкрикнула Машенька. — Правда, девчонки?! Почему другие могут, а мы нет? Завтра же Ира пойдет к снабженцам и договорится о краске. Правда, Ира? — И, не дождавшись ответа, Машенька воинственно добавила: — Пусть только попробуют отказать!

Разговор о новой, модной форме так увлек девушек, что, забыв обо всем на свете, они побежали во все комнаты собирать журналы мод, чтобы другие не перехватили их идею.

А Ира, простившись, ушла домой и дома, не раздеваясь, прямо в пальто, плюхнулась на кровать.

«Неужели все… Я ведь люблю его. И давно люблю. Только боялась себе признаться в этом…»

Она решила сама объясниться с Олегом.

В домик лесника грузовик с охотниками прибыл рано, часа за два до восхода солнца. Продрогшие, они плотным кольцом обступили раскрасневшуюся буржуйку и просидели бы так до утра, если бы хозяин не напомнил о цели приезда.

— Пора, — коротко сказал он и сам первым вышел из домика.

Волшебен зимний лес, особенно в предрассветную пору. Тонкие, заиндевевшие сучья. Голубые стволы берез. Ничто здесь не шелохнется, ничто не нарушит безмолвия… Но вот начинает еле-еле заметно сереть, и лес медленно пробуждается. Ухо уловило тонкий, чуть слышный хруст. Это зайчишка гложет осиновую кору, торопится, чтобы, затемно насытившись, на весь день спрятаться на лежку. А может быть, лесной богатырь-лось неосторожно зацепился своими рогами за гнилую ветку…

Скоро на восточной половине неба заря суриком закрасила звезды. Покатилась ровная, сухая дробь: пестрый и яркий, как акварель, неугомонный трудяга-дятел принялся добывать себе пищу.

Охотники еще сидят у костра. Слишком темно, чтобы в предутренней мгле на снегу разглядеть беляка. Лесник, прикурив от уголька, дает последние наставления:

— Самостоятельно мест не менять. Где посажу, тут и замри. Всякая зверушка чуткая, далеко слышит. Бить токмо косого. Не ровен час, лось наскочит — не трожь. Редкое животное в наших местах, беречь надо. Здесь, неподалеку, я лосиху с сосунком примечал. Малыш не нормального, осеннего отела. Смешной такой, глупенький. — Лесник тепло улыбнулся, шевельнул палкой костер. Каскад искр взметнулся кверху.

— Боже сохрани, кто тронет, — еще раз предупредил он и, вытянув из мохнатого воротника голову, вгляделся в лес.

— Пожалуй, пора. Пока расходимся по номерам, как раз будет, совсем развиднеется.

Колок обходили молча, стороной, чтобы не потревожить его обитателей раньше времени. Через несколько минут все были на местах.

Начался гон. Лесник, давая знать засаде, что он уже в работе, два раза коротко свистнул. Его свист несколько раз перепело эхо птичьими голосами, и опять все смолкло. Костя замер, прижавшись к березе, насторожился. Но вот сигнал повторился, и в лесу вдруг что-то тяжело ухнуло, зашлепало, засвистело. Костя пристально вгляделся в голубую утреннюю даль, усаженную частоколом берез, но ничего не увидел. Неожиданно над головой, рассекая плотный холодный воздух сильными крыльями, промчался черный, с отливом синевы, косач. Костя взметнул стволы ружья. Поздно. Косач, уже скрылся за вершинами деревьев. Легкое постукивание и посвистывание загонщика все приближалось и приближалось. От напряжения глаза у Кости начало резать, он прищурился, и вдруг… недалеко, один за другим, по лесу раскатились два выстрела. Скоро среди берез показался и лесник на маленькой мохнатой кобылке. Из ноздрей у нее вырывались клубы пара, а длинная шерсть на боках седела инеем. Еще издали лесник крикнул:

— Ну, как?

— Пару положил, — донесся до Кости голос Олега.

Олег густо дымил папиросой, когда к нему подошли охотники.

Поглаживая белые шубки зайцев, лежащих у пенька, Костя без зависти заметил:

— А ведь правду говорят: на ловца и зверь бежит.

— Конечно, правду. Народ всегда правду говорит, — отозвался лесник и, обращаясь к Олегу, с хитрой улыбкой добавил:

— У тебя, парень, счастливая родинка на животе имеется.

— При чем тут родинка? — удивленно спросил Гоша.

— Э-э-э, не говори, сынок. Слушок ходит, что бывают такие родинки, которые на зверушку притягательную силу имеют. Мне вот отец сразу сказал, как только принял из поповских рук после крещения. Нет, говорит, это не охотник. Ни единого сучочка на животе. И вправду, как в воду смотрел. Всякая живность меня сторонится. Если другой раз по оплошности и набежит кто, так все равно зря — промажу.

Лесник улыбнулся, посмотрел на Костю маленькими, хитрыми глазами, продолжал:

— Однажды даже косой обиделся. Горе у него какое-то приключилось, что ли. Грустный идет такой, лапкой глаза вытирает и прямехонько на меня. Подходит, этак шагов на двадцать, я бац. И что вы думаете, убил? Нет! Увидев меня, заяц сначала остановился в раздумье, потом прыг ко мне и шепчет прямо на ухо: «Убей, пожалуйста, охотничек. Жизнь для меня не жизнь стала, хуже смерти. Зайчиха изменила». Я было опешил от странного желания, но, поразмыслив, ответил:

— Ну что ж, так и быть, садись вон на тот пенек, убью.

Косой отковылял этак шагов на десять, вскарабкался на пенек, я приложился, бац… и опять мимо. Аж глаза на лоб полезли. А заяц обернулся, рожу скорчил, будто рюмку «сучка» хватил, и говорит: «Эх ты, мазила!» Потом плюнул и убежал. Вот оно что значит, родинка-то.

— Ну и здоров же ты, старик, брехать, — сказал Гоша, выслушав рассказ до конца.

— Что ты, парень… — начал было лесник, оскалив прокуренные, ржавые зубы, но махнул рукой. — А впрочем, пора за дело, — серьезно сказал он. — Зимний день короток, как у зайца хвост. Нам нужно успеть еще пяток загонов пройти, чтобы не с пустыми руками домой возвращаться. Иначе нас просмеют насквозь.

Солнце взошло красное, большое и холодное. Снег заискрился россыпью алмазов. Лес изменился. Деревья бросили синие тени, разграфив землю на прямые, длинные полосы. На соседней с Олегом березе краснобокими яблоками развесились тупоносые снегири. Они о чем-то бойко разговаривали между собой, прыгая с ветки на ветку. Но Олег их не замечал. Его тонкий слух уловил отдаленный, еле слышимый хруст валежника. Хруст постепенно приближался, усиливался, с каждой минутой становился явственнее, отчетливее. Напрягая до боли зрение, Олег все плотнее и плотнее прижимался к старой кряжистой березе. Загонщик не торопился, ехал тихо, изредка легонько постукивая кнутовищем по деревьям.

«И что он там волокется?» — раздраженно подумал Олег и осекся. Прямо на него из чащи вышла лосиха с теленком. Мать вдруг остановилась и, высоко задрав тяжелую горбатую голову, с шумом втянула в себя воздух. Что-то подозрительное было на пути. Лосиха еще раз поводила по сторонам расширенными ноздрями, но не в силах обнаружить опасность продолжала стоять на месте, прикованная страхом. Сосунок тем временем беспечно похаживал около, тыкая мать в живот своей мордочкой.

Олег не дыша поднял ружье. Инстинктивно чувствуя опасность, лосиха обошла детеныша и загородила его своим телом. Олег видел, как малыш все время, смешно оттопыривая нижнюю губу, норовил уцепиться за сосок, но ему это плохо удавалось. Тогда он начинал злиться, крутил головой, топал стройненькими тонкими ножками.

«А ну их всех к черту, этих праведников», — выругался про себя Олег, вспомнив предупреждение лесника, и прицелился. Целился долго, внимательно, выбирая самое уязвимое место. Тихое присвистывание и щелчки хлыстом загонщика приближались. Лосихе хотелось двинуться вперед, но незнакомый запах, струившийся от невидимого и близкого существа, удерживал ее. Беспокоясь о теленке, она стояла в нерешительности, часто вздрагивая измятой шерстью с прилипшими клочками соломы. Добравшись до вымени, сосунок громко, с наслаждением чмокал.

Сухой треск выстрела расколол тишину. Когда рассеялся дым, лосиха уже лежала на снегу. Удар был точен. Лосенок вначале испуганно отскочил, потревоженный незнакомым шумом, но, видя спокойно лежавшую мать, вернулся обратно и, ничего не подозревая, начал розовым шершавым языком облизывать ее неловко откинутую голову. Олег целился снова.

— Стой! — раздался голос подъехавшего лесника.

Лосенок вздрогнул, поднял голову, приготовился к прыжку, но было уже поздно. Второй выстрел Олега уложил и теленка.

— Что же ты делаешь, сукин сын! — загремел бас лесника. — Тебя ведь предупреждали.

— Не удержался, — ответил Олег с сияющей улыбкой. — Да что ты шумишь? Добыча на всех поровну. Я охотник нескаредный. Здесь минимум по сто рублей на нос. За реализацию не беспокойтесь, беру на себя.

— А ну тебя ко всем свиньям собачьим с твоей добычей, — досадно махнул лесник рукой и, быстро вскочив на лошадь, поехал к своему домику.

Охота была сорвана. Костя чувствовал себя неловко и все время прятал глаза от Олега. Проступок товарища безжалостно разрушал то хорошее представление, которое прочно сложилось о нем после первой встречи. Никак не хотелось верить в случившееся. Было больно за Олега и в то же время непонятно, чем вызван этот проступок.

— Поехали в город, — решительно заявил Гоша после затянувшегося тяжелого молчания.

— Может быть, в милицию попутно заедем? — с вызовом глянул Олег сначала на Гошу, потом на Костю.

— В морду тебе заехать надо, — сверкнул глазами Гоша и, закинув на плечо ружье, направился к дому лесника, где ждала машина.

Костя пошел за ним.

Ира ждала конца смены, нетерпеливо поглядывая на большие цеховые часы. Уж очень медленно минутная стрелка обходила свой последний круг… За смену Ира несколько раз отказывалась от своего намерения. Но какой-то другой, внутренний голос настойчиво требовал: «Или сегодня — или никогда». И она снова соглашалась.

Наконец смена кончилась. Наскоро обмахнув тряпкой станок, Ира торопливо направилась к выходу. За проходной рабочие растекались в разные стороны — кто к автобусной остановке, кто домой.

Ира остановилась у газетной витрины и стала ждать Олега. Казалось, что о ее измерении все знают, и на лицах рабочих она искала осуждающие улыбки. Вот прошел Гоша, что-то сказал девчатам, и те покатились со смеху…

«Неужели надо мной? Да где же он?» — нетерпеливо прошептала Ира и замерла. В дверях показался Олег. Хотелось бежать, но ноги не слушались. «Сейчас или никогда», — снова заговорил внутренний голос. Олег шел своим обычным, неторопливым, в развалку шагом. Лицо его было хмурое, даже немного злое. Не заметив Иру, он прошел мимо. «Может быть, в другой раз?..» — нетвердо возразила Ира своему внутреннему голосу. Но ноги уже сами понесли ее за Олегом. Скоро она догнала его, спросила:

— Ты спешишь, Олег?

— Нет. А что?

— Да так… Мне надо поговорить с тобой. Придешь вечером?

Ира почувствовала, как жар опалил ее лицо. Это не осталось не замеченным для Олега, но красивое лицо его было спокойно. Такие напористые девушки, как Ира, если уж решают сделать шаг в жизни, то делают его не оглядываясь. Сейчас выгоднее казаться равнодушным, меньше форсу будет.

— Если время позволит, жди в девять. Я сейчас тороплюсь, извини меня, — сказал Олег и, глянув на часы, пошел.

Ожидания страшно томительны. Ходики уже пробили заветный час, темнота окутала окна, а Олега все нет. «Неужели не придет?»

«Пойду навстречу», — не выдержала Ира и, быстро одевшись, выбежала на улицу.

В палисаднике, в голых сучьях тополей, свистел ветер, на дороге, как живая, струилась поземка. Открыв разгоряченное лицо ветру, Ира шла к общежитию, потом передумала и медленно побрела обратно. У ворот остановилась. «Не пришел. Зачем же он тогда обещал?» Душила обида, хотелось разрыдаться.

— Проходи, Ирочка, проходи в дом, — совсем рядом прозвучал знакомый голос.

Ира обернулась. За спиной стоял Олег.

В этот день на завод Костя пришел в особо приподнятом настроении. С лица его не сходила улыбка. Все готово. «Как к этому отнесется она?» Хотя Костя и не признавался себе, все же где-то в душе сознавал, что Ире должно это быть приятно. Он даже вообразил, как подбежит к нему она, как будет его поздравлять, как увидит себя в ее больших черных зрачках.

Перед началом смены Костя еще и еще раз осмотрел свое приспособление.

«Может быть, все-таки посоветоваться с ребятами? — подумал он. — Да ладно, риск не велик. Зато какой эффект! А что БРИЗ до сих пор не вынес своего заключения, черт с ним… Ну, что ж, начнем?» — спросил себя Костя и смело включил станок. Над заготовкой, точно живые, поднялись две голубые струйки дыма. Втулка одновременно обтачивалась и сверлилась. Готова первая, вторая… пятая деталь.

Станок работал нормально. «Выдержал!» — Костя был счастлив. Серые глаза его горели.

Машенька, работавшая рядом, заметила перемену в лице Рябчикова.

— Ты что это, Костенька, сияешь, как новый гривенник? — спросила она и, глянув на обрабатываемую деталь, удивленно крикнула:

— Ой, Костенька! Придумал! Меня первую научишь, ладно?

И, не дав Рябчикову ответить, она подбежала к нему, затараторила:

— Сегодня же, Костенька, после смены. Ладно? Ой, нет, нет. Сегодня репетиция. Вчера мы договорились готовить концерт для подшефного колхоза. Ну, хорошо, завтра после смены. Договорились? А на репетицию в восемь, не забывай. Придешь?

— Приду, — ответил Костя, и тут случилась беда. Станок вдруг затрясся, затрещал. Костя отскочил, чуть не сбив с ног Машеньку, потом бросился к станку, выключил мотор.

Подбежал Гоша.

— В чем дело?! — крикнул он.

Костя сморщил лоб.

— Понимаешь, не выдержал. Осечка получилась.

Машенька кусала губы. Она чувствовала себя так, как будто была виновницей аварии. Сбежались другие члены бригады.

— Кто тебе разрешил проводить здесь свои фокусы, изобретатель? — возмущался Гоша.

— Сам разрешил, — огрызнулся Костя. И молча начал вскрывать коробку передач.

— Ну, сам и отвечать будешь. А вам тут спектакль, что ли? Почему работу побросали? — Гоша зло посмотрел на столпившихся рабочих и, забрав часть заготовок Рябчикова, понес их к своему станку. То же сделала и Ира.

Кончился рабочий день. Костя посмотрел на поломанную зубчатку. «Перекушу и снова в цех, — решил он. — На репетицию наплевать». У нарядной стояла в сборе вся бригада. Проходя мимо, Костя взглянул на доску показателей и остолбенел. Против его фамилии стояла цифра: сто процентов. Та же самая выработка была у Гоши, Иры и Машеньки, только против фамилии Олега, как всегда, значилась — сто двадцать.

