Спасло меня одно — Олейников долго одевался.

Медленно, с кряхтением и сипом сквозь зубы, комполка натягивал галифе, воюя с каждой пуговицей так, будто она ему лично задолжала. Медсестра сунулась было помочь с портянками — он рыкнул, отогнал, и те стали для него отдельной, персональной голгофой: сидя на койке скособочившись и еле дотягиваясь, он мотал, разматывал, мотал заново, шипя такое, что медсестра только крестилась за приоткрытой дверью.

А я стоял у окна, отвернувшись, будто из деликатности — не гоже пялиться, как начальство сражается с исподним, — и смотрел в мутное, засиженное мухами стекло на залитый солнцем плац. Там продолжали гонять новобранцев, слышался мат-перемат взводного. И это ворованное время, эти его несчастные портянки, спасли меня. Потому что в первую секунду после письма я поплыл. Вот буквально. Чуть в обморок не упал.

Звук ушёл. Голос Олейникова, разговоры девчат в коридоре, маты взводного — всё это отодвинулось, обернулось ватой. В ушах встал ровный тонкий звон. Строчки уведомления стояли перед глазами, я их не гнал — они сами висели, казённые, ровные, и одна долбила по темени: «подтверждёнными данными о последствиях гибели аватара не располагаем».

Не располагаем.

Вот тебе и весь, сука, договор бета-тестера. Вот тебе и «поиграй, парень в 35-м, подзаработай баблишка». Я всё это время — почти месяц — носился тут храбрецом, прыгал по крышам, стрелял в нквдэшников, дразнил Сталина… И все потому что где-то на самом дне сознания, под всеми страхами, лежала мягкая, тёплая уверенность геймера: это игра. Крайний случай — респаун. Крайний-крайний — сдёрнут мне шлем, очнусь в капсуле, может еще на один на бэта-тест Кода запишусь. Снова денег поднять.

А теперь мне казённым слогом, через «п. 9.5», сообщили: не проснёшься. Механизм вывода по смерти аватара — не функционирует. А что функционирует вместо него — мы, дескать, не в курсе, и прогнозировать не беремся. То есть если меня тут, на этой долбанной границе, шлёпнут или свой же особист поставит к стенке — что будет там, в капсуле, с настоящим мной? Никто. Не. Знает.

Кома третьей степени, вот что там со мной. Лежу овощем в этой их коробке, и добрые дяди в белых халатах уже дёргали рубильник — «принудительный вывод», — а я не вышел. Не смогли достать. Застрял.

С-с-сука.

Я стиснул зубы, впился взглядом в трещину на стекле. Только не сейчас. Только не здесь. За спиной — Олейников. Уровень двадцать четыре, две войны, глаза как два буравчика. Такой мужик соплю по лицу читает за версту. Стоит мне сейчас обернуться с этой рожей — белой, поехавшей, — что-то заподозрит! Позовет особиста и пошло поехало…

Дыши, идиот. Р-раз. Два. Вдох носом на четыре, задержка, выдох. Плац. Смотри на плац. Вон коробка топает, вон взводный орёт, вон боец бак тащит, пар над баком. Живое. Настоящее. Или не настоящее — но осязаемое, вот оно, за стеклом, тёплое, солнечное, пылит. Это теперь не игра. Это теперь твоя жизнь. Или нет?

Время еще было, Олейников застегивал ремни и я написал паническое ответное письмо. Юристам, на всякий случай и на адрес куратора. Что делать, куды бечь, срочно выводите из комы! Лучших мне врачей и все за счет Скайнета. Требую… Написал, отправил, а потом с отдельным ужасом понял, что 30 календарных дней там — это 4 месяца тут!

— Тим! Что тебе известно о моем состоянии в капсуле виртуальной реальности?

ИИ тут же отозвался:

— Ничего. Я внутриигровая нейросеть и не имею доступа к внешнему контуру.

— А другие игроки?

— Уточните вопрос

— Что тебе известно о других игроках на этом сервере?

— Информация ограничена, пожалуйста, задайте другой вопрос или начните новый чат!

ЗА-ШИ-БИСЬ!

За спиной кряхтенье сменилось кряхтеньем победным. Ремни, видимо, капитулировали.

— Ковалёв. — Голос Олейникова, скрипучий, живой, вернул звук миру разом, будто вынули вату из ушей. — Уснул там, у окна? Сапоги подай. И это… чего смурной такой? Взвода своего уже забоялся, а?

Я обернулся. Лицо — гладкое. Уставное. Держу личину, чтобы была как влитая — недаром за неё целый сложный квест дают.

— Никак нет, товарищ командир, — сказал я ровно, подавая сапог. — Прикидываю, с чего начать.