— Поделились, как с нищим! Зачем? — спросил он Гошу. Потом схватил валявшуюся тряпку и стер свою фамилию.

— Проживу без подачек! — выкрикнул Костя и широкими шагами направился к выходу.

— Не горячись, Рябчиков, — спокойно сказала Ира. — Постой. Дело есть.

— Какое еще дело?

Он остановился. Стал против Иры.

— На! Плюнь в лицо. Ну, плюнь же!

— Сумасшедший! — обиделась Ира и отвернулась.

— Ты, Рябчиков, не горячись, — серьезно сказал Гоша. — За такое не только плюнуть в рожу надо, но кое-что и побольше, — он показал кулак. — Сам виноват. О твоем самовольстве мы еще поговорим. А сейчас вот что: бригада решила восстановить станок своими силами не уходя со смены. Завтра станок нам снова понадобится.

— Я, кажется, уже сказал: до сих пор жил без подачек, проживу и дальше.

— А мы не для тебя станок восстановим, не думай, — снова вмешалась Ира. — Не хочешь с нами — иди. Не заплачем.

Костя резко повернулся и быстро вышел из цеха.

Дома, немного успокоившись, он понял, что поступил неправильно, но вернуться к товарищам помешало самолюбие.

На другой день после работы члены бригады Корнеева потянулись в красный уголок. Пришел туда и парторг цеха Анатолий Петрович. «Для подкрепления тяжелую артиллерию пригласили, — подумал Костя. — Ну и пусть. А своего я все равно добьюсь».

…С собрания ушел Костя с выговором.

Домой шли вместе и молча. Позади всех, ссутулясь, шел Рябчиков, заложив в карманы ватника руки. Он понимал, что собрание еще не окончено, оно обязательно продлится дома. У самых дверей общежития Гоша вздохнул:

— Эх, не мешало бы спрыснуть малость итоги дня. — Немного помолчав, добавил: — А с тебя, Рябчик, между прочим, положено. Выручили тебя вчера ребята. Иначе пришлось бы разок расписаться в пустой графе ведомости.

— Если это требование, то я готов, — ответил Костя.

— Да нет, не требование, — словно нехотя отозвался Гоша. — Товарищеское взаимопонимание.

Не заходя домой, Рябчиков сбегал в магазин и тотчас же вернулся с двумя бутылками водки. Поставив их на стол, он сказал Гоше:

— Прошу, бригадир, если обязан большим — говори сразу. Не люблю в должниках ходить.

— Хватит, — ответил Гоша. — Вот вернется Олег, обсудим все в своем кругу, как полагается, по-домашнему. Он, должно быть, скоро вернется. Пошел проводить Кудряшову.

Последние слова Гоши словно кипятком обдали Костю. Захотелось вдруг побыть одному, наедине со своими мыслями. Он уже направился к двери, но в это время в комнату вошел Анатолий Петрович.

— Это по какому случаю запаслись? — спросил парторг.

Ненадолго воцарилось тяжелое молчание.

Гоша стоял растерянный. Костя чуть-чуть покраснел.

— Это я ребятам поставил. За выручку… за станок, — ответил Костя.

Добрые серые глаза Анатолия Петровича смотрели отчужденно.

— Ошибся я в вас, товарищи, — глухо сказал он. — А мне думалось, что по долгу высокой комсомольской сознательности вы поделили между собой показатели… А выходит…

Анатолий Петрович присел на стул. По выражению лица его нельзя было понять, о чем он думает: то ли даст сейчас разнос, то ли все обернется шуткой. Иногда так и бывало. Молчали и ребята, как нашкодившие школьники перед учителем.

Возвратился Олег.

— Ого, — весело сказал он, — здесь ромом пахнет. — И, увидев Анатолия Петровича, с ехидцей добавил: — Это новая рационализация Рябчикова? Что ж, недурно для комсомольца.

Костя метнул на него полный ненависти взгляд.

— Да ты не смотри на меня волком, — продолжал Олег. — Дорого нам обошлась твоя рационализация. На собрании я об этом не говорил, а здесь вот, при парторге, скажу: дорого! Вчера пришлось всех свистать наверх. А, между прочим, каждый из нас день отработал на совесть. Что же получается? Одни комсомольскую копилку создают, а те, что о ней много говорят, — растаскивают. И все почему? Легкой славы ты захотел, Рябчиков. Возмечтался. А слава-то, она как морская волна, в гладкие руки не дается, сквозь пальцы проходит. Ей мозоли подставляй.

— Неправда! — крикнул Костя. — Славы мне не нужно. Я хотел для всех. Как лучше. А станок все равно будет работать по-новому. Добьюсь. Так и знай.

— Я, пожалуй, не соглашусь с тобой, Чайка, — вмешался Анатолий Петрович, — ругали Рябчикова на собрании не за приспособление к станку, а за самовольство. За это и понес он наказание. А цель хорошая, заслуживает одобрения. И я надеюсь, он сделал правильные для себя выводы. — Анатолий Петрович, немного помолчав, добавил: — А вот насчет водки я, признаться, не ожидал.

— Ребята тут ни при чем, Анатолий Петрович, — сказал Костя. — Моя вина, я ее и поправлю.

— О тебе, Рябчиков, я думал иначе, — тихо произнес Анатолий Петрович и посмотрел прищуренными глазами на присмиревшего бригадира. — Ведь ты обидел своих друзей этим своим гостинцем. Так я полагаю?

Гоше показалось, что секретарь смотрит на него в упор, и в замешательстве опустил глаза.

Костя молча взял со стола бутылки, вышел из комнаты и через пару минут вернулся.

— Извините, — сказал он, — больше не повторится.

Олег скинул бушлат, присел к столу.

— Я, Анатолий Петрович, не против хорошей инициативы, — спокойно заговорил он. — Хорошая инициатива как попутный ветерок моряку, но я против того, чтобы ломать станки. Другой раз на аврал не пойду.

— Думаю, что подобный случай в бригаде не повторится. А работу над усовершенствованием станка надо продолжать. Я подскажу в БРИЗе, чтобы вам помогли.

Анатолий Петрович поднялся и перед уходом добавил:

— Нет худа без добра, товарищи. Сам факт, что ваша бригада по собственной инициативе отремонтировала выведенный из строя станок, куда ценнее всего станка. Что получилось? А получилось то, что мы называем коммунистическим принципом: один за всех, все за одного. Как раз то, чему учил нас Владимир Ильич. Это же здорово, товарищи.

Анатолий Петрович попрощался и вышел.

Гоша взглянул на Олега и, презрительно скривив губы, процедил:

— Значит, сухоньким решил выскочить, моряк. Та-а-ак, друг… приятель… А жертв мне не нужно! — крикнул он Косте. — Запомни, мой ученик Рябчик, Корнеев сам умеет за себя постоять. — Измененным певучим голосом добавил: — Извините, извините… Куда дел водку?

— Разбил бутылки и в помойку выбросил.

— Дурак! Да ну вас всех, куриц мокрых, к черту! — Гоша быстро разделся, лег на кровать и с головой укрылся одеялом.

В эту ночь Костя не спал долго. В голове роились, вытесняя одна другую, разные мысли. Казалось, что затея с реконструкцией станка — пустая мечта. Слишком еще мало знаний, чтобы осуществить ее. «Может быть, бросить все и жить как другие? Это проще и легче. Но это значит сдаться? Нет. Хилый ты, Костя, если сдашься. Не по-комсомольски это».

В комнате раздавался ровный, по-детски тихий храп Гоши. Костя глянул на койку Олега. В зубах моряка тусклым, желтым светлячком мигала папироса. «Что-то думает обо мне теперь Ира? Может быть, тоже, что и Олег?»

Олег и Ира свои встречи тщательно держали в тайне. Но об их взаимоотношениях скоро стали поговаривать в бригаде. Рябчикову принесла эту весть Машенька.

Как-то после смены она догнала его и, заглядывая ему в осунувшееся лицо, сказала:

— Не падай духом, Костенька. Не убивайся. Подумаешь, выговор. Снимут. Я в этом уверена. — Она немного помолчала, семеня мелкими шажками рядом, и, тяжело вздохнув, спросила:

— Ты слыхал новость, Костенька?

Рябчиков в недоумении остановился.

— Говорят, что у Олега с Ирой уже далеко зашло.

— Что далеко? — спросил он, лишенный в данную минуту всякого соображения.

— А так, далеко… любовь их зашла. Неужели не понимаешь? Бестолковый какой ты… — затараторила Машенька.

Костя резко повернулся и, не дослушав ее, быстро пошел обратно на завод.

«Чудной какой-то? Это у него от книжек», — объяснила себе бестактность Кости Машенька.

Ира была в красном уголке.

— Это правда? — спросил сразу Костя, строго глядя ей в глаза.

Ира интуитивно поняла, о чем идет речь, и, задетая вопросом, возмутилась:

— Правда! А тебе-то какое дело?

— Эх ты! — по взвинченному лицу его пробежала надменная, презрительная улыбка.

В груди все горело. Хотелось кричать, куда-то идти, что-то делать. Теряя самообладание, он прибежал в общежитие, но, к счастью, Олега не оказалось. Костя мог пойти на все.

Чтобы успокоиться, он переоделся и отправился в город. Неяркий февральский день кончался. По улицам разлились густые сумерки. Звонкая разноголосица, отчетливо слышимая днем, вечером сливалась в приглушенный, монотонный гул. Только группа студентов, встретившаяся Косте, о чем-то весело и громко гоготала. «Счастливчики».

Костя нерешительно толкнул тяжелую дверь ресторана. За одним из столиков сидели двое, как он, молодых парней. Спросив разрешения, Костя присел к ним.

— Садись, садись, кореш. Э-э-э, да я тебя где-то видел, — заговорил рыжий парень, приглядываясь к Косте. — Скажи-ка где?

— Не знаю…

В обширном зале ресторана едкий табачный дым висел над столами плотным туманом. Кругом глухой, монотонный шум. Казалось, что этот тягучий шум течет отовсюду: с расписного потолка, со стен. Косте вдруг захотелось встать и уйти, но к столу уже подошла официантка с карандашом и потрепанным блокнотом в руках.

— Что угодно?

— Двести граммов водки. А закусить — на ваше усмотрение.

— Ого, — вскинул рыжие брови сосед и продолжал начатый разговор с приятелем.

— Хорошая это штука, должно быть, счастье. Как бы так устроить жизнь, чтобы горестей совсем не было. Скажи, кореш, может быть, ты знаешь? — снова обратился к Косте сосед.

«Отец говорил, что счастье везде живет рядом с нами, его только разглядеть надо, — вспомнил Костя. — Но этот не поймет ни черта…»

— Не знаешь? — переспросил захмелевший сосед. — А я тебе скажу. Деньги и девочки — вот счастье.

Костя налил в стакан принесенную официанткой в графине водку и сразу всю выпил. Горькая жидкость перехватила дыхание. Судорожно глотая воздух, он надрывно закашлял, на глазах выступили слезы. Парни рассмеялись.

— Э-э-э, да ты, оказывается, еще сосунок, — брезгливо оттянул губу рыжий. — А туда же…

Костя молчал. В его глазах лица парней стали медленно расплываться, терять ясные очертания.

— Ты что, как туча, приятель? «Физика» того…

— Невесело, потому и того, — отозвался Костя. — А насчет счастья я вот что скажу. Плевал я на твое счастье… Не надо мне такое.

— А какое же твое, скажи?

— А какое — я и сам не знаю.

— Одним словом, сосунок.

Рыжий махнул рукой и снова повел свой разговор громко и весело.

Костя быстро хмелел. Вернулись прежние, невеселые мысли. Он то решался на все плюнуть и пойти домой, то сжимал кулаки, вспоминая Олега. А потом вдруг захотелось поговорить с Ирой начистоту, что называется вывернуть наизнанку душу. Пожалуй, эта мысль крепче других держалась в помутневшем сознании. «Пойду к ней», — решил он, расплатившись с официанткой, и, пошатываясь, вышел на улицу.

Ресторанный гул будто застрял в отяжелевшей голове.

В висках шумело, и освободиться от этого отвратительного шума было невозможно.

…Услышав сильный стук в двери, Ира без пальто выскочила на крыльцо. Навалившись на дощатую стенку сеней, стоял Костя. Из-под шапки торчали всклокоченные светлые волосы.

— Рябчиков, что с тобой? — удивленно спросила Ира.

Костя не ответил. Чужими глазами он смотрел на девушку долго и пристально, как будто видел ее впервые. Потом решительно шагнул вперед и громко сказал:

— Люблю! Понимаешь, люблю! И наплевать мне на моряка. Тебя люблю, Ира, слышишь?

— Что ты говоришь, Костя? Ты пьян?

— Пьян, — согласился Костя. — Потому и пьян, что люблю. Хочешь — докажу? Вот возьму тебя на руки сейчас и понесу по всему городу. Пусть все знают, как умеет любить Рябчиков.

Он тут же хотел привести в исполнение свои слова, но Ира отшатнулась.

— Не смей! Иди спать, Костя, — строго сказала она.

— Не могу, — точно жалуясь, с болью выдавил Костя. — Горит вот здесь. — Он сжал на груди кулак, будто вобрал в руку свое сердце.

— Не могу. Понимаешь, не могу!

— Ну, как хочешь. Можешь стоять здесь сколько тебе угодно.

Ира вошла в дом, стукнула щеколдой.

Оставшись один, Костя присел на крыльцо, опустив на колени тяжелую голову. Снова потекли тягучие и липкие, как смола, мысли. Так, не замечая времени, он просидел до рассвета.

Погода в марте стояла капризная. То по ночам глухо ухали стужи растрескивающимся льдом на Тоболе, то налетали кудлатые метели, да такие, что нельзя было разобраться, где небо, а где земля. То вдруг все стихнет, уляжется, и с полудня потянет сладковатый южный ветерок, выметая из-под карнизов домов на дорогу юрких, взъерошенных воробьишек. Природа готовилась к обновлению. А Костя не замечал этого. Он по-прежнему остро переживал и аварию станка, и выговор, и неудавшуюся свою любовь — к Ире. Замкнулся, похудел. На сухощавом, смуглом лице стали резко выступать скулы. Только в работе находил облегчение, заглушал жгучую боль. С упрямым упорством он целые ночи просиживал над реконструкцией станка. Авария не только не подорвала веру в возможность работать по-новому, но наоборот — сделала его одержимым. А дело вперед не двигалось. «У разведчиков дороги всегда с ухабами», — повторял он любимую поговорку своего бывшего командира и снова рылся в технических справочниках.

И удача пришла. Задача решилась неожиданно и просто. Однажды придя в библиотеку, Костя посмотрел на свою идею с совершенно новых позиций. В гибком воображении тут же возник эскиз. Быстро набросав его на бумаге, Костя заглянул в справочник. Догадка подтвердилась. Для большей убедительности он сверился еще и еще. Результат тот же. «Ура!» — крикнул он и, стукнув кулаком по столу, как сумасшедший, бросился из библиотеки. Еще бы! В одно и то же время производить сразу две операции и в два раза быстрее прежнего. Неудержимое желание поделиться радостью понесло его в общежитие. Дома никого не оказалось. Забежал в комнату девушек. На диване, поджав ноги и подложив под голову книгу, спала Машенька.

— Маша! Маша! Вставай! — затормошил ее Костя.

Но Машенька что-то промычала и повернулась на другой бок.

— Да вставай же ты, чертенок!