— За тебя все прикинули. Сначала общее построение, потом примешь канцелярию взвода, боевые журналы, списки…

— Опять бумажки — театрально вздохнул я. Мне теперь надо быть о-очень аккуратным!

— Все страдают и ты страдай — Он ухватился за мою руку, кряхтя, встал, притопнул, проверяя ногу. Скривился, но устоял. — И имей в виду. Взвод тебя будет пробовать на зуб с первой минуты. Не вздумай прогнуться, я тебя поддержу. Ну, все вроде, пошли. — комполка надел фуражку, отцентровал ее — Покажу тебе твоё хозяйство. Но сначала кое-куда зайдем.

— Куда сначала, товарищ командир? — спросил я, придерживая ему дверь палаты.

— За мной держись, — буркнул Олейников, выходя в коридор нарочито прямо, только желваки на скулах выдавали, чего ему это стоит. — Раз уж поднял меня с одра, будет тебе экскурсия. Заодно погляжу и свое хозяйство. Три дня на койке провалялся — небось распустились без меня, как бабы на посиделках.

Так и вышло, что первое моё знакомство с Кировским полком я получил не по бумажкам, а вживую — комполка тащил меня, точно баржу на буксире.

Начали с санчасти — благо, она тут же, при лазарете, только по коридору пройди. В кабинете, тесном, пропахшем спиртом, карболкой и лекарствами, над раскрытым журналом сидел, подперев голову, полковой врач — грузный, немолодой, с усталым лицом и печальными тёмными глазами за круглыми очками. Из-под съехавшего халата виднелись петлицы. При виде Олейникова он поднялся тяжело, всколыхнув живот, и всплеснул пухлыми руками так горестно, будто ему сообщили о покойнике.

— Нет-нет-нет. Товарищ Олейников, вы себя губите! — заговорил он с той особой интонацией, певучей, обиженно-заботливой, от которой сразу веяло не то Одессой, не то Бердичевом. — Я вас спрашиваю, Пётр Захарович, кто вам разрешил встать? Вы у меня наплачетесь с этой спиной, попомните моё слово, я вам как врач с двадцатилетним опытом говорю!

Военврач полка. Уровень 15. Роль: медицина, санитарное состояние части.

— Отставить панихиду, Соломон Маркович, — беззлобно огрызнулся Олейников, но я заметил — сел он на предложенный стул с явным облегчением, украдкой. — Дело у меня. Праздник на носу, 23 февраля, а я тут разлёгся. Ты мне спину заговори чем хочешь, хоть святой водой, хошь бальзамом Авиценны, но чтоб я двадцать третьего на ногах стоял, доклад читал и перед начальством не сгибался пополам, как складной аршин.

Врач воздел очи к потолку, будто призывая небо в свидетели своего мученичества.

— Он мне говорит «заговори». Я ему не бабка-шептуха, я военный врач! Спина — это вам не насморк, спина и суставы имеют характер. — Он вздохнул, обречённо махнул рукой. — Хорошо. Уколю и сделаю блокаду. Дам порошки. Но если вы, Пётр Захарович, на празднике опять на лошади гарцевать станете…

— Не стану! Обещаю, — Олейников хлопнул его по мягкому плечу, кряхтя поднялся. — Готовь свои иголки и клистиры к вечеру, зайду. А сейчас недосуг. Кстати, вот, познакомься, нового взводного прислали, из Москвы! Николай Ковалев.

— На маскировочный? — Соломон Маркович внимательно меня изучил — Молоденький какой… Где служил?

— Московская Пролетарская стрелковая дивизия — вспомнил я бумаги Ковалева — Был призван в 31-м. Срочная два года, потом остался сверхсрочником, а в конце 33-го меня отобрал Разведупр. Там прошел командирские курсы и получил спец. подготовку.

Я пожал плечами:

— Потом направили к вам.

— Ну, удачной службы — Соломон Маркович покачал головой — Красноармейцы во взводе непростые, есть залётчики.

— Справлюсь — брякнул я, комполка и врач посмотрели на меня скептически. И это было неприятно. Я то теперь без респауна, мне теперь надо очень осторожно, буквально на цыпочках.

Олейников уже мне в коридоре довел: — Хороший доктор. Ворчун, каких свет не видывал, а руки золотые. Половину полка уже пользовал, лечил. Мотай на ус, Ковалёв. Врача да каптерщика надо иметь в друзьях — и не пропадёшь.

Из санчасти комполка потащил меня в соседнее здание, длинное, приземистое, с большими окнами, и всю дорогу — шагов сто, не больше, но давались они ему тяжело — бубнил, размышляя вслух, и я понял, что праздник для него сейчас не радость, а сущая головная боль.