— Ой, какой сон перебил… — застонала Машенька. — Теперь уже такого не увидишь.

— Наверно, про любовь?

Протирая кулачком глаза, Машенька тряхнула головой:

— Ну да, тоже скажешь. Снилось, будто мне пятый разряд присвоили. Вот.

Костя рассмеялся.

— Тебе смешно, а я… третий год…

— Теперь присвоят. Это точно я тебе говорю. — Костя схватил Машеньку за руки и посадил ее на диван. — Вот смотри. Теперь станок будет работать. Ты понимаешь, будет! Нашел! Да проснись же, наконец! Где все наши?

— В клубе на репетиции. — Машенька медленно поднялась на ноги, продолжая тереть глаза.

— А ну тебя, — махнул Костя рукой и направился к выходу.

— Постой! — остановила его Машенька. — Ну, как?

— Что как?

— Ах, какой ты, Костенька! Неужели ничего не видишь?

Только теперь Костя заметил на девушке красивый стального цвета комбинезон.

— Все девчата нашего цеха пошили для работы, — продолжала Машенька. — Здорово получилось, правда?

— Чудесно! Как говорится — люкс! — крикнул Костя и побежал в клуб.

Репетиция уже кончилась. Ребята о чем-то громко спорили, сбившись на середине сцены. Только Олег с Ирой сидели в сторонке.

Костя сразу их заметил и остановился в дверях. Что-то холодное, неприятное шевельнулось в груди. В цехе давненько поговаривают о близкой свадьбе, но Костя по-прежнему с болью переживает каждую их встречу. Хотел тут же повернуться и уйти, но кипящая во всем теле радость победы удержала.

— Ребята, — крикнул он, вбегая на сцену, — нашел! Честное слово, нашел! Станок будет работать. Только надо его немного перестроить. Вот смотрите. — И Костя сунул в руки Гоши исчерченный листок бумаги. — Все расчеты я проверил. Если увеличить обороты хотя бы в два раза, сопротивляемость шестерни тоже возрастет. Это же ясно.

Гоша молча рассматривал чертеж.

— Старая песня, — небрежно бросил Олег. — Никто не разрешит нам ломать станки.

— Нет, разрешит, — жестко возразил Гоша, — я, например, верю Рябчикову. Завтра же все дела провернем в БРИЗе.

Подошел Олег. На его красивом лице едва заметно дергались тонкие губы.

— Как хотите, — безразлично сказал он. — Только в случае чего не зовите меня на аврал. Не пойду. — Он вернулся к Ире, что-то шепнул ей, и они вышли из клуба.

…На другой день в седьмой цех особенно часто забегала молодежь из других цехов. Любопытных привлекала не зелень в проходах и не голубые опоры. Нет, к этому они давно привыкли и начали заводить у себя то же самое. Их привлекали девушки.

В своих новых красивых костюмах они были похожи больше на работниц какого-то учреждения, ведающего межпланетными сообщениями, но никак не на токарей и фрезеровщиц. Особенно привлекательна была маленькая Машенька. Чтобы казаться выше, она надела туфли на высоком каблуке и то и дело оглядывала себя.

Только два человека в бригаде к новшеству отнеслись безразлично. Это Костя и Ира. Костя был целиком поглощен реконструкцией станка, а Ира — своими мыслями, которыми не делилась ни с кем, даже с Олегом.

К полудню станок был готов. Осмотрев еще раз все до мелочей, Костя приступил к работе. «Выдержит ли? А вдруг снова провал? Тогда все. Один путь — уйти с завода».

Но на этот раз тревожиться Косте было незачем. Стружки, отливая синевой окалины, текли из-под резцов плотными спиралями. Станок работал нормально. В кладовую уже отвезли первую партию готовых деталей, а через полчаса их у Кости стало в два раза больше. Сложенные штабелем, они горели под стрельчатыми лучами солнца, пробивавшимися через оконную зелень, словно зажженные руками токаря. Глядя на свою продукцию, Костя впервые в жизни испытал совершенно новое, ранее не знакомое ему чувство, благородное чувство выполненного долга. «Вот оно — настоящее счастье».

К концу смены подошла Машенька. Она осторожно тронула за плечо Костю, удивленно поморгала мохнатыми ресницами и, ничего не сказав, удалилась.

Костя остановил станок и задумался: «Зайти или не зайти в нарядную?» Но думать долго не пришлось. Цокая высокими каблуками, как копытцами, о цементный пол, к нему снова бежала Машенька. Она вся сияла восторгом, словно сама совершила необычайный, героический поступок.

— Я знала, что ты добьешься своего, Костенька, — кричала она. — Верила! Ну, честное слово, верила. Поздравляю, Костенька. Знаешь сколько? Сто пятьдесят процентов! За полсмены — сто пятьдесят! Я бы тебя поцеловала, да могут еще подумать… — сказала она и, схватив Рябчикова за руки, потащила в нарядную. Там уже стояла бригада в полном сборе. Торжественно, сдержанным голосом Гоша говорил:

— А что? Завтра же перестроимся. Мы еще покажем, почем сотня гребешков. Триста процентов за смену на-гора. Не баран чихнул. Только, соколик мой, не задирай носа, — сказал он подошедшему Косте. — Завтра же начнем работать по-новому.

— Мы могли бы и жить по-новому, — робко произнес Костя, еще не зная, как к предложению отнесутся товарищи. — У нас все для этого есть. Я об этом давненько думал, да все как-то не решался заговорить.

— Как это?

— Да так. Работаем без брака. Спрашивается: зачем нам приемщики? Что, мы не можем сами гарантировать качество и количество? Можем. Это же ясно, что можем.

— Постой, постой. Тут не ясно, — перебил Костю Гоша. — А кто же зарплату начислять будет?

Костя замялся, глянул на взволнованные лица. Такого вопроса он не ожидал. Выручила Ира. Она стояла в стороне от других, тихая, немного похудевшая, с синими тенями под глазами. Даже большие черные зрачки не светились прежним огоньком.

— Сами будем начислять себе зарплату, — сказала она, — государство нам доверяет.

— Как можно поручиться за всех? — сказал кто-то. — Народ всякий бывает.

— А разве вы не доверяете своим товарищам по бригаде? — вопросом на вопрос ответила Ира. — На других-то заводах люди давно отказались от приемщиков. Да и жить по-новому стали. А мы что? Хуже других?

Ира начала волноваться. Лицо ее вспыхнуло, зажглось прежним ярким румянцем, глаза заискрились.

— Я предлагаю, — закончила дрожащим голосом Ира, — не только отказаться от кладовщиков и приемщиков, а и всю зарплату бригады складывать в один общий котел.

— Как это, в один котел? — почти шепотом спросила Машенька, боясь нарушить установившуюся тишину, но Ира услышала.

— А так, зарплату начислять не по разряду, а всем поровну.

Последними словами комсорг словно плеснула в огонь бензина.

— Не выйдет! — крикнул кто-то.

— Друг за друга прятаться будут!

— Тоже придумала! Голова…

Разгорелся шумок. Никто не думал, что смена давно закончилась и пора расходиться по домам. Получилось как бы стихийное собрание бригады.

— Не с нашими ребятами такие порядки заводить. Нос не дорос! — громче всех крикнула девушка с рыжими волосами, схваченными на затылке черной лентой. — Наши слишком горазды до выпивки!

— На свои пили. У тебя не занимали, — огрызнулся Гоша, очевидно, принявший замечание на свой счет.

Ира чуть заметно улыбнулась, ждала, когда схлынет первая горячность. Потом повернулась к доске показателей и тихо, но внятно продолжала:

— Почему не выйдет? Посмотрите, товарищи: 100 процентов Коржиков, Капустин — 100, Чайка — 118, Гордина — 100, Рябчиков — 100 процентов, ну и так далее. Такие показатели ежедневно у всех. Кого мы будем обманывать при равной зарплате? Никого. Все работают одинаково. А теперь, когда перестроимся по-новому, по-рябчиковски, — тем более.

— Да что тут говорить, законное предложение! — крикнул Гоша, но Ира его перебила:

— А насчет выпивки, я с Дусей не согласна. Было дело, а теперь стало совсем не то. Я, по крайней мере, не замечаю. Так что ж, товарищи, с завтрашнего дня?

— Идет! — откликнулся хор, и все гурьбой вышли из цеха с гордым чувством в сердце.

Только Машенька одна ушла, молчаливая и грустная. Ночью, уткнувшись в подушку, долго плакала, а на другой день, утром, у начальника цеха появилось ее коротенькое заявление: «Прошу перевести в другую бригаду».

…Гоша Корнеев после короткого, но шумного разговора у нарядной понял всем сердцем, что родилось что-то новое в его бригаде, чрезвычайно важное, и совершенно иначе взглянул на обязанности бригадира. Радостно было у него на душе. Ему захотелось сейчас же поделиться радостью с другими, и он отправился к Анатолию Петровичу. Гоша знал, что парторг вечерами подолгу засиживается в кабинете.

Увидев его, Анатолий Петрович улыбнулся старческой улыбкой.

— Знаю, знаю. Можешь, Корнеев, не хвастаться. Слыхал. Рябчиков у вас молодец. Надеюсь, что вся бригада скоро будет работать по-новому. Как ты думаешь?

— Анатолий Петрович, я по другому вопросу. Хотя что там по другому, — махнул он рукой. Одним словом, Анатолий Петрович, бригада решила новую линию в жизнь взять. Работать и жить по-коммунистически. Как вы на это смотрите?

Анатолий Петрович сразу не ответил. Не сгоняя улыбки с лица, он долго смотрел на Гошу, потом ласково, с теплыми нотками в голосе сказал:

— Хорошо смотрю, Гоша. Спасибо. Я этого ожидал и очень рад, что не ошибся. Поздравляю.

— Спасибо, Анатолий Петрович, только не рано ли?

— Нет, не рано. Если душой решили — не рано.

— А насчет опыта Рябчикова, не беспокойтесь. Завтра же переделаем станки, — задорно сообщил Гоша и заторопился. — Пойду к ребятам. До свидания, Анатолий Петрович!

После ухода Гоши парторг еще долго сидел неподвижно. Хотя себе и не признавался, но, по правде говоря, завидовал комсомольцам. Счастливые. Разве уйдешь от таких на пенсию? Вспомнилась своя далекая молодость. Как из темной ночи, выплыло и стало перед глазами плоское, ноздреватое лицо кулака Шумилова. Сколько пота пролито на него? Сколько рубашек изъела едучая людская соль? И за что? Чтобы еще больше набить карманы хозяина деньгами. И за все это — «щедрая» расплата: новые галоши. «Но и я тогда не остался в долгу. В ту же ночь поджег амбары и махнул на добром хозяйском коне через колчаковцев к красным. А дальше — война, казацкая шашка, оставившая след на лбу на всю жизнь, и… сорок лет партийной работы. А теперь вот дожил. Дождался буйного цветения нового поколения. — Анатолий Петрович снова улыбнулся. — Счастливые…»

У проходной Ира тихо сказала Олегу:

— Приходи после репетиции. Мне нужно тебе что-то сказать, — и ушла домой.

Олег несколько минут раздумывал над тем, что же ему может сказать Ира, потом случайно взглянул на Доску почета, и сердце его застучало в груди.

На него внимательно и в то же время с достоинством смотрел собственный портрет. Заводского художника-любителя не интересовал характер человека. Ему нужно было внешнее сходство, и он этого неплохо добился. Прищуренные синие глаза, упрямо сжатые, тонкие губы были схвачены точно.

Любуясь собой, Олег вдруг ярко представил рядом другой портрет. Открытое лицо с прямым, тонким носом, сухие скулы с выступающими желваками и под тяжелыми бровями нервные серые глаза…

Он понимал, что славу лучшего токаря-скоростника скоро придется разделить. А это как раз и было неприятно.

Часто мысли переключались на Иру. Изменилась она за последнее время. Непонятно что-то… «Может быть, принять для освежения мозгов?» Олег свернул в магазин и домой явился с бутылкой водки.

Дома тоже ожидала неприятность. На столе лежала бумажка, извещавшая его о штрафе за убитых лосиху с теленком.

Пробежав глазами документ, Олег зло буркнул:

— Краб проклятый. Все-таки донес. Линька бы ему всыпать хорошего.

Настроение вконец испортилось.

— К столу, братва, — с деланной веселостью обратился Олег к товарищам. — С отплытием в новую жизнь — полагается.

Гоша и Костя переглянулись.

— Знаешь, Олег, — после короткого молчания ответил Гоша. — Нельзя. Идем на репетицию. Скоро в колхоз с концертом, а у нас программа не готова.

— А может быть, репетицию сегодня побоку?

Костя с опаской смотрел на бригадира. Устоит ли? Соблазн велик. Но опасения были напрасны. Не глядя на Чайку, Гоша равнодушно сказал:

— Ты бы лучше убрал со стола бутылку… К нам могут заглянуть, неудобно получится. Подумают, что мы трепачи.

— Неудобно будет мне. Так что, можешь о своем авторитете не беспокоиться.

— Я беспокоюсь не о себе, голубок мой, а о чести бригады. Понял?! За поступок каждого отвечаем все.

— Товарищ бригадир, вы, кажется, начали меня воспитывать? Не рановато ли? Завтра за станком посмотрим, у кого сознательность выше…

Неизвестно, чем бы кончился этот разговор, если бы не послышался вкрадчивый стук в дверь. Почти одновременно на пороге показалась Машенька.

— Входи, входи, малюточка, — позвал ее Олег, загораживая широкой спиной бутылку, — входи, Кнопочка, пристуливайся.

— Я на минуточку, — пряча глаза, сказала Машенька и подошла к Рябчикову. — С задачей не могу сладить, Костенька, подскажи чуточку, а?

С задачей Костя справился быстро.

— Спасибо, Костенька, — тихо, чуть слышно шепнула Машенька. — Сейчас можно идти и на репетицию. Девочки уже ушли.

Гоша и Рябчиков тоже начали собираться в клуб.

— Значит, все-таки отчаливаете? — усмехнулся Олег.

— И тебе советуем. — Гоша посмотрел на Чайку недружелюбно.

— Идите. Как-нибудь обойдусь без советчиков.

Оставшись один, Олег выпил стакан водки и, не раздеваясь, прилег на кровать. Но не спалось ему.

«Пойду лучше прогуляюсь», — неожиданно решил он и не спеша снял с вешалки бушлат.

Погода стояла теплая. Из-за Тобола дул ветерок, пахнувший талым снегом, напоминая о близкой весне. Олег расстегнул бушлат и, сунув руки в карманы брюк, медленно побрел вдоль улицы. У дома Кудряшовых повернул обратно, рассчитывая встретить Иру на пути из клуба, но не встретил. Между тем прогулка пошла ему на пользу. Плохое настроение постепенно рассеивалось, словно выдувалось свежим ветром, в груди потеплело. Только штраф не давал покоя. Жаль было денег. «Может, принять еще стаканчик?» Недолго думая, Олег снова направился в общежитие, а через полчаса опять возвратился к дому Кудряшовых, Ира ждала его у калитки.

— Приветствую тебя, моя голубка, — глухо сказал он. — Извини, задержался малость. Настроение того — шалит. Лесник сообщил о лосях. Так вот, штраф преподнесли. По такому случаю решил маленькую дозу рома пропустить для облегчения. Ну что, домой или свежим воздухом подышим?

Ира уловила запах хмельного, подумала: «Может быть, молчать сегодня. Такой не поймет». Но вспомнив, как много дней она мучается своей тайной, ответила:

— Пройдемся.

— Вручаю тебе руль, — с готовностью согласился Олег, подставляя локоть. — Выбирай румб сама.

Они пошли вдоль притихшей улицы одноэтажного поселка. Многие домики еще поглядывали на дорогу яркими желтыми окнами, но во многих люди уже спали. В этих кварталах ночь сгущалась. Только изредка, когда в разрывах быстро мчавшихся дымчатых туч появлялось копытце луны, улица ненадолго освещалась жидким зеленоватым светом. Для Олега этого времени было достаточно, чтобы разглядеть осунувшееся лицо Иры. Он сказал:

— Ты как гагара после шторма. Нахохлившаяся какая-то. Скажи, откуда такой скучный ветер дует?

— Я тебе должна сказать, Олежек, — начала Ира и, не договорив, проглотила конец фразы. Олег насторожился.

— Твой голос готов хоть всю ночь слушать, как плеск морского прибоя, — шутливым тоном, в котором слышались нотки тревоги, ответил он. — Говори. Ну, говори же, я слушаю.

— Знаешь, Олежек, — решилась Ира, глянув в глаза Олега. — Я… У нас будет ребенок, Олежек. Давно хотела тебе сказать, но молчала, стыдно было. А теперь скрывать не могу, сил больше нет.

Олег остановился, достал папиросу, закурил.

— Ну, что ты молчишь? — с тревогой спросила Ира.

Олег не отзывался. Желтая точка папиросы часто мигала, освещая вздрагивающие мускулы на лице. Ира встревожилась.

— Ты больше не любишь меня? Нет, не любишь, да?

— Понимаешь, Ира, курс у меня другой, — глухо произнес Олег. — А ребенок… зачем он тебе понадобился?

Ира хотела тут же разрыдаться, но не могла. Удушливый комок подкатил к горлу. Закрыв лицо руками, она с минуту постояла, словно что-то припоминая, потом быстро повернулась и, заливаясь слезами, побежала к дому.

Всю ночь Машенька бредила тревожными снами. Утром пробудилась рано, выглянула в окно и зажмурилась. Яркое солнце по-весеннему теплыми ласковыми лучами ударило прямо в глаза. По штакетнику цветочной клумбы, чирикая, прыгал с задранным хвостом воробушек.

На почерневшем за ночь снегу кое-где появились маленькие лужицы, сверкавшие на солнце зеркальными осколками. С крыши падала звонкая капель. Воробушек сорвался с места, плюхнулся в лужицу под окном и начал бить по воде крыльями так сильно, что поднял каскад мельчайших жемчужных брызг.

Весна! Но веселое и яркое утро не смыло дурного настроения Машеньки. Сегодня должен решиться вопрос о месте ее работы, а уходить из бригады так не хотелось. Три года вместе. И радости и горести — все было общее. Хорошие ребята. Но дальше находиться с ними в одном коллективе считала для себя невозможным.

О заявлении Машеньки Гоша узнал в начале смены. Непонятный поступок фрезеровщицы озадачил и обозлил его. Почему? Что за причина? Кто виноват? Эти вопросы не выходили из головы. Он хотел тут же все выяснить, но разговор отложил до обеденного перерыва: дорога была каждая минута. Перед перерывом все же не выдержал, подошел к Косте, спросил:

— Слушай, Рябчиков, может быть, ты знаешь, какой дьявол вселился в Машеньку?

Костя недоуменно посмотрел на бригадира.

— Уходить из бригады собралась, понимаешь? Фокусы! И в такое время! А я, дурак, всерьез подумал, что вся бригада по-новому жить готова, и вчера Анатолию Петровичу обо всем натрепался.

Костя дернул угловатыми плечами, но ничего не ответил.

— Слушай, — как бы испугавшись, вкрадчиво заговорил Гоша. — А она не того, не влюбилась? Впрочем, сейчас все узнаем.

Огромные настенные часы показывали ровно двенадцать — время обеда. Костя выключил станок, обтер паклей руки и вместе с Гошей подошел к Машеньке.

— Может, объяснишь? — неласково спросил Гоша, выдернув из нагрудного кармана заявление, написанное неровным почерком на листке школьной тетради. — Почему?

Подошла Кудряшова. У Машеньки лицо было невеселое, задумчивое.

— Что случилось, Машенька? — спросила Ира.

На густых ресницах подруги задрожали слезы.

— Ну, говори же? Может быть, кто обидел? — повысив голос, спросил Гоша и отвернулся. Он не переносил девичьих слез.

— Никто меня не обидел, — всхлипывая, ответила Машенька. — Но теперь я не могу быть с вами. Не могу!.. — Она отвернулась и тыльной стороной ладони прикрыла глаза. — Нахлебницей буду. У меня ведь самый низкий разряд в бригаде. Понимаете, не хочу. Совесть не позволяет.

— Синичка ты моя, трясогузочка, — ласково прижал к своей груди Гоша Машеньку, потом быстро оттолкнул, крикнул: — Дура! А я-то думал…

— Ерунду придумала, — заговорила Ира, — настоящую ерунду. Ну, чего там неудобного. Выбрось все из головы. Скоро и ты будешь иметь пятый разряд, поможем. Мы ведь все теперь учиться будем. Иначе нам нельзя.

— Прямо и не знаю как быть? — прошептала Машенька, вытирая платочком глаза.

— Зато я знаю, как быть, — решительно заявил Гоша. — На вот возьми свое заявление и порви. Сейчас же, на наших глазах порви. Понятно? Мы тебя не отпустим. Правильно, ребята, я говорю?

Машенька глубоко вздохнула, прерывисто, по-детски всхлипнула.

— Вот честное комсомольское, сдам на пятый. Вы только мне поверьте, ребята, — сказала она. — Сначала на четвертый, потом на пятый. Если бы вы знали, как мне хочется работать с вами!

В тот год весна выслала своих разведчиков-грачей рано, но сама надолго задержалась где-то на подступах к Зауралью. В полуденные часы солнце уже припекало по-летнему, звенели и пенились ручьи, а ночи все еще огрызались стужами. Иногда возвращались метели. Над городом вдруг появится тяжелая серая туча и, точно напоровшись на заводские трубы, рассыплется крупными пушистыми снежинками. Все кругом побелеет, заблестит свежестью… Только недели через три весна полностью вошла в свои права. На тополях набухли и лопнули душистые почки, из них, точно малюсенькие птенчики из скорлупы, выглянули полупрозрачные, желтые листочки. Зашумел, размахнулся Тобол в своем буйном разгуле. В кипящей воде ноздреватые льдины налетали одна на другую, скрежетали и ухали, рассыпались звонким стеклянным смехом. Проникла весна и в сердца людей.

Комсомольцы бригады Гоши Корнеева радовались своей весне.

Не радовалась только Ира. Она с тревогой ждала, что Олег образумится, будет верным другом, полюбит. Лучше других состояние Иры понимала мать ее, Екатерина Павловна. Она подолгу смотрела на осунувшееся лицо дочери и вздыхала.

Как-то Ира не выдержала, спросила:

— Ты что так смотришь на меня, мама?

— А ты думаешь, я ничего не замечаю? Материнское сердце, доченька, не обманешь.

Ира заплакала, подошла к матери и спрятала на ее коленях свое лицо. Плакала тихо, долго, не вытирая слез. Ира любила мать. Любила тихий, ласковый нрав ее, чуть заснеженные на висках черные волосы, лучики мелких морщин у глаз. Ира хорошо помнила мать молодой, статной и красивой женщиной. Многие мужчины заглядывались тогда на нее, предлагали свою руку и сердце, но она решила жить для дочери. И вот теперь она причиняет ей боль. Лучше бы уж мать ругалась, даже ударила, чем эти слезы!

Екатерина Павловна сухим голосом спросила:

— Что он говорит-то хоть, этот ветрогон?

— Не надо, мама, так. Я люблю его. Давай лучше помолчим об этом.

— Да молчать-то невмоготу стало. На заводе шушукаться стали…

— А ты не слушай.

— И не слушала бы, если бы можно было. Вот пойду к Анатолию Петровичу и все расскажу. А ты тоже — ягодка. Комсомольским вожаком еще называешься. Хороший пример подаешь.

— Мама! — в отчаянии крикнула Ира, быстро накинула на себя пальто и выбежала из дома.

День был воскресный, по-весеннему яркий, веселый. Ира шла вдоль высокого берега, переполненного весенними водами Тобола, сгорбившись, точно несла на своих плечах тяжелую кладь. Выбрав сухой бугорок, присела. Почти у самых ног, у обрыва, бурлила мутная полая вода. «Раз — и всему конец, — подумала она. — Это даже не страшно. А мама? А он? Он при чем?»

Ира похолодела от страшной мысли. Хотела сейчас же встать и уйти, но не нашла в себе сил подняться. Как окаменевшая, она смотрела на бурный Тобол, ничего не видя.

С противоположного берега, с разлива, доносились ликующие весенние голоса птиц. Где-то недалеко перекликались стаи гусей. Ближе, за кустами тальника, призывно вторила им кряковая утка. Ей отвечал ошалевший от счастья селезень. Весенние голоса взывали к жизни. И Ире стало стыдно за ее минутную душевную слабость.

…В следующую субботу решено было выехать в подшефный колхоз с концертом. Об этом ни на минуту не забывала Машенька. Она купила новые туфли на каблуках-гвоздиках, сшила модное платье и каждый вечер подолгу крутилась перед зеркалом в обновках. Однажды, зайдя в общежитие, Ира с улыбкой сказала:

— И как ты в этих туфлях ходить будешь? Ведь сущее мучение. Не каблуки, а шилья.

— Для любви на любую жертву согласна, — со вздохом ответила Машенька, и веселые с искоркой глаза ее сразу загрустили. — Тебе вот хорошо, ты счастливая. За тобой такой красивый парень ухаживает. А я первый раз полюбила, и тот обходит, не замечает. Ростом не вышла.

«Счастливая», — с болью в сердце повторила Ира слова Машеньки и прекратила этот тяжелый для нее разговор.

Наконец настала суббота. Первой в комнате девушек проснулась Машенька. Она прямо с койки перебралась на подоконник, встала на остренькие коленки и прильнула к стеклу так плотно, что ее аккуратный носик сплюснулся пятачком. Но разглядеть, чем вызван слышимый за окном раскатистый смех Гоши, так и не могла. Веки были такими тяжелыми, словно налитые свинцом. Протерев маленькими, детскими кулачками глаза, она вновь выглянула на улицу и закричала сиплым заспанным голосом:

— Прибыл! Прибыл! Да вставайте же вы, сони! Автобус прибыл!

— Ты бы сбегала, разбудила ребят! А то они, наверное, еще дрыхнут, — сказала соседка Машеньки по койке.

— Не дрыхнут. Голосок Гоши слышно. — Машенька потянулась всем своим складным пружинистым телом, прогоняя остатки сна, прыгнула с подоконника на кровать, потом на пол и начала торопливо одеваться.

Девушки собрались быстро. Захватив приготовленные еще с вечера чемоданчики, они вышли из общежития. Утро было солнечное. На востоке, из-за желтоватого облака, окаймленного оранжевой полоской, струями лились теплые лучи солнца, а ниже, в квадратной тени клуба, стоял голубой автобус.

— Сюда, сюда, белокрылые! — заметив девушек, крикнул Олег.

В автобусе «артистам» было тесно.

— Ой, как же мы разместимся? — пропела Машенька.

— Расквартируемся, — ответил Олег и подал руку. Машенька шагнула на ступеньку, но тут же спрыгнула обратно.

— Туфли забыла, — с испугом сообщила она. — Девочки, подержите чемодан, я быстро.

Возвратилась она действительно быстро, и когда уселись по местам, Гоша окинул всех взглядом.

— Почему нет Кудряшовой? Она не раздумала? Да вот и она, легка на помине. Ира, ласточка моя, — крикнул он. — Быстрей, едем!

Как и все девушки, Ира была в белом платье. Таков уговор. Войдя в автобус, она села рядом с Машенькой.

— Ты что не здороваешься? — не то в шутку, не то всерьез спросил ее Олег.

— Прошу прощения, — улыбнулась Ира и обдала его радостным взглядом.

Костя ревниво покосился на Кудряшову. Немного похудевшая, с матовой бледностью на щеках, она показалась ему еще красивей. «Счастлива ли она? Что-то давно я не видел ее вместе с Олегом».

За окном автобуса быстро плыла стена близко подступивших к дороге стройных сосен. Изредка среди них мелькали по-зимнему еще голые березки. Кое-где в лесу виднелись белые пятна снега. «Чем-то она встревожена, — думал Костя об Ире, поглядывая на нее сбоку. — Может быть, с Олегом не ладится? Всякие слухи ходят… Это будет подло с его стороны».

— Рябчиков, ты что мрачнее осенней тучи? Отца боишься? — окликнул Гоша Костю. — Не бойся, в случае чего в обиду не дадим, выручим.

Костя улыбнулся. Он знал, что разговора с отцом не избежать.

— Я боюсь, как бы он всех нас не сагитировал остаться в колхозе, — в шутку ответил Костя. — Он у меня такой, убежденный…

— А что ж? Может быть, и согласимся. Правда, ребята? — под общий смех громко сказал Гоша.

С асфальта дорога свернула на проселок. Лес отступил, потянулись поля, черные и влажные. Запахло талой землей. У Кости защемило сердце.

«Неужели всю жизнь так будет? — спросил он себя. — Крепко же ты меня присосала, землица-матушка».

Скоро автобус выскочил на пригорок, и впереди около озера заблестели окна домов колхоза «Заря Сибири».

Костю тянуло к родным. И как только остановился автобус, не теряя ни минуты, он побежал домой. Отца дома не оказалось. Обрадованная приездом сына, мать начала торопливо хлопотать у стола.

— Не спеши, мама. Некогда. Надо ребятам колхоз показать. Поговорим после концерта. До завтрашнего утра еще долго.

— Да как же так, Костик? Только с дороги — и бежать. Отдохнул бы, покушал как следует домашнего… И приятелей бы к нам пригласил.

— Я сыт, мама. Да и ребята не голодные… Дома у нас все в порядке?..

Наскоро перекусив хлеба с молоком, Костя отправился к товарищам. На пути встретился отец.

— Здравствуй, сынок. Насовсем или в гости прибыл? — спросил он спокойно, как будто они не виделись с сыном только со вчерашнего дня. И, не дождавшись ответа, пригласил:

— Пойдем-ка покажу кое-что. Твоих приятелей я разместил в клубе и отвел в столовую. Так что — не беспокойся.

Шли молча. На краю села, недалеко от мельницы, Костя увидел длинное кирпичное здание, построенное в его отсутствие. А недалеко от этого здания — ряд новеньких домиков финского типа. Костя догадался, что это и есть те ремонтные мастерские, о которых писала мать. Он спросил:

— Что это?

— Сам увидишь, идем, идем. — Улыбаясь в широкую, тронутую сединой бороду, Поликарп Осипович искоса поглядывал на сына.

— Ну как? — спросил он, войдя в здание, и опять же, не дожидаясь ответа, с гордостью добавил: — Не хуже заводского цеха отгрохали. Теперь сами все ремонтировать будем. Не пойдем на поклон в РТС.