— Красной Армии семнадцать лет! — сипел он, придерживаясь за стену на ходу вроде как невзначай. — Другие годы — ну собрались, доклад, «ура-ура», постреляли в тире, по чарке и разошлись. А нынче… — Он остановился, перевёл дух. — Нынче все по-другому. Комиссар неделю сам не свой, слух прошёл, что из дивизии кто-то из начальства пожалует. То ли комдив, то ли от политотдела. Проверить, как полк живёт, как празднует, каков дух в свете обострения ситуации с троцкистами. А у меня спина, у меня взвод твой бесхозный, у меня в третьей роте два дурака подрались, на губе сидят… И самодеятельность эта. Концерт. — Он произнёс «концерт» с таким отвращением, будто это было ругательство. — Оскандалимся перед комдивом — весь год потом попрекать будут. Пошли, глянем, чего они там нарепетировали, черти.

Он толкнул дверь, и мы вошли в полковой клуб.

Внутри было просторно, гулко и пахло свежей краской, вперемешку с махоркой. Длинный зал со сколоченными в ряды скамьями, с обязательными портретами вождей по стенам — Ленин, Сталин, Ворошилов, — с кумачовыми лозунгами через всю стену: «Да здравствует непобедимая Красная Армия!» В торце — сцена, дощатая, с провисшим занавесом из чего-то тёмного, а на сцене как раз кипела репетиция, и, судя по лицам, все шло туго.

Гармонист сидел на табурете с краю, разложив меха на колене, и наигрывал вполсилы. В центре, приосанившись, стоял молодцеватый боец — чубатый, ладный, с той нагловатой уверенностью на лице, что бывает у полковых красавцев, которых знает и любит вся часть. А перед сценой, спиной к нам, распекал всю компанию, размахивая руками, худой командир с двумя кубарями и с папкой под мышкой — по всему, руководитель этого безобразия, из политработников.

— … Не так, не так, товарищ Загорулько! — втолковывал он запевале. — Ты не в шинке горилку пьёшь, ты выражаешь боевой дух! Грудь колесом, взгляд орлиный! А ты стоишь как… как жених на смотринах, ей-богу. Ещё раз. С «Распрягайте».

Гармонист вздохнул, растянул меха, и чубатый Загорулько, набрав в грудь воздуха, повёл — голосом и вправду славным, звонким, украинским:

— Роспрягайте, хлопци, коней…

Пел он хорошо. Только вот, ведя песню, он одновременно строил глазки кому-то в первых рядах — а там, я разглядел, пристроились те самые медсёстры из лазарета, старшая с Домникой, прибежавшие поглазеть, — и от этих его глазок весь «боевой дух» шёл насмарку, потому что физиономия у запевалы была не орлиная, а самая что ни на есть мартовская.

— Стоп! Стоп! — руководитель хлопнул папкой по колену. — Загорулько, ты кому поёшь? Ты Красной Армии поёшь, идее, а не… — он обернулся, увидел зрительниц, побагровел, — а не девицам! Товарищи медработники, попрошу не отвлекать личный состав от репетиции! Тут вам искусство, а не танцы! Вы зачем вообще сюда пришли?

— Посмотреть — ответила Домника, шепча что-то на ухо подружке

— На концерте, послезавтра посмотрите!

Подружка прыснула, обе засмеялись, ничуть не смутившись и не собираясь никуда уходить. Загорулько на сцене приосанился ещё пуще, довольный произведённым эффектом.

Олейников за моей спиной крякнул — не то смешок, не то стон.

— Видал? — тихо сказал он мне уголком рта. — Вот с этим я комдива встречать буду. Певец, понимаешь, глазами баб щупает, комиссар сейчас начнет беситься и матом ругаться. А ему нельзя!

— Почему? По здоровью? Давление?

— По должности.

Руководитель самодеятельности, тем временем обернувшийся на скрип двери и разглядевший наконец, кто вошёл, покачал головой, направился к нам.

Комиссар полка. Уровень 11. Роль: политработа, культпросвет, боевой дух.

— Товарищ командир полка! Идёт подготовка к торжественному концерту. Репетируем номера! — отрапортовал он, преданно поедая начальство глазами. — Будет хоровое исполнение, декламация, пляска, а в финале — живая пирамида и «Красная Армия всех сильней»!

— Пирамида, — мрачно повторил Олейников, покачал головой. Потом познакомил меня с комиссаром, который особого интереса к моей персоне не проявил. Его волновал концерт и начальство. Как и комполка.

— Смотри, товарищ Шевдко! Головой отвечаешь. — Он ещё раз обвёл тяжёлым взглядом сцену, запевалу, хихикающих медсестёр, вздохнул и повернулся к выходу. — Пойдем Ковалев, от греха. На это без слёз не взглянешь, а мне ещё плакать на построении.