В мастерской часть станков была уже смонтирована, другие же стояли в беспорядке, прямо на проходе. В противоположном углу двое (мужчина и женщина) копошились у трактора. Третья женщина, пожилая и полногрудая, наблюдала за работой, сцепив на животе руки. Костя сразу узнал их. Мужчина — это Михаил, по прозвищу Рябой. Тот самый Мишка — бабник, балагур и любитель хмельного. Женщина — Евдокия Пушкарева. Евдокии сорок лет, но выглядит она гораздо моложе. Крепкая, статная вдовушка с красивым русским лицом. Не веря похоронному листу, после войны она долго ждала мужа. Но чуда не произошло, муж не вернулся. Так и живет одна Евдокия — строгая, работящая.

Третьей была тетка Матрена, страстная любительница посудачить, посплетничать и богомольная. Правда, богомольность у нее показная, больше на языке. В своем доме она не держит ни одной иконы и не соблюдает никаких религиозных обрядов. На груди носит значки всех небесных братьев-космонавтов.

Мишка что-то рассказывал и беспрестанно громко гоготал.

Когда Костя и Поликарп Осипович подошли к ним, Евдокия сказала:

— А… Константин Поликарпович пожаловал, здрасте. Значит, правильно я сделала, что тогда не замела веничком след.

Костя улыбнулся, поздоровался с колхозниками. Рябой, не отрываясь от работы, продолжал начатый разговор:

— А ты, тетка Матрена, со своей богородицей лучше помалкивай. Поведение ее было тоже того — с грешком. Ведь в девках родила.

— Да перекрестись ты, черт рябой. Богохульник! Матерь божья родила от святого духа.

Михаил громко расхохотался. Рябое лицо его избороздили мелкие морщинки.

— Знаем мы этот святой дух. Ты спроси-ка наших баб на селе: кто из них родил от святого духа? Не найдешь.

— Так матерь божья ж была святая, — не унималась тетка Матрена.

— Да уж как святая, вот наша Дуся — не подступись, а никак от духа не родит, мужичка подыскивает.

Евдокия ответила:

— Ты, Михаил, лучше меня не трожь. А то плохо будет. — Для большей убедительности она показала крепкий в мазуте кулак.

Михаил окинул тугую, словно налитую, фигуру женщины, буркнул:

— В плуг бы тебя, такую. Любую целину перевернула бы, чертяка.

— Да перестаньте вы вздор куролесить! Постыдились бы хоть парня, — вмешался Поликарп Осипович. — Только гогочете, а работы не видно. Целую неделю с одним трактором возитесь.

— Так этот же балаболка только языком болтает, — показала тетка Матрена на Михаила. — Вы бы как председатель к Дусе в ученики кого другого поставили…

— А Михаила кто на ноги ставить будет?

Поликарп Осипович молча пошел по мастерской, ласково притрагиваясь своей большой рукой к каждому станку. Костя следовал за ним. За широкими дверями они остановились. Отец хитровато взглянул на Костю, произнес:

— Только вот начальника мастерской нет. Ремонтники будут, договоримся с заводом. И домики вот для них уже построили. А начальника нет.

Костя догадался, к чему клонит отец, ответил:

— Будут ремонтники — будет и начальник.

— Оно, конечно, будет, да хотелось бы своего товарища, — осторожно возразил Поликарп Осипович, — свой как-то лучше. А ты, сынок, не передумал? Не нажился в городе? — спросил он напрямик. — А то давай берись. Если привык по гудку на работу выходить, поставим и гудок. Невеста есть — вези и невесту, работа найдется.

Последние слова кипятком обдали Костю. Он опустил голову, свел густые брови к переносице. Эта быстрая перемена не прошла мимо внимательных глаз отца, но он расценил ее по-своему.

— Что ж, не хочешь — не неволю. Найдем другого. Только хотелось бы такого человека, который бы нашу колхозную жизнь назубок знал.

Костя молчал.

— Ты с матерью-то хоть повидался? — спросил Поликарп Осипович. — Скучает она, не обижай. Как там, в клубе, закончите свои дела, не задерживайся.

Поликарп Осипович, не попрощавшись с сыном, широкими шагами направился в правление колхоза.

Настроение у Кости испортилось надолго. После концерта он сразу ушел. Небо хмурилось. Кругом тишина. Казалось, ни один звук в ней не пропадал. У дома Рябчиковых стояла березка-ровесница, посаженная Поликарпом Осиповичем в день рождения Кости. Молодые, еще маленькие листики ее перешептывались, потревоженные сырым ветерком. Костя, задумавшись, прислушался к этому робкому шепоту и вдруг весь напрягся. С поскотины, от овчарника, ветер нес хриплый, тонущий в ночи, тревожный, старческий крик и надтреснутый звон диска сеялки.

— У-у-у-у-а-а-а!!!

Это был голос деда Прохора. Костя узнал его сразу и тотчас же бросился в поле. А навстречу ему все неслись и неслись дребезжащие удары по диску; они то затухали в вязкой черноте ночи, то вновь усиливались.

Подбегая к отаре, Костя увидел, как овцы в страхе мечутся по загону, сбивая и топча друг друга. Дед Прохор, прижатый стадом к забору, беспомощно машет своей отполированной палкой, истошно кричит:

— Э-э-э! Чертово племя! Куда! Куда-а-а! У-у-у-у-а-а!

Среди сгрудившихся кучей овец Костя увидел три пары желтых огоньков.

«Волки!» — догадался он и, как от удара в грудь, остановился, но в ту же секунду прыгнул через прясло в мечущуюся гущу овец.

Волк с ягненком в зубах, увидев рядом человека, бросился наутек.

— Врешь, разбойник! — срывающимся голосом крикнул Костя. — Не дам!

В несколько прыжков он оказался у забора. Разогнавшись, волк махнул через прясло, но, отяжелев от ноши, ударился в грудь Косте. Падая, Костя успел вцепиться руками хищнику в горло…

Борьба продолжалась недолго. Стараясь вырваться из Костиных рук, волк бешено рычал и бился ногами. Но пальцы Кости все сильнее и сильнее сдавливали его упругую шею.

— За рипицу его, за рипицу, — сипел Прохор, пробираясь сквозь стадо. — Кулак ему в глотку, кулак!

Наконец волк ослабел, движения стали вялыми. Костя поднялся. Прибежал дед. Тяжело взмахнув своей дубиной, приседая, он ударил волка.

— Х-ха-ась! Знай наших, нечестивец! — выдохнул он и обессиленный привалился спиной к пряслу, задыхаясь, добавил:

— Не догнал. Две вражины унесли ноги. Сдаю, сынок, сдаю. А то ведь, бывало, зайца догонял.

Только сейчас Костя почувствовал ноющую боль в плече, подумал: «Какая-то ночь дикая выдалась», а вслух сказал:

— Давай-ка, дедушка, подсчитаем трофеи.

Он взял волка за хвост и отволок его к сторожке. Захватив там фонарь, вернулся в загон.

— Дешево еще отделались, — сообщил дед Прохор. — Ярка да три барашка, зарезанных только. Эти живодеры страшно жадны. Доберутся — могут стадо перепластать. Да, сдаю… — снова пожаловался старик и направился в сторожку. Там, облокотившись на стол, продолжал:

— Бывало, необъездочков в три счета уламывал. Приведет барин с Дона дикаря такого, что землю зубами грызет, скажет: «Сделай, Прохор, лошадь к вечеру, хочу прогуляться». И дикарь через час — шелковый, тише травы. А теперь… волки одолели… не справился. Э-э-эх.

Он покачал головой, снял с себя полушубок, раскинул его на лежанке и, кряхтя, вытянулся, уставив в потолок жиденькую, желтую, точно проржавевшую бороду. Говорить ему не хотелось. Ожила давно прошедшая молодость. Но память работала неровно, с провалами, мигала, как закопченный, подслеповатый фонарь на столе. Вспомнилась дворовая девушка Глаша — первая любовь. Потом просьба у барина жениться. Барин разрешил, а наутро Глашу вытащили из пруда мертвую — утопилась. Пошел слух: перед замужеством не по своей воле в господской спальне ночь пробыла… Потом охота, хозяйские забавы — и под кустом барин с отрубленной головой… Побег в далекую, за тридевять земель, вольную Сибирь-матушку. Здесь и пустил корни, разросся по округе род Рябчиковых.

Костя осмотрел себя. Шинель во многих местах была порвана. В правом плече ощущалась тупая боль. Глянул на деда. Прохор лежал вытянувшись, точно мертвый. Только на морщинистом лице нет-нет да и дернется слабый мускул.

«Пусть отдохнет, — подумал Костя. — Умаялся старик».

Забрав фонарь, он тихо вышел, повесил его на кол и, натянув плотнее фуражку, направился домой. У огородов оглянулся: фонарь, как одинокий волчий глаз, желтой точкой качался в густой темени.

Бригада расположилась спать на сцене, и шуткам по этому поводу не было конца. Не трогали они лишь Иру. Она выскользнула незаметно на улицу, чтобы побыть наедине. Следом за нею вышел и Олег.

— Может, разрешишь тебя на буксир взять, Ирочка? — ласково спросил он. — Мы так давно не виделись, точнее сказать, не разговаривали.

Ира не ответила. Олег шел рядом, молчал. Потом снова спросил:

— Ты все еще сердишься?

— А как ты думаешь? — чуть слышно произнесла Ира.

— Никак не пойму: зачем тебе понадобился сейчас ребенок?

Ира остановилась. С минуту она молчала, потом вздрогнула и что было силы хлестнула Олега по лицу. От неожиданности Олег закрыл глаза, а когда открыл их, Иры уже рядом не было. Она быстро удалялась по темной улице.

— А ну тебя к черту, — выругался Олег и пошел в клуб.

Все тело Иры била дрожь. Рядом виднелось озеро. Лунная серебристая дорожка пересекала огромное плесо.

Ира подошла к берегу, присела на борт рыбачьей плоскодонки и заплакала. Плакала долго, тихо, душа ее сотрясалась от горя.

— И что после этого ждать от него? — еле слышно прошептала она одними губами. — Он не любит и никогда не любил меня. Для него это только очередное увлечение. А я-то думала… Дура!

Налетел порывистый ветер. С плеса с шумом сорвалась стая птиц и пролетела над головой, посвистывая упругими крыльями.

Ира зябко поежилась и, тяжело вздохнув, медленно побрела в клуб.

— Не спится? — встретив Иру, спросил Костя. — Или свежим воздухом подышать надумала?

Ничего не отвечая, Ира уткнулась лицом в грудь Рябчикова.

— Что случилось? — с тревогой спросил Костя.

— Ничего, Костя… Теперь уже ничего. — Ира схватила Костю за плечи и еще сильнее прижалась к нему. Потом испуганно отстранилась, отдернула руку, спросила:

— Что это? Кровь? Костя, что с тобой?

— Очевидно, царапина. Только что с волками дрался.

— Сейчас же снимай шинель, я посмотрю, — категорически потребовала она и, взяв Костю за руку, потащила его к ярко светившемуся окну дома.

— Я серьезно говорю, мне не больно. — На самом деле в эту самую минуту он искренне хотел быть серьезно раненным, чтобы Ира пробыла с ним как можно дольше.

Не слушая Рябчикова, Ира быстро сняла с него шинель, осмотрела плечо. Рана действительно не вызывала тревоги.

— До дома потерпишь, — сказала она, накладывая на плечо свежий носовой платок. — А теперь расскажи, как все произошло?

Костя коротко, в двух словах, рассказал о схватке на овчарнике; и рассказывал он так, будто все было не с ним лично, а с кем-то другим и не час назад, а давным-давно.

И Ира отнеслась к этому безучастно. Она снова стала тихой, задумчивой. Долго прогуливались молча, изредка обмениваясь ничего не значащими фразами. Наконец он несмело произнес:

— Помнишь, Ира, я однажды заявился к тебе пьяный. Я ведь тогда правду сказал.

— Не надо, Костя, — прервала его Ира. — Ни к чему это. Я люблю другого. И ты это хорошо знаешь. Спокойной ночи.

Ира быстро повернулась и пошла от него прочь.

Дома Костю ждали. На столе был накрыт ужин. Отец делал вид, что читает «Правду». Мать вязала из шерсти носки, стоя среди комнаты, прямо под лампочкой.

— Вот и заявился наш гостенек, — сказал Поликарп Осипович, откладывая газету в сторону. — Жив и здоров. А ты все охала, что замрет не евши-то.

Мать, бросив вязание, пошла на кухню и в ту же минуту вернулась с дымящимся горшком.

— Садись, Костик, — засуетилась она. — И отец без тебя до полуночи голодный. Заждались.

Костя сел за стол и, как бы между прочим, сказал:

— Деда Прохора на кошаре заменить надо, отец. Совсем одряхлел старик. А то волки вам овец погубят. — И Костя рассказал, что произошло на овчарне.

Мать перепугалась, потребовала, чтобы Костя немедленно снял рубашку и показал плечо. И только убедившись, что царапина не глубокая и совсем не опасная, успокоилась и присела рядом с сыном.

— Ешь, Костик, ешь. В городе-то, наверно, голодный живешь. Знаю я тебя. Не досмотри — целый день куска в рот не возьмешь. Вишь, как похудел. Одни скулы торчат.

— Что ты, мама. С питанием у нас хорошо. Рядом с общежитием столовая.

— Да вижу, вижу по тебе, что хорошо, — и, вспомнив, сообщила: — Девчата забегали, тебя спрашивали. Повидаться хотели.

Как бы в подтверждение слов матери за окном прозвучала частушка:

— Тебя касается, — буркнул отец.

Костя промолчал. Поужинав, Поликарп Осипович положил ложку, обтер ладонью присаленные седые усы, сказал:

— Давай, сынок, поговорим, как нам быть дальше. Не наработался еще в городе?

— Дай ты, Поликарп, хоть оглядеться парню. Опять за свое.

— А что ему оглядываться? Не куда-нибудь приехал, а домой, к родителям. Ну так как, сынок?

Не хотелось Косте начинать прежний разговор, и, чтобы прекратить его сразу, он ответил напрямик:

— Нет, не передумал, отец. Да и что я буду делать здесь? Молодежи совсем не осталось в колхозе. От скуки подохнуть можно.

Поликарп Осипович раскурил папиросу и долго молчал, смотрел на стол в одну точку. Потом с упреком сказал:

— Не бежать от скуки надо, а бороться с ней. Понимаю, скучно. Нет театра, даже нет хорошего клуба. Кино и то не каждый день. Танцуют у нас не так, как в городе. Одним словом, в свободное время некуда податься. Бродят вон ночами по улице и воют. — Поликарп Осипович кивнул в сторону окна, имея в виду недавно услышанную частушку. — А кому это нужно? Ведь не нам же, старикам. Так почему же вы, молодежь, бежите из села, а не создаете здесь культуру? Почему? Молчишь. Нечего сказать, потому и молчишь.

Поликарп Осипович продул табачным дымом усы, продолжал:

— О хлебушке нашем насущном тоже помнить надо. Мы стареем, а машин в колхозе с каждым днем все больше и больше становится. Кто же сядет на них? Кто работать будет? А? Опять молчишь.

— Ну что ты прицепился к парню? — вмешалась мать. — Будто на нашем свет клином сошелся. Один он из колхоза ушел, что ли?

— В том-то и беда, что не один. Как кто десять классов закончил, так сразу колхоз побоку и в город. А это разве дело? Ты где знаний набрался? Тут? На родной земле? Тут и отдавать их надо.

— Отец…

— Да ладно, молчи уж. Знаю, что скажешь.