Мы вышли обратно на солнце. За спиной гармонь снова растянула «Распрягайте, хлопци, коней», и звонкий голос Загорулько поплыл над плацем, догоняя нас, — а следом, я готов был поклясться, всё тот же переливчатый смех двух медсестёр.

На крыльце клуба Олейников остановился, полез было в карман галифе за куревом — но я его опередил. Скорее по привычке налаживать контакт, чем всерьёз, вытянул свою пачку Беломора, початую на узле связи.

— Угощайтесь, товарищ командир.

Он глянул на пачку, хмыкнул, вытянул папиросу. Прикурил от спички в горсти, жадно затянулся. Выпустил дым через нос, медленно, и вдруг скосил на меня глаз:

— А сам чего ж не куришь?

— Так я некурящий.

— Ну ты хитер! — Комполка покачал головой. — Папиросы таскаешь. Бойца угостить, дежурного подмазать, разговор завести, да? Только со мной эти штуки не пройдут — я, брат, на два метра под землёй вижу, кто с чем ко мне подошёл. В армии 17 лет!

Я мысленно чертыхнулся. Вот же глаз-алмаз. Действительно видит насквозь.

В углу зрения меж тем мягко всплыло, добивая настроение:

Получен дебафф: «Раскушен» (лёгкий).

Командир полка Олейников раскусил нехитрый манёвр с угощением. Первое впечатление подпорчено.

Снимается: делом, а не словом. Докажите, что стоите большего, чем ловко подсунутая пачка папирос.

— Учту, товарищ командир, — сказал я честно, и это ему, кажется, понравилось больше, чем если бы я стал отпираться.

Он вдруг замер с папиросой в зубах, будто что-то вспомнил, поднял палец. — О, чуть не забыл!

И, к моему удивлению, повернул обратно в клуб.

Внутри оказывается, был ещё один коридор — я его сперва и не приметил, — уходивший вбок от зала. Олейников, дымя на ходу, повёл меня туда. Первая дверь стояла открытой: пустой класс полковой школы. Ряды исцарапанных парт, чёрная доска с недотёртым мелом — какие-то схемы, стрелки, кружки́, — на стене плакат с разрезом винтовки Мосина, все части подписаны.

— Тут твоих орлов малость грамоте учат, кого не поздно, — бросил Олейников, не задерживаясь. — Математике и другим школьным наукам. Нам сюда.

Вторая дверь вела в библиотеку — комнатку тесную, но уютную, не в пример казарменной казёнщине. Полки самодельные, до потолка, плотно набитые: брошюры, уставы, тонкие книжки в мягких обложках, синие тома собраний сочинений — Ленин, само собой, рядами, Маркс, Энгельс… Отдельно, на длинном столе у окна, — газетные подшивки в картонных папках, с завязками. У стены — этажерка с журналами. Очень много цветов в кадках и горшках. За столиком, что-то переписывая в тетрадь аккуратным почерком, сидела женщина лет тридцати — миловидная, спокойная, с гладко зачёсанными волосами и внимательными серыми глазами. При виде комполка она встала. Плоскенькая, груди нет, бедер тоже.

— Пётр Захарович! Вам же лежать надо!

— Да что вы все сегодня заладили — лежать да лежать, — проворчал Олейников беззлобно. — Здравствуй, Клавдия Николаевна. Живой я, видишь, расхаживаюсь. Движение — жизнь. Не помню, кто сказал. Вот, принимай нового человека. Командир маскировочного взвода, краском Ковалёв Николай. Из самой Москвы к нам. А это, Ковалёв, Клавдия Николаевна, наша хозяйка книжного царства. И заодно — почтальон. Письма, газеты, посылки — всё через неё идёт. Так что дружи.

Библиотекарь полка (жена комиссара Шведко). Уровень 8. Роль: библиотека, полковая почта, культпросвет.

Жена замполита. Понятно. В таком месте, где всё про всех знают, это стоило запомнить: что скажешь ей — считай, вечером узнает Шведко, а то и дальше пошло поехало. Но лицо у неё было славное, не из тех, что доносят из усердия или по зависти. Скорее всего даже молчунья, только посмотрела на меня, вернулась обратно к своим бумажкам.

— Очень приятно, — я козырнул, потом, спохватившись, что тут не плац

— Клавдия Николаевна, с Ковалёвым, из штаба дивизии ничего не прислали? — поинтересовался комполка, ничуть не смущаясь продолжая дымить папиросой. Я тут смотрю к табаку все привычные, почти все курят.

— Есть журнальчик. По подписке пришёл, на ваше имя. — Она протянула комполка тонкий, свежий, ещё пахнущий типографской краской номер. На обложке — боец в будёновке на фоне знамени, красным по верху название «Красноармеец»..

Пока Олейников, присев на край стола (украдкой, чтоб разгрузить спину), заговорил с библиотекаршей о своём — про клуб, про завтрашнее, будет ли стенгазета для начальства, — я отошёл к подшивкам. Развязал одну папку, другую. «Правда». «Известия». Ну и «Красная звезда» — толстая пачка, военная газета, её тут, понятно, выписывали в первую голову. «Комсомольская правда». Свежие, аккуратно подшитые, пахнущие газетной прелью. Московских, само собой, не держали — ни «Вечёрки», ни даже местных, одесских.

И вот тут у меня в голове щёлкнуло. Квест то по Сталину открыт, надо тянуть его. Требуется связь со Иосифом Виссарионычем. Значит, нужно как-то получать Вечерку, читать объявления.

— Клавдия Николаевна, — обернулся я, придав голосу самый простодушный тон, — а подписаться через вас можно? На разные издания? А то на базе Разведупра всё недосуг было, а я, каюсь, до печатного слова жаден.

— Отчего же нельзя, товарищ Ковалёв? Можно. Через политотдел оформим, дело недолгое. А что вам угодно?

Клавдия Николаевна с любопытством на меня посмотрела. Так… Тут опять надо аккуратно. Я же теперь в маскировочном, надо прятаться.

— Да я, знаете, всеяден. — Я стал перечислять, будто размышляя вслух, загибая пальцы. — «Технику — молодёжи», страсть люблю про моторы да машины. «Вокруг света» — про дальние края почитать. Шахматный какой-нибудь, если есть, — балуюсь помаленьку. — Я сделал паузу, будто вспоминая, и обронил, между делом, ровно тем же тоном: — Огонек бы хотелось, картинки, да фотографии там замечательные. Да что-нибудь, чтобы не терять связь со столицей. Я пока учился, в увольнительных не вылезал из Москвы. Вечерку можно?

Библиотекарша удивленно переглянулась с комполка. Вот какой к нам «профессор» заехал.

— Вечернюю Москву еще никто у нас не заказывал…

Я пожал плечами, промолчал. Начну что-то доказывать, устроят допрос, раскусят.

— Не вижу трудностей, все оформим.

— Ишь ты, — крякнул Олейников с края стола. — Каков букет! И моторы ему, и шахматы, и вокруг света, и столичные издания. Ты, Ковалёв, часом, не переучился на своих курсах? Голова не лопнет?

— Так интересно же, товарищ командир, — развёл я руками с самым честным видом. — Мир большой, а я молодой. Доверили такое большое дело с маскировочным взводом, надо соответствовать. Ну и как завещал нам великий Ленин — Учиться, учиться и еще раз учиться!

Клавдия Николаевна улыбнулась, записывая мой список в тетрадь всё тем же аккуратным почерком.

— Разносторонний вы человек, товарищ Ковалёв. У нас таких немного. Больше про уставы спрашивают да Жюля Верна читают. — Она дописала, поставила точку. — Оформлю, стоимость подписки вычтут в бухгалтерии из оклада.

— Вот и славно. Спасибо, Клавдия Николаевна!

Спрятал, кажется, чисто, никто ничего не заподозрил.

— Ну, налюбовался книжками? — Олейников кряхтя, потер спину. — Пошли уже. Взвод заждался. Спасибо, Клавдия Николаевна, я еще загляну насчет стенгазеты, надо проверить все, чтобы комар носа не подточил — из дивизии приедут.

— Выздоравливайте, Пётр Захарович. И на лошадь не садитесь, слышите?

— Да слышу, слышу…

Мы вышли. Я был доволен — по кирпичику, по камешку, соберу свою защитную стенку, отгорожусь ее, пересижу, пока скайнетовские все не починят и не выведут меня из комы.

Дальше Олейников расхаживался на глазах: спина выпрямилась, шаг твердел, голос окреп.

Первым делом мы посетили казармы. Длинные спальные помещения второго батальона: койки в два ряда, заправлены под линейку, синие одеяла, подушки уголком. Олейников прошёл вдоль, цепляя взглядом.

Потом зашли в соседнее крыло. Опять «взлетка», но были и отдельные комнаты. Ряд одинаковых дверей, крашенных унылой казённой охрой, несколько приоткрыты.

— Холостяцкое крыло, — пояснил комполка. — Женатые кто в городе живёт, кто в комсоставском доме. А ваш брат, неженатый, — тут. Вон те три-четыре свободны, выбирай любую, какая глянется. Обживайся. Я пока с этими обормотами дежурными потолкую, чтоб служба медом не казалась, — он кивнул в сторону, где уже вытягивались, завидев его, двое из наряда.

И, оставив меня, двинулся к дневальным — и через секунду в коридор потёк тихий, скрипучий, безжалостный разбор: и почему бачок с водой пустой, и где график уборки, и что это за окурки в углу.