На дворе хрипло, спросонья пропел петух. Ему откликнулся соседский. И, как по цепочке, петушиная перекличка покатилась по всему селу.

— Спать бы ложились, — сказала мать. — Петухи уж полночь прокричали.

— Воскресенье завтра, выспимся, — ответил Поликарп Осипович.

— Кому воскресенье, а тебе-то все одно с зарей в поле. Да и парню с дороги отдохнуть надо.

Мать свернула в комок свое вязанье, скрепила спицами, положила на подоконник и ушла в спальню.

Поликарп Осипович взял другую папиросу, долго крутил ее в пальцах, разглядывая, как диковинку, о чем-то напряженно думал.

— Ты, отец, на меня не обижайся, — заговорил первым Костя. — Но в том, что молодежь уходит из села, виноваты и вы, отцы. Не думали вы раньше о нас, да и сейчас мало думаете.

— Вот-вот. Я так и думал, что ты это скажешь. А то, что нам не до танцев было, не до театров, так это вас не касается. Э-э-э, да разве вы это поймете?

Поликарп Осипович поджег папиросу, поднялся.

— Завтра, наверное, не увидимся. Уеду чуть свет, ты еще спать будешь.

…Кровать Кости так и стоит на старом месте, в комнате, хотя последние три года спит он на ней редко, только от случая к случаю. Матери, очевидно, легче переносить разлуку с сыном, когда она постоянно видит рядом его кровать. Ей кажется, что Костик отлучился ненадолго, что вот-вот он прибежит, как всегда, запыхавшийся, наскоро покушает ватрушек, запьет молоком и, едва коснувшись постели, уснет.

Но на этот раз Костя уснул не сразу. Хотя и не хотелось думать о разговоре с отцом, мысли как-то сами вертелись вокруг него…

«Ну и непутевая же душонка у тебя, Костя, — обругал он себя. — Никак не можешь прибиться к берегу».

Вскоре после возвращения из колхоза в бригаде Гоши Корнеева случилась беда: неожиданно ушел из бригады один из лучших производственников, комсомолец Семен Черных. Поговаривали, что собирается уходить и Олег. Гоша и Костя встревожились. Они долго размышляли о случившемся, но так и не пришли ни к какому выводу.

— Жуки, — горячился Гоша. — Дальше своего носа ничего не видят.

— Нет, — возразил Костя. — Тут что-то другое. Где-то мы подзагнули. Ты разговаривал с Семеном по душам?

— Разговаривал. Да разве с такими поговоришь по душам. Он в неделю раскрывает рот не больше как для десяти слов. Молчит на один дух.

Вечером Гоша и Костя решили заглянуть к Черных на квартиру. Может быть, дома язык развяжется. Жена его тоже работает на заводе. Бойкая, громкоголосая женщина, прямая противоположность мужу.

— Садитесь, ребята, — приветливо встретила она гостей, прикрывая халатом головку малыша, припавшего к ее полной груди. — Вы, наверное, к Семену? Он скоро будет. В магазин побежал. Самой-то все некогда.

Черных действительно возвратился скоро. Буркнув что-то вроде «Здравствуйте», он зашел на кухню и начал там бренчать посудой.

— Семен, к тебе пришли, — сказала жена.

— Видел, — отозвался глухой голос.

Не спеша, закончив дела на кухне, Черных вошел в комнату, сел к столу.

— Зачем понадобился?

Ребята переглянулись. Неудобно с места в карьер начинать, вероятно, неприятный для хозяина разговор. Гоша нетерпеливо поерзал на стуле, еще раз взглянул на Костю и, не найдя других слов, сдержанно начал:

— Обидел ты нас, Семен. Всю бригаду обидел.

Черных отвернулся.

— А на что тут обижаться? — вмешалась жена. — Дело хозяйское. Поиграл с вами и хватит. Не маленький. О своих ртах подумать надо. Их вот двое народилось, а вы еще и чужих иждивенцев на шею вешаете.

— Нина! — Черных укоризненно глянул на жену.

— А что, не правда? Другое дело, если бы в магазинах все бесплатно выдавали, а то ведь везде деньги требуют. Зачем же в таком случае их делить поровну? Кто сколько заработал, тот столько и получай.

Гоша решил, что Нина выражает мысли мужа, мгновенно обозлился.

— Выходит, ты нас иждивенцами считал? Нахлебниками? Да?

Вместо мужа опять ответила Нина:

— Не у всех же руки золотые, как у Семена. Да и разряд у некоторых пониже. Где же справедливость?

Откровенный разговор заставил Костю задуматься. В этих бесхитростных словах женщины проглядывала глубокая правда. Но до конца осмыслить эту правду он пока не мог… Раньше ему все казалось предельно простым и ясным. А сейчас, наблюдая за молчаливым, внешне спокойным хозяином дома, Костя где-то в душе начал его оправдывать. Другого мнения был Гоша.

— Эх ты, комсомолец! — с обидой и горечью в голосе произнес он. — А еще в коммунизм собрался… — и, хлопнув дверью, выбежал из квартиры.

Извинившись за друга, распрощался и Костя.

— Видал, какой молчун?! — не унимался Корнеев. — И как только мы его раньше не разглядели? Слепцы! Жена мысли его выкладывала. Это же понятно, как дважды два.

— Послушай, Гошка, — перебил бригадира Костя. — А не кажется ли тебе, что они правы?

— Как? И ты туда же? Да ну вас всех к чертовой бабушке! — Корнеев сердито махнул рукой и быстро зашагал вперед. — Демагоги! Только громкими словами разбрасываться горазды. А как дело коснулось даже ничтожной жертвы — от вас частнособственническим душком запахло, в кусты побежали. Маленький же у вас коммунизм. Подобрали окурки, поставили в цехе цветы — и готово.

— Никто в кусты не прячется, — убеждал друга Костя. — Я коммунизм в душе выносил и жизнь за него отдам, если нужно, но ведь туда дорогу верную найти надо.

— Нечего искать дорогу. Сам Ленин Владимир Ильич нам ее указал, — возразил Гоша.

— Верно, Ленин указал дорогу, — согласился Костя, — а мы своей бригадой куда-то в сторону, на тропку сбились. Поэтому люди и заговорили об уходе от нас. Знаешь что, Гошка, — примирительно сказал Костя, — Анатолий Петрович наверняка еще у себя в кабинете. Пойдем к нему, посоветуемся.

Ребята не ошиблись. Парторг цеха действительно оказался на месте.

— Зачем пожаловали, друзья, так поздно? — спросил он.

— Правду искать к вам пришли, Анатолий Петрович, — ответил Костя.

— Ну, коль свою правду потеряли, у меня в кабинете ищите, — пошутил парторг и жестом руки показал на стулья.

Усевшись за длинный стол, Гоша коротко рассказал о визите к Семену Черных и сообщил, что кое-кто, очевидно, думает так же, как этот отсталый элемент, и поговаривает об уходе из бригады. Даже вот Рябчиков, и тот начал им поддакивать.

— Посоветуйте что-нибудь, Анатолий Петрович.

Анатолий Петрович задумался.

— Мне кажется, Черных прав, — подал свой голос Костя. — Всему гвоздь — уравниловка. Не подумали мы тогда как следует, сгоряча вписали в свои обязательства такой пунктик, а на поверке он нам палкой в колеса обернулся.

— Ерунда все это. Разговор обывателя, — теряя терпение, возразил Гоша. — Где же тогда комсомольский долг? Стыдно даже, что у нас рубль оказался сильнее долга.

— Пожалуй, Корнеев, я все-таки соглашусь с Рябчиковым. Вероятно, здесь мы допустили грубую ошибку, в том числе и я, — прервал Гошу Анатолий Петрович. — Я ведь смотрел ваши обязательства.

— Анатолий Петрович! Да как же это? Да какой же это коммунизм, если каждый только за копейку работать будет? — обиделся Гоша.

— Копейка пока еще определяет наш уровень жизни. И чем он выше, тем лучше. К этому стремится партия. Недаром в народе говорится: хорошо живется — работа спорится. А ты не горячись, Корнеев, — спокойно продолжал парторг, заметив, как помрачнело лицо Гоши. — Я ведь не приказываю вам менять обязательства бригады. Побеседуйте завтра с людьми и сообща решите, как поступить. Самое верное будет.

От Анатолия Петровича Гоша ушел без определенного мнения. С одной стороны, он верил в опыт и знание этого человека, а с другой — не хотелось отказываться и от своих, уже твердо сложившихся, взглядов.

Утром, минут за десять до начала смены, Ира всю бригаду позвала в нарядную. Гоша глянул исподлобья на товарищей, заговорил:

— Вот что, друзья. Ерунда у нас стала получаться. Ушел Черных, а кой-кто и еще собирается за ним следом. Почему? Вчера нам с Костей жена Черных выложила матку-правду начистоту: равное распределение зарплаты не нравится. Получать, говорит, должны кто сколько заработал, а не поровну, как у нас. Некоторые с ней согласны. — Гоша кивнул на Костю. — Они предлагают убрать этот пункт из наших обязательств.

— Ой, как хорошо! — запрыгала на носочках Машенька.

— Ты что? Тоже нас иждивенцами считаешь, как Черных? — уничтожающий взгляд бригадира остановился на фрезеровщице.

— Себя я считаю иждивенкой, — ответила Машенька. — Каждый раз, когда получаю зарплату, краснеть приходится. Неудобно мне получать одинаково с Черных, да и с некоторыми другими, когда у меня и разряд ниже и вырабатываю меньше.

— Правильно говорит Машенька. Незаконный у нас пунктик насчет зарплаты, — поддержал Гаврилову чей-то звонкий голос, — выбросить надо. Один разлад из-за него в бригаде.

— А ну вас… Решайте как хотите, — зло махнул рукой Гоша и выбежал из нарядной.

Вопрос о зарплате окончательно решен был вечером после работы.

…Через два дня утром к Гоше подошел Черных.

— Давай работу. А что уходил — не сердись. Нина попутала. Знаешь их, баб. А по правде говоря, мне и самому не нравилась уравниловка.

— Ладно, ладно. Не агитируй. Иди к своему станку, — ответил бригадир, удивляясь многословию Семена.

Слух о размолвке Олега и Иры дошел до Машеньки. Едва дождавшись конца смены, она подошла к Косте и сказала:

— Я должна тебе что-то сказать. Но ты никому не расскажешь?

Костя заглянул в ее беспокойно бегающие глаза, ответил:

— Если не доверяешь, не говори.

— А я хочу сказать. Только тебе одному, Костенька. Ты ведь добрый… Только дай слово, что не проговоришься.

— Не дам слова. Раз боишься — не говори.

— Да ты не сердись, Костенька. Дело-то серьезное. — Машенька обиделась, с минуту помолчала, потом воровато оглянулась по сторонам, дернула Костю за рукав.

— Знаешь, полный разлад у Иры с Олегом. А у нее, говорят, будет ребенок.

— А это правда?

— Сам Олег перед ребятами по секрету хвалился, должно быть, правда.

Костя вспомнил Иру, припавшую к его груди, тихую, непонятную, беспомощную. Он еще тогда догадывался, что произошло что-то страшное. Но верить этому не хотелось. Он гнал от себя такие мысли… Ира для него была самым дорогим человеком на свете…

— Сплетни все! А ты их разносишь! — разозлился он на Машеньку, будто она была во всем виновата.

Дома у Олега он спросил угрожающе:

— Может быть, ты объяснишь, что произошло у вас с Кудряшовой?

Олег не ожидал такого вопроса. С минуту молчал, разглядывая взволнованного Костю, но быстро собрался с мыслями, ответил:

— Собственно, а тебе-то какое дело? Тебя уполномочили вести переговоры со мной, что ли?

— Да, уполномочили! — злясь еще больше, выкрикнул Костя. — Совесть моя уполномочила.

— Ах, совесть! Ну тогда и спрашивай свою совесть. А мы с Кудряшовой как-нибудь сами разберемся, без твоей совести.

В голосе Олега звучала насмешка. Красивые синие глаза смотрели бесстрастно, пусто, независимо.

Костя судорожно скривил губы и, показывая крепко сжатый кулак, задыхаясь бешенством, сказал:

— Без меня ты обойдешься, но вот без этого наверняка нет. Надеюсь, это тоже ясно?

— Ах, вот в чем дело, — усмехнулся потемневшими глазами Олег. — Отелло у Кудряшовой нашелся. А я и не знал.

Чувствуя, что скандал может кончиться дракой, Гоша решил вмешаться.

— Эй вы, петухи! Может быть, прекратите этот разговор? А то, я вижу, он до добра не доведет.

— Ты, бригадир, третий лишний в этой игре, — огрызнулся Олег. — Тут уж мы сами разберемся.

— Почему это лишний? — быстро, как всегда, вскипел Гоша. — Мне как бригадиру совершенно не безразличны ваши отношения. Вы что, бригаду решили опозорить? Так знайте, не позволим!

Костя решил приостановить ссору.

— Ладно, — тихо сказал он. — Отложим этот разговор до другого времени.

Больше в этот субботний вечер никто в комнате не произнес ни одного слова.

Машенька сладко потянулась на койке и, не открывая заспанных глаз, плаксиво сказала:

— Скорей бы до отпуска дожить. Вот бы я тогда отоспалась.

Девушки рассмеялись.

— Не знаю, сколько ты будешь спать в отпуске, а вот пикник, который ты так нетерпеливо ждала, наверняка проспишь, — ответила вошедшая в общежитие Ира. — Времени уже полвосьмого, а ты все в постели нежишься.

— Ой, Катюха-злюха, не разбудила. А еще обещала, — упрекнула Машенька соседку, ловко спрыгнула с койки и побежала умываться. Вернулась быстро, с капельками воды на густых загнутых ресницах, взглянула на часы.

— Ира, ну зачем ты меня напугала? — застонала она. — Ведь только семь. Целых тридцать минут могла бы еще потянуться. Может быть, глядишь, и подросла б немного.

— Иначе такую соню не поднимешь, — ответила Ира. — Да куда тебе расти-то? Маленькой лучше, меньше на платье уходит.

— Это легко говорить тем, кто ростом вышел, — не то в шутку, не то всерьез сказала Машенька. — А меня парни не замечают, мимо проходят.

— Не горюй, Машенька, твой обязательно заметит, мимо не пройдет.

Машенька вздохнула:

— Нет, не верится. Мой в начальниках ходит, высоко смотрит.

В большие чистые окна комнаты лилось щедрое утреннее солнце.

— Кажется, погодка чудесная. Пойду-ка я пока позубрю малость, коль уж встала, — сказала Машенька и, захватив учебник, вышла на улицу.

В этот ранний час цветочные клумбы у подъезда особенно щедро дышали ароматом.

Машенька присела между клумб, но учебника не раскрыла. С цветка на цветок перелетала неутомимая труженица, мохноногая пчелка. На молочно-белой, с капелькой росы, ромашке сидел блестящий перламутровый жучок. Сидел он спокойно, не шелохнувшись, наслаждался утренней прохладой. С замирающим сердцем смотрела Машенька и на цветы, и на пчелку, и на жучка, радуясь проснувшейся природе. Со стороны железной дороги прилетел гудок тепловоза. Как полая вода, бодрый звук властно и быстро разлился по заводскому поселку. Казалось, что запело все вокруг: дома, небо, цветы. Перламутровый жучок расправил горбатые крылышки, почесал ножкой животик и блестящей точкой полетел в поле, постепенно набирая высоту. Машенька, проводив его восхищенным взглядом, встала. Ей хотелось запеть, слить свой голос в единый хор природы и человека. Сердце переполнялось радостью, словно предчувствовало скорую и большую перемену в ее жизни.