Я толкнул крайнюю дверь — угловая комната всегда лучше, два окна, и стена только с одной стороны соседская, меньше слышно. Вошёл, поставил свой чемодан в угол и осмотрелся.

Комнатка была маленькая, метров восемь, но зато своя — и после поездов, комендантской казармы это «своё» кольнуло чем-то почти забытым. Узкая железная койка с панцирной сеткой, солдатское одеяло сложено в ногах, подушка без наволочки. Тумбочка у изголовья, крашеная той же охрой, с одной дверцей и выдвижным ящиком. Стол у окна — простой, дощатый, в чернильных пятнах и порезах от ножа, следы прежних жильцов; на нём — жестяная керосиновая лампа, с фитилём. Табурет. У стены — фанерный шкаф-пенал, с перекладиной и парой гнутых крючков. Над столом — вбитый гвоздь, на нём ничего; видно, тут висел портрет или карта, и прежний хозяин, съезжая, забрал. На полу — крашеные половицы, чисто выметенные, домотканый половичок у койки, кем-то оставленный. Вот и всё убранство.

Я подошёл к окнам. Одно смотрело на плац, другое, боковое, — на задворки, на глухой торец соседнего здания и полоску неба. Хорошо. Вижу, кто идёт по плацу, и вижу, если кто полезет со двора.

Рама рассохлась, дуло. На подоконнике — засохшая муха и чей-то забытый спичечный коробок. Я машинально прибрал коробок в карман — даже не знаю зачем.

Из коридора донеслось про удобства — комполка давал разгон батальонным залетчикам. Ничего он такой въедливый…Тяжело служить с ним будет. Я забрал у молодого дневального ключ от комнаты, запер дверь и прошел в сторону «удобств». Они тут были простые, общие: в конце коридора умывальник — длинное корыто с рядом сосков, бачок с водой сверху, который дежурный обязан держать полным (за пустой бачок Олейников как раз сейчас и снимал стружку). Там же — титан, чтоб греть воду, по расписанию. Отхожее место на несколько очков.

— Два наряда вне очереди! — вынес свое заключение Олейников старшему дневальному. Тот понуро ответил «есть».

— А что тут с баней? — поинтересовался я у комполка, отвлекая его от репрессий

— Баня — раз в неделю, по графику со своим взводом.

Дальше мы прошли в оружейную комнату. Тут комполка снова включил режим въедливости. Здесь спуску не было никому.

Пирамиды с винтовками за решёткой, замок, печать, при входе — часовой. Олейников проверил книгу выдачи, сверил номер на замке с печатью. Заглянул в саму оружейку. Мосинки в пирамидах, штык к штыку, смазаны. Взял одну наугад, лязгнул затвором, поймал свет стволом на просвет, прищурился в канал.

— Вижу нагар. — Сунул винтовку обратно прибежавшему комвзода. — Чтоб все стволы перечистили и мне лично доложили. И патронный учёт — где ведомость? Почему цинк вскрытый не по счёту?

Провинившийся комвзода бледнел, оправдывался. Но его никто не слушал.

Закончив в казармах, пошли в столовую — большой барак, откуда тянуло запахом свежего хлеба и чем-то жаренным. Да так, что у меня, несмотря на нервы, свело живот. Внутри — длинные струганые столы, лавки, первый батальон рассаживался на ужин под гомон и лязг котелков. При появлении комполка ближние привстали было.

— Сидите, ешьте, — махнул Олейников, но сам двинул не к столам, а прямиком на кухню, к раздаче. — Ну-ка, чем бойца кормите.

Повара всполошились, забегали. Комполка взял чистую миску, сам, не дожидаясь, зачерпнул из котла — половником, со дна. Макароны по-флотски. Понюхал, попробовал. Пожевал, глядя в потолок, будто дегустатор какой. Зачерпнул из второго котла.

Все замерли. Повар — толстый, красный, в белом колпаке — стоял ни жив ни мёртв.

— Молодцы, — вынес наконец Олейников вердикт, отставив миску. — С тушенкой не пожадничали, лук обжарили как следует. В меру соленое. Молодцы, хвалю, так держать. Комдива будете кормить — чтоб не хуже.

— Рады стараться! — просиял повар, вытирая лоб.

— Разносолов комдив не любит у нас, военная косточка, в гражданскую воевал, в польском походе был — это уже мне начал объяснять комполка — Его на шашлык да вино не купишь.

Мы вышли из столовой в закат. Солнце садилось за казармы, длинные тени легли через плац. Олейников совсем ожил, даже заулыбался.

— Ну вот, считай, главное ты повидал, — сказал он, закуривая опять. — Хозяйство большое, сложное. Теперь последнее — и главное для тебя. Твой взвод.

Он повёл меня обратно к КПП, за казармы, к длинному полю с земляными валами, мишенями на дальнем краю, огневым рубежом, флажками. Чем ближе подходили, тем громче становилось стаккато выстрелов.

Там, на рубеже, занимался взвод. Мой взвод.

— Красавцы, да?

Взвод я увидел раньше, чем он меня. Все, как говорил Гуляев: народ рослый, матёрый, ни одного тонкошеего цыплёнка. А нет… один есть.

— Взво-од! — гаркнули с рубежа, заметив нас. — Прекратить стрельбу! Станови-ись!

Забегали. Строились, надо признать быстро и пока мы с Олейниковым подходили, две шеренги уже стояли и ели глазами начальство. Навстречу нам печатал шаг коренастый, кряжистый человек лет тридцати с лишним, с выгоревшими бровями и красным, обветренным лицом.

— Товарищ командир полка! Сапёрно-маскировочный взвод занимается огневой подготовкой. По списку сорок, в строю тридцать шесть, двое в наряде, один в лазарете, один в отпуске по семейным обстоятельствам. Докладывает помощник командира взвода старшина Фомин!

Помкомвзвода. Уровень 7. Роль: младший комсостав, хозяйство взвода.

Седьмой уровень. Выше чем у меня. У остальных тоже. Пятые, шестые. Плюс полгода почти единоличной власти — трудно будет с ним. Прислали сопляка из Москвы, а мы тут сами с усами…

— Вольно, — Олейников козырнул, повернулся к строю и заговорил без бумажки, по-хозяйски. — Товарищи красноармейцы! Кончилось ваше сиротство. Приказом по дивизии командиром взвода назначен краском Ковалёв. Прибыл из Москвы, с курсов Разведупра. Человек специально обученный — не чета нам, грешным. Прошу любить и жаловать, а пуще того — слушаться. Командир Ковалёв, взвод ваш. Принимайте.

И отступил на полшага, оставляя меня одного перед восемьюдесятью глазами.

Вот он, момент. Я шагнул вперёд, и пока шагал, в голове пронеслось всё сразу: что скажу — то и буду. Речей они слышали вагон, комиссар, небось, вон каждую неделю поёт. Обещать что-то — это дёшево. Грозить — смешно, мне двадцать пять, а в новой фуражке, обритый, еще моложе выгляжу. Полгода они мариновались без дела и без командира, и сейчас каждый прикидывает, что я такое: очередная бумажная душа из штаба или блатной какой… Проверять начнут с первой минуты — Олейников предупреждал.

Значит, не дать им времени начать. Проверить их первым.

— Здравствуйте, товарищи красноармейцы, — сказал я. Строй вразнобой рявкнул положенное. Я выждал, пока стихнет. — Товарищ командир полка сказал: специально обученный. Это так.

И замолчал. Пауза работала на меня — я видел, как в задней шеренге кто-то шевельнулся, переглянулся. Ждали продолжения речи.

— Старшина Фомин! Грудную мишень — на сорок шагов.

Фомин моргнул. Один раз, но я заметил.

— Товарищ командир, рубеж размечен на сто для винтовок…

— А мне нужен на сорок. Для нагана.

Секунду он стоял, и я почти слышал, как у него в голове щёлкают костяшки: сорок шагов для нагана — это не стрельба, это цирк, из нагана на сорока шагах в грудную попадают через раз даже старые служаки. Молодой прибыл красоваться и сейчас опозорится, туда ему и дорога. Он козырнул — с той особой старательностью, за которой прячется ухмылка, — сам взял козлы у бруствера и потащил, отмеряя шаги, и сорок шагов вышли у него честные, широкие, без поблажки. Приколотил фанерную мишень — грудную, с чёрной головой и плечами. Вернулся, встал сбоку.

— Готово, товарищ командир взвода.

Взвод смотрел. Олейников смотрел тоже, и по его лицу я не мог прочесть ничего — но спину он держал так, будто она у него и не болела никогда.

Я расстегнул кобуру.

Тим, родной, не подведи. Я мысленно потянулся к военной ветке — и она отозвалась.

Активирован навык «Стрелковая подготовка» (пакет роли «Личина», ур. 2). Короткоствольное оружие: поправки на дистанцию и ветер вносятся автоматически. Мелкая моторика кисти оптимизирована.

Наган лёг в руку сам. Тяжесть его перестала быть тяжестью — стала продолжением запястья, и мир сузился до фанерного прямоугольника в сорока шагах: я видел волокна фанеры, видел, как ветер тянет слева, на два пальца. Где-то на самом дне сознания мелькнули кадры из фильма Смертельное оружие Как там Мартин Риггс в исполнении Мэла Гибсона делал? Смотрите, сейчас повторю!

Я взвёл курок и выстрелил. Перенёс. Выстрелил. Потом опустил ствол на ладонь ниже и положил дугой, не торопясь: три… четыре… пять… шесть…семь.