…Кротко катит в июне теплые воды Тобол. Плеса тихие, будто уснувшие. Изредка где-нибудь под кручей хлестнет прожорливая, зубастая щука своим мощным хвостом, взметнет рой сверкающих на солнце брызг, и опять все смолкнет. Густая, тенистая зелень так плотно прижалась к берегам, что в ее гибких купающихся ветвях прячутся беззащитные плотвички. Только местами непролазные кустарники раздвигаются горячими и сыпучими песчаными отмелями. Изредка на прибрежные пески, невесть когда и откуда, переселились маленькие борки. Разморенные горячими лучами летнего солнца, они стоят неподвижные, как медные. Кажется, дотронься до сосны — и загудит она и далеко, далеко над водой полетит колокольный звон. Такие места манят к себе горожан на отдых по воскресным дням.

В двадцати километрах от города, у большой излучины Тобола, и остановились уралсельмашевцы.

На пикнике первым делом решено было провести велогонки. Там, где шоссе врезается в лес, в тени, напоенной густым смолистым запахом сосен, собрались болельщики. Стоял приглушенный шум. Девушки тесным кружком сидели на земле и о чем-то разговаривали между собой. Тут же около них, уже переобувшись в туфли на высоком каблуке и с яркими полевыми цветами на прическе, бродила Машенька. Она переживала больше всех за исход предстоящих соревнований.

Недалеко от старта ребята возились с велосипедами.

— Поторапливайтесь, гуси-лебеди, пока жара не поднялась, — крикнул Гоша и первым вышел на шоссе.

— Попутного тебе ветерка, Гошенька, смотри не подкачай, — сказала Машенька.

— Ты ему пол-литра поставь на финише, лучше всякого ветерка будет, — крикнул кто-то из толпы, и дружный хохот, как орудийный выстрел, эхом покатился по лесу.

Гоша тоже рассмеялся, но в душе в этот момент был страшно зол на Машеньку.

«Черт дернул тебя за язык с твоими пожеланиями, — подумал он, косясь на смеющуюся девушку. — Вечно «совнархоз» не вовремя сработает».

Он знал, что посыпятся новые шутки, и не ошибся. Едва схлынула первая волна хохота, как чей-то срывающийся, словно простуженный голос выкрикнул:

— Корнеев! Если ты придешь позднее ребят нашего цеха, считай пару бутылок пива за мной!

— Дешево покупаешь! — отшутился Гоша и решил вернуться к гонщикам, чтобы не быть мишенью для насмешек, но в этот момент на старт вышли остальные велосипедисты, и толпа смолкла.

— Держу пари, что наша возьмет, — сказала Машенька, подходя к Ире. — Идемте поближе, все-таки подбодрить ребят надо.

Через пару минут флажок судьи сорвал со старта гонщиков. На первом же десятке метров Олег Чайка вырвался вперед.

— Жми, Олежек! — закричала, подпрыгивая, Машенька. — Жми, миленький! — Она попыталась бежать следом за велосипедистами, но тут же раздумала и вернулась к подруге.

— Смотри, смотри! Олег первый! Наш Олег. А за ним Гоша. Только Рябчиков что-то приотстал. — Машенька сложила рупором ладони и, запрокидывая назад голову, что есть силы закричала:

— Костя-а-а! Нажимай!

Общее волнение за исход соревнований овладело и Ирой. Как и Машенька, она вытягивалась на цыпочках и, приложив козырьком ладонь ко лбу, смотрела вслед велосипедистам до тех пор, пока они не скрылись за перевалом…

А когда спортсмены на обратном пути вынырнули из-за бугра, Машенька первая заметила, что Олег Чайка в колонне идет не первым, а вторым, и бросилась навстречу.

— Нажимай! Нажимай! — слышался ее звонкий голос. — Олег, нажимай! — Потом она, словно обессиленная, остановилась и начала тихо и нежно упрашивать:

— Ну, Олежек, ну, миленький, не подводи.

И Олег будто послушался. Не доехав метров двести до финиша, он стал быстро нагонять своего противника. Расстояние между ними сокращалось с каждой секундой. Толпа заревела.

— Еще-еще немножечко, миленький, — шептала Машенька, неловко вышагивая на высоких каблуках по обочине дороги.

До заветной черты оставались считанные метры, а Олег все еще шел вторым.

— Кажется, все, — упавшим голосом прошептала Машенька. — Поздно.

И вдруг в рев болельщиков властно влились дробные аплодисменты. Машенька остановилась, вытянулась, как могла, на носочках и радостно закричала:

— Ура! Ура!

Полосатая тельняшка первая пересекла линию финиша и, не снижая темпа, понеслась дальше к лесу.

По шоссе еще катились другие велосипедисты, но Машенька их не замечала. Увязая острыми каблуками в рыхлой почве, она смешно, как на ходулях, спешила к стоявшей поодаль Ире.

Гоша к финишу пришел третьим, а Костя где-то одним из последних.

— Если бы у тебя, мой жуланчик, ноги работали так же, как «совнархоз», мы бы другой результат имели, — сказал Гоша, обращаясь к Косте. И укоризненно добавил:

— Если бы знал, другого поставил. Костя виновато улыбнулся.

Воздух быстро накалялся. Даже близость Тобола не освежала его. Болельщики спорта потянулись к автомашине с зеленым тентом, где разместился киоск, а Костя, забрав книгу, растянулся в тени кустика. Рядом, на пеньке, тоже с книгой в руках, пристроилась Машенька. В понедельник она должна сдавать экзамен на четвертый разряд, поэтому использовала на зубрежку каждую свободную минуту. Но читать им долго не пришлось. Скоро молодежь организовала игру «Третий лишний». Над рекой повис веселый девичий визг, смех, и Костя с Машенькой примкнули к играющим. «Лишним» Костя оказался сразу же. Ира резко, до боли хлестнула его упругим ремнем и, громко смеясь, пустилась по кругу, закинув на спину длинную черную косу. Костя вначале приотстал, но, обежав несколько раз живую человеческую цепь, стал уверенно нагонять обидчицу. Чувствуя скорый удар, Ира оторвалась от круга и побежала в лес. Свернув за первую попавшую сосну, она неожиданно остановилась и так резко обернулась, что ее длинная коса, описав дугу, обвилась вокруг шеи вплотную подбежавшего Кости. Костя так и замер с поднятым над головой ремнем. Совсем близко блестели большие черные глаза Иры, а ее частое дыхание приятным теплом обдавало лицо. Ира взяла в руки конец своей косы, прерывисто заговорила:

— Теперь попробуй ударь. Все равно никуда не убежишь.

Костя опустил ремень.

— Ну, что ж не бьешь? Ну ударь же, ударь, — настаивала Ира. — А, боишься!..

Костя молча смотрел ей в глаза. Не мог заставить себя оторвать от них взгляд.

Ира опустила конец косы, засмеялась и побежала в круг к товарищам.

Больше играть Косте не хотелось. Он удалился с книгой вглубь леса.

Скоро игра надоела и остальным. Кто-то предложил пойти купаться, и все побрели к берегу. Только Машенька да Гоша никуда не пошли. Она заняла свое прежнее место на пеньке, а Гоша с гитарой в руках растянулся невдалеке под сосной и тихо замурлыкал песенку:

— Костя? — неожиданно спросил он, прервав пение. — Ты что, опять долбишь, дятел мой? И долго ли ты думаешь здесь околачиваться?

— Да мыслишка зародилась, — не подумав, ответил Костя. — Хочу вот проверить…

снова забренчал Гоша, но замолчал, отложил гитару и пошел в лес.

Машенька продолжала читать учебник, быстро шевеля пухлыми яркими губами.

Около Кости из-под листочка вынырнула юркая серенькая ящерица, глянула черными бусинками глаз в лицо и вновь спряталась.

— Можно к тебе вопрос, Костенька? — спросила певучим голосом Машенька.

— Давай.

— Вот ты у нас все знаешь, академиком прозываешься. Скажи мне, пожалуйста, может меня полюбить парень или нет?

— Может, Машенька, может… Еще как.

— Нет, не верю. Недоросток я. И даже высокие каблуки не помогают. Да отвяжись ты, — вдруг крикнула Машенька и книгой замахала над головой, отгоняя жужжащего над цветком шмеля.

— Не гони, Машенька, — смеясь сказал Костя, — шмель, говорят, хороший признак. Быть скоро твоей свадьбе!

— Тоже придумал… Смешно даже.

Разговор прервал внезапно появившийся Гоша.

— Давай-ка, Костя, уматывайся отсюда, — категорически заявил он, — в другом месте проверь свои мыслишки. Мне нужно поговорить с Машей.

Костя понимающе присвистнул.

— Ухожу. Машенька, что я говорил?

— Чумной. Ей-богу, тронутый. — Машенька заморгала своими большими ресницами, глянула на Гошу.

Корнеев долго в упор смотрел на нее, будто собирался с мыслями, подыскивал подходящие слова и, не найдя их, решительно заявил:

— Вот что, перепелочка моя, не умею я говорить с разными, как их, увертюрами. Скажу прямо: люблю я тебя.

От неожиданности Машенька вскочила. В ее глазах сверкнул огонек недоверия. Лицо вспыхнуло ярким румянцем. Никто не знал, как ждала она этой минуты, как вздыхала в подушку по ночам, думая о Гоше, как тайно нянчила свою любовь к нему. И вот эта минута настала.

— Ой ли? — сказала она. — Хватит смеяться.

— Честное комсомольское люблю. Вот так. — Ребром ладони Гоша резанул себя по горлу, — и жениться хочу на тебе, — добавил он. — Так что и ты прямо скажи, без уверток. Любишь?

— А это правда, Гошенька? Такую маленькую и любишь?

— Да.

— И с третьим разрядом?

— И с третьим разрядом.

— Гошенька! — закричала Маша, вскочила на пенек, хотела поцеловать его, но в это время с реки донесся тревожный крик:

— Тонет, тонет! Спасите!

Гоша отстранился от Машеньки, бросился к берегу. На самой середине Тобола, неумело шлепая руками и все больше погружаясь в воду, барахталась Ира. Вниз по течению от нее медленно уплывала перевернутая лодка, поблескивая на солнце черным смолистым дном. Широко взмахивая руками, к Ире быстро приближался Костя. На берегу, подставив грудь солнцу, сидел Олег.

— Держись, Ира! — крикнул Гоша и бросился в воду.

Скоро с помощью Гоши и Кости Ира уже сидела на песчаном берегу, вздрагивая всем телом от испуга и от усталости.

— Как же это получилось, Ирочка? — обнимая загорелые тугие плечи подруги, участливо спросила Машенька.

— Не знаю. Очевидно, я сильно наклонилась к борту, и лодка перевернулась. А потом испугалась. Внушила себе, что не доплыву, и сразу же все тело сковала страшная тяжесть.

Гоша и Костя мокрые сидели в стороне. Гоша из-под крутого лба поднял свой взор на Олега. Запавшие далеко под брови его глаза тусклы и злы.

— А ты почему сидел, моряк? — спросил он дрожащим голосом. — Ты же был рядом…

— Что мне там было делать? Без меня справились.

— Подлец ты, вот кто, — загорячился Гоша.

— Только на повороте осторожнее, бригадир. Знаешь, бортами можем стукнуться, а это опасно для такого суденышка, как ты.

Веки Гоши под взъерошенными бровями сузились, затрепетали. На скулах задвигались желваки. Не обращая внимания на предупреждение Олега, он поднялся, медленно подошел к нему и, подчеркивая каждое слово, продолжал:

— Тельняшку позоришь… Снимай сейчас же!

— Тельняшку ты мне не надевал, — нарочито спокойно ответил Олег. И уже более серьезно добавил: — И прошу не приказывать. Знаешь, я не люблю приказов.

Назревала драка.

На шум подошли девушки.

— Отстань ты от него, Гоша, — попросила злым голосом Машенька. — Не стоит он того, чтобы с ним связываться.

Но Корнеев никого не слушал. Наступая на Олега с крепко сжатыми кулаками, сквозь зубы цедил, как буравил:

— Снимай! Я не шучу. Слышишь!? Не снимешь, сами снимем. Тельняшка в наших глазах знамя храбрости. Понимаешь, знамя, — выкрикнул он. — Мы не хотим, чтобы ее позорили.

— Что ж, попробуй сними, — поднялся на ноги Олег. — Я никогда не бегал от хорошей драки.

— А ты нас не пугай, — глухо подал свой голос Костя. В нем еще не остыло зло. Он вплотную подошел к Олегу и властно, как отдают приказ, отрубил:

— Снимай! Слышишь!

— Еще хорохориться начал! — загорячилась Машенька. — Какой же ты после этого товарищ? Уходи лучше сейчас же, а не то вместе с тельняшкой мы шкуру с тебя снимем.

Все смотрели на Олега с ненавистью, тяжело. Быстро оценив обстановку, он колюче прищурил свои синие глаза, презрительно махнул рукой и широко зашагал в сторону дороги. Ира глянула ему вслед, потом поднялась и под осуждающий вздох друзей побежала следом.

Тихо стало на Тоболе. Совсем рядышком в траве, около ребят, мирно пилил свои крылышки кузнечик. По зеркально-спокойной воде черной блестящей звездочкой вниз по течению реки уплывала перевернутая лодка.

Все чаще Костя стал подумывать об отъезде в родной колхоз. Разговор с отцом, которому в то время он не придал особого значения, не пропал бесследно. Постепенно предложение отца все больше и больше казалось заманчивым. Своими намерениями Костя поделился с Гошей.

— А тебе не жаль будет своей бригады? — спокойно спросил Гоша. Он не верил, что Рябчиков может уйти. — Ведь столько дел сделано. На большую дорогу вышли.

— Жаль, — чистосердечно признался Костя. — Но ведь мы уже вышли. А почему бы не начать новую жизнь в колхозе?

Иногда Костя подумывал и о другом: хорошо бы уехать не одному, а вместе с Ирой… И он стал готовиться к отъезду. Однако все внезапно изменилось. После пикника у проходной завода появилось объявление. На большом листе ватмана прямыми, точно из палочек, черными буквами было написано:

Честно говоря, до этого объявления Костя как-то не увязывал в единое целое жизнь и дела бригады с отношениями Олега и Иры. Только теперь, читая объявление, вдруг почувствовал тревогу. Он хорошо знал настроение товарищей и заранее предугадывал, чем кончится собрание для Олега. Не отразится ли все это на судьбе бригады? Ира пойдет за Чайкой куда угодно. Это факт. Она его любит. Костя еще раз сам в этом убедился на пикнике, когда Ира пошла за Олегом в то время, как другие от него отвернулись…

Задолго до семи часов клуб был битком набит молодежью и гудел приглушенными голосами. Еще бы! Разговор будет о человеке, портрет которого висит на заводской Доске почета!..

Раньше других пришли и заняли первые ряды комсомольцы бригады Гоши Корнеева. Лица их хмурые, виноватые. Костя молчал, смотрел вниз, часто растопыренными пальцами закидывал назад длинные светлые волосы, но они, упрямые, снова падали на глаза. Изредка он перебрасывался короткими словами с таким же молчаливым Гошей. Только Машенька то и дело совала в ухо Гоше свой облупившийся от загара, припудренный, аккуратный носик и что-то неумолчно нашептывала.

— Да отвяжись ты, сорока, — вяло отстранялся Гоша. — И так вот здесь кошки скребут. Пойми, обсуждать будут не только Олега, а и всю бригаду. Это точно. Девиз наш такой: один за всех, все за одного. Обязательно спросят: а что вы сделали, чтобы он не был такой? И что мы ответим?

Гоша нервно поежился, потом тихо, только для Машеньки процедил сквозь зубы:

— Гнать таких из комсомола надо. Вот что я скажу.

Ровно в семь часов началось собрание.

За длинный кумачовый стол президиума села девушка из восьмого цеха и Костя, избранный председателем впервые. Перед настороженно притихшим залом он чувствовал себя так непривычно, что не знал, куда деть свои длинные руки.

С сообщением выступила секретарь комитета комсомола высокая, стройная девушка, с большими задумчивыми глазами, Тамара Зуева. Информация была короткой. Она в нескольких словах рассказала о бесчестном поступке Олега Чайки по отношению к Кудряшовой и обратилась ко всем присутствующим:

— А теперь, товарищи, выскажитесь сами.

— А почему вы о его равнодушии умолчали? Пусть все знают, каков он есть, — сказал кто-то в полной тишине.

Нетерпеливо поднялся Олег. Развязной походкой он вышел вперед и, обращаясь к секретарю, спросил:

— Скажите, товарищ Зуева, кому дано право ковыряться в моей душе? Вопрос о Кудряшовой — это наш личный вопрос, и мы уж как-нибудь в нем разберемся сами, так сказать, без посторонней помощи.

— Ух ты… личное дело! — опять выкрикнул тот же голос. Собрание сдержанно загудело, готовое разразиться страшным шумом, но Костя властно постучал карандашом по пустому стакану, и сразу зал смолк.

— Да, личный, — твердо повторил Олег. — И прошу данный вопрос снять с повестки дня, как неправомочный.

— Безобразие! — без разрешения вскочил Гоша. — Товарищи! Раз он так начал с нами разговаривать, нечего тут и обсуждать. Гнать его из комсомола в шею — и все! Правильно я говорю, товарищи?

Зал взорвался. Напрасно Костя что-то кричал, стучал кулаком по столу, его никто не слушал. Шумели все. Машенька выскочила на середину прохода, подняла руки.

— Дайте мне слово, товарищи! Дайте мне! — кричала она, обращаясь не к председателю, а к собранию. Ее коротенькие, вскинутые над головой руки оказались убедительнее слов председателя. Шум в зале постепенно стал затихать и скоро заглох совсем.

— Только, пожалуйста, не кричите, — просила Машенька комсомольцев. — А то сами ничего не услышите и меня собьете. — Она быстро вбежала на сцену и, немного заикаясь от волнения, продолжала:

— Вот, честное комсомольское, товарищи, я ничего не понимаю. Как же это так? Олег — наш лучший производственник, портрет его давно висит на заводской Доске почета и вдруг такое — девушку обманул. Разве это по-комсомольски?

Скоро Машенька осмелела. Косноязычие, мешавшее говорить в первые минуты, исчезло бесследно, и в полной тишине ее голос зазвучал чисто, как колокольчик.

— Выходит, на работе мы люди одни, а в душе — совсем другие? А может быть, у нас не один Олег такой? Может быть, и мой Гошка такой? А вдруг он меня тоже обманет? Правда! Правда! Это пятно на всех, и на моего Гошку пятно.

Под общий хохот Машенька крикнула:

— Предлагаю исключить Чайку из комсомола и убрать из нашей бригады.

После Машеньки выступали многие, и все в один голос заявили: исключить.

Ира внимательно слушала каждого комсомольца и соглашалась с их выводами. Но какой-то другой, глубокий, внутренний голос решительно восставал против общего мнения. Этот голос с каждой минутой все больше и больше разрастался, креп, призывал к немедленному действию. Она поняла, что должна выступить перед товарищами и во что бы то ни стало защитить Олега. Она знала, что вместе с судьбой Олега решается и ее судьба.

— Дайте мне слово, — громко сказала Ира и смело подошла к трибуне.

Никто из присутствующих не ожидал ее выступления. Все считали, что выступать самой Кудряшовой неудобно, и ее появление на сцене было встречено мертвым молчанием.

Говорить Ира начала не сразу. Она волновалась. Какими-то невидимыми нитями ее волнение передалось в зал, все напряженно ждали.

— Товарищи! — тихо сказала Ира и запнулась, глотнула воздух, потом, овладев собой, так же тихо продолжала:

— Я не могу согласиться с вами, товарищи. И не только потому, что люблю Олега. Люблю такого, каков он есть. И каждый из вас знает, что это такое. Да, поступок Олега — нечестный. И все-таки я против того, чтобы Олега выгонять из комсомола и из нашей бригады. Почему кто-то другой должен заняться его воспитанием, а не мы? Да и будет ли он лучше, если мы его выгоним?

Глубокий, грудной, немного дрожащий от волнения голос Иры звучал убедительно. Казалось, что каждое ее слово отрывается от сердца.

— Я убеждена, — страстно выкрикнула она, — что Олег поймет нас! Поймет и сделает для себя выводы. Он не потерянный человек. Я верю, товарищи, вы меня правильно поймете. Подумайте хорошенько. Машенька, Гоша, Тамара! Товарищи!

Ира говорила темпераментно, долго. Костя, приподнявшись со стула, так внимательно смотрел на нее, как будто видел впервые. Что-то новое, не разгаданное им ранее, открылось в этой девушке. Несмотря на оскорбление, она нашла в себе мужество вот так подняться на трибуну и встать на защиту своего обидчика. Костя уже начинал верить, что Ире удалось защитить Олега, как вдруг чей-то звонкий голос выкрикнул:

— Ты нам зубы не заговаривай! Пусть Чайка сам за себя скажет.

Лица присутствующих выжидательно повернулись к Олегу. Предложение звонкоголосого комсомольца было так неожиданно, что Олег растерялся и промолчал. Это молчание всеми воспринялось как отказ и решило исход собрания.

— Вот видишь? — укоризненно произнес тот же голос. — А ты ему песню поешь. Поняли мы, кто такой Чайка. Хорошо поняли. Рубль заслонил ему весь мир. И что такое любовь знаем. Разная она у людей бывает. У одних звонкая, крылатая, а у других — безглазая. От настоящей любви человек в небо взлетает и оттуда, с высоты, всю красоту жизни видит. А что увидела ты? Слепой оказалась твоя любовь, тебя же в грязь затоптала. Я против такой любви! Олег — подлец, это факт. Он воспользовался твоей слепотой и на твою любовь грязным ботинком наступил. Тебя и весь заводской комсомол опозорил. И тебя, Кудряшова, я не оправдываю. Мне тебя только жаль. А насчет воспитания, вот что скажу: если человека все время гладят по головке, он забывает, что существуют наказания. Для таких, как Олег, это вредно.

Как пощечину, переживала Ира последнее выступление. Прижав ладони к вискам, она сморщила лоб и до конца собрания просидела в забытьи. Ни бурные выкрики одобрения, ни частокол рук, голосовавших за исключение Олега из комсомола, не вывели ее из оцепенения.

Из клуба она выбежала одной из первых. Костя пытался найти ее, но мешала темнота. Над городом повисла туча, сгустив ночь до непроглядной черноты. Частые молнии на миг разрывали кромешную темноту, и кругом становилось светло, как днем. Об асфальт стучали редкие, тяжелые капли дождя. При очередной вспышке молнии Костя заметил Иру. Она спешила к своему дому.

Костя догнал ее, тихо спросил:

— Ты разрешишь проводить тебя, Ира?

Ира молча взяла Костю за руку. Гроза усиливалась. Уже не отдельные капли, а целые потоки теплого июньского дождя хлестали в лицо. Ослепительные молнии, сопровождаемые оглушительными ударами грома, огненными ручьями стекали с неба и гасли в водах Тобола.

— Может быть, переждем дождь? — спросил Костя и, не дожидаясь ответа, увлек Иру под навес первого на пути дома.

Ждали долго, молча и неподвижно, как окаменевшие. «Нет, — думал Костя, — в ее сердце места для меня никогда не будет. Пусть уж все остается так, как есть. Поеду один».

— Решил я в колхоз уехать, Ира, — прервал он молчание. — Уже заявление подал об увольнении.

Кудряшова подняла к Косте лицо с прилипшими ко лбу мягкими завитками волос. В больших черных глазах ее сверкали отблески молний.

— Мне, наверное, тоже следует уйти с завода? Скажи как друг.

— Нет, не советую, — ответил Костя. — Здесь твои друзья, здесь твое будущее. На ребят ты не обижайся. Если бы твоя судьба для них была безразлична, никто не принял бы так близко к сердцу все случившееся.

Туча над городом пронеслась быстро. В северной стороне еще громыхал гром, ярко змеились молнии, а над заводским поселком небо уже вызвездилось. Ира заторопилась домой. «Может быть, все-таки пригласить с собой в колхоз?» — еще раз спросил себя Костя, но тут же прогнал эту мысль и подал руку.

— Прощай, — в тихом голосе Кости прозвучала жалость.

— Прощай, — ответила Ира. — Ты меня не жалей, Костя. Сама во всем виновата. — Она еще раз глянула в глаза Рябчикова и, обходя стороной лужи, направилась к своему дому.

…Давно отгромыхала гроза, укатилась в северную сторону, унося с собой тревогу прошедшего дня. А Костя со своей тихой грустью все еще сидел на берегу, подперев кулаками подбородок.

Начался рассвет. Над парной водой полупрозрачной паутиной повис жиденький туман. На востоке еще невидимое солнце подпалило самый краешек густо-синего горизонта, а через минуту, две — уже все небо заполыхало ярким кумачом, как огромное маковое поле. На противоположной стороне реки проснулся жаворонок. Он раза два пискнул, точно настраивая свой голос, и сразу же разлился неиссякаемыми трелевыми ручейками. «Как тогда, перед отъездом в город, перед новой дорогой», — подумал Костя.

Славя восход солнца, песня жаворонка то затихала, поднимаясь в алую высь, то усиливалась, опускаясь на землю.

«День будет ясный», — вздохнул Костя и, наслаждаясь утренней свежестью, зашагал в общежитие.

В обеденный перерыв по заводу разнесся слух: приехал председатель подшефного колхоза «Заря Сибири» и приглашает рабочих в колхозные мастерские на работу. А вечером, после смены, всю бригаду Гоши Корнеева позвали в партком. В парткоме, кроме Анатолия Петровича, были Поликарп Осипович и трое членов партбюро.

— Присаживайтесь, товарищи, — встретил шумную ватагу Анатолий Петрович своей теплой и ласковой улыбкой. — Все пришли?

— Чайка не пошел, — ответил Гоша. — Знаю, говорит, зачем вызывают. Это мне не по курсу.

— И не надо. Меньше шлаку — крепче сталь. Нам действительно с ним не по пути. Ну, коль вы уже все знаете, — продолжал Анатолий Петрович, — тогда давайте сразу и начнем прямой разговор.

Ребята присмирели. У многих в глазах поблескивало волнение. Анатолий Петрович снова улыбнулся, обвел молодежь внимательным взглядом.

— Помочь, товарищи, нашему подшефному колхозу нужно, — сказал он, — построили они замечательные мастерские, приобрели технику, а специалистов нет. Мы тут на парткоме поговорили, посоветовались и решили вам предложить это дело, как лучшей на заводе бригаде. Надеемся, что вы не подведете, не запачкаете нашу рабочую честь. Теперь слово за вами, товарищи. Предупреждаю: дело абсолютно добровольное, так что говорите, не стесняйтесь.

Наступило продолжительное, тягостное молчание. Все поглядывали друг на друга, как бы спрашивая глазами: «Ну, как ты?» Желая прервать затянувшееся молчание, Анатолий Петрович заговорил снова:

— Мне, например, известно, что Рябчиков сам подал заявление с просьбой отпустить его в колхоз, так что с ним вопрос решен, а как другие?

Первой подала голос ерзавшая на стуле Машенька. Она спросила, обращаясь к председателю колхоза:

— А детские ясли в колхозе есть?

Грохнул дружный смех. Смеялись все — и ребята, и Анатолий Петрович, и Поликарп Осипович. Только Гоша не смеялся. На лице его выступили густые красные пятна. Он что-то буркнул себе под нос и незаметно ущипнул Машеньку.

— Да отстань ты, — шлепнула Машенька по руке Гошу, — дело я спрашиваю.

После вопроса Машеньки напряженная, сковывающая обстановка растаяла. Все оживились, посыпались вопросы, шутки.

— Пока яслей и детсада нет, — ответил Поликарп Осипович. — Строятся. Так что, к тому времени, когда вам понадобятся, — будут.

— Записывайте нас с Гошкой, — крикнула Машенька.

— А ты что за других решаешь? — буркнул Гоша.

— Как за других? Что я тебе, не жена? Так, за здорово живешь, твою фамилию уже неделю ношу?

Снова смех.

— А как колхоз, богат? — подал свой голос Семен Черных, все время сидевший в углу. — С семьей прожить можно?

— Не скажу, что богатый, — ответил председатель, — но на твердых ногах. В прошлом году хозяйство дало сто пятьдесят тысяч рублей дохода. В этом году думаем доход удвоить. Так что живем неплохо.

Семен молчал.

— Ну, как же вы решили, товарищ Черных? — спросил Анатолий Петрович.

Семен продолжал молчать, комкая берет в больших руках.

— Да вы его не спрашивайте, Анатолий Петрович, — оживился Гоша, — все равно не скажет. Жену надо спрашивать.

Черных покосился на бригадира, поднялся неловко, переступил с ноги на ногу, неопределенно ответил:

— Я что. Как все, так и я. От бригады никуда.

Скоро вопросы и ответы перешли в общую непринужденную беседу. Ребята спрашивали о жилье, о технике, о колхозных угодьях, о перспективах колхоза. Только Ира не принимала участия в разговоре. Костя все время ждал, что она скажет, но так и не дождался. Ира сидела замкнутая, какая-то потухшая. Казалось, что мысли ее далеко-далеко, в другом месте, и то, что здесь происходит, совсем не касается ее.

В заключение беседы Анатолий Петрович сказал:

— Подумайте, товарищи, хорошенько дома, а завтра скажете свое окончательное решение. Через пару дней из колхоза придут за вами машины.

Вечер был тихий, теплый. Солнце уже закатилось за горизонт, но небо еще отсвечивало нежной просинью. Ребята шли по заводскому двору, прислушиваясь к разноголосому шуму цехов, такому привычному и родному. У многих сердца сжимались.

«С кем же она? — думал Костя об Ире. — С нами или с Олегом?» За проходной Ира откололась от остальных, шла своей дорогой. Костя остановился. «Что же решила она?» — снова спросил он себя, провожая Кудряшову взглядом, потом быстро догнал ее и молча зашагал рядом. Погруженный в свои мысли, он не заметил, как прошли по-над Тоболом, не слышал ни визга, ни крика купальщиков, доносившихся в этот поздний час с «Бабьих песков». Казалось, что окружающий мир исчез для него. Только у самой калитки, будто проснувшись, он схватил Иру за руку, спросил:

— Скажи, как решила? Едешь или остаешься?

Ира долго и внимательно смотрела На Рябчикова. В больших черных глазах ее искрился теплый огонек. Она крепко сжала Косте руку и улыбнулась.

Первый поселенец г. Кургана.