Опустил наган, откинул дверцу барабана, достал шомпол из под ствола и начал выбивать гильзы в ладонь — семь тёплых латунных стаканчиков — и ссыпал их в карман.

— Старшина. Мишень.

Фомин шёл к козлам своим широким шагом, и с двадцати шагов я увидел, как этот шаг сбился. Он почесал в затылке, снял мишень, посмотрел на неё, посмотрел на меня через плечо — и обратно шёл уже по-другому, неся фанеру перед собой на вытянутых руках, как несут икону.

Два отверстия сидели там, где у чёрного силуэта были бы глаза. Пять, ровной дугой, — ниже.

Мишень улыбалась.

Строй сломался сам собой — головы вытянулись, задняя шеренга напирала на переднюю, кто-то присвистнул, и осёкся, и стало слышно, как хлопают на ветру другие мишени. Долговязый боец в первой шеренге — чубатый, с нахальными глазами — сказал вполголоса, ни к кому:

— Ото ж… нарисовал.

Я повернулся к Олейникову. Тот счастливо улыбался.

Дебаф «Раскушен» снят. Условие «делом, а не словом» выполнено. Командир полка Олейников: первое впечатление исправлено, отношение улучшено.

А следом, не дав первой плашке погаснуть:

Получен баф: «Улыбка на сорок шагов» (7 суток). Заявка на авторитет принята. Личный состав взвода: внимание и лояльность повышены, социальные проверки облегчены. Внимание: аванс, а не капитал. Авторитет, не подкреплённый делом, тает.

Аванс. Понял, не дурак.

— Видали, орлы? — Олейников взял мишень у Фомина, повертел, хмыкнул с таким удовольствием, будто сам стрелял. — Вот вам и командир. Специально, понимаешь, обученный. — Он вернул лист старшине. — Эту художественность — в канцелярию взвода, под стекло. Для истории. Покажем комдиву, если приедет послезавтра — И мне, уже вполголоса, с прищуром: — Ловок. Погляжу, каков в остальном. План занятий взвода — мне на стол до конца недели. Всё, хозяйствуй, Ковалёв, а я до штаба.

Он козырнул строю и пошёл через поле — прямой, широкий, и только я, шедший с ним от лазарета, знал, чего ему стоила эта прямизна.

Я повернулся к взводу.

— Командиры отделений — ко мне. Остальным — вольно, оправиться. Разрешаю закурить, не покидая строя.

Их вышло трое, и стали передо мной по старшинству отделений. Представились.

— Командир отделения Иван Селивёрстов — сказал первый. Невысокий, со шрамом на щеке, лет двадцати пяти, а глаза старше него лет на двадцать — голубые, спокойные, смотрящие не на меня, а как бы сквозь, на что-то за моим плечом; так смотрят охотники и часовые. Руку к виску поднёс скупо, без шика. Больше не сказал ничего.

— Командир отделения Гнатюк! — второй грохнул так, что с бруствера сыпануло песком. Широкий, чернявый, с весёлой белозубой мордой, и когда он козырял, я увидел его руку — в мелких синих точках, въевшихся под кожу, от пальцев до запястья. Бывший шахтер?

— Командир отделения Капустин — третий был постарше, под тридцатник, с облупленным носом и просмолённым, дублёным лицом, какое бывает у людей с воды. Говорил, окая по-южному, мягко.

— Сверхсрочники?

— Так точно — ответил за всех Капустин

— Добро. Знакомиться будем с каждым, начнём с завтра, — сказал я. — Кто у нас начальник канцелярии взвода?

— Писарской частью красноармеец Вербицкий заведует, товарищ командир взвода. — Фомин чуть шевельнул подбородком в сторону: у ящиков, в конце строя, стоял тонкий белобрысый боец в очках, круглых, железных, — и по тому, как он стоял, было видно, что строй для него место непривычное. Явно не старослужащий. Да еще и без винтовки. Выдавал патроны?

— Старшина. Стрельбу закончить. Оружие разрядить, осмотреть, ведите взвод в оружейную сдавать винтовки — потом на ужин.

— Есть на ужин — Фомин козырнул мне, улыбнулся. Теперь смотрел на меня новыми глазами — не любящими, нет, до этого было как до Луны, но уже без той снисходительности, с которой встречал.

— Взво-од! — Фомин повернулся к строю, и голос его раскатился над полем прежней хозяйской медью: — Разряжай! К осмотру!

Защёлкали затворы. Фомин пошёл вдоль шеренги — неторопливо, заглядывая в каждый патронник, проверяя, и делал он это на совесть, не для показа: службу знал.

— Вербицкий — ко мне!

Красноармеец испугался, пошел пятнами. Чеканя шаг вышел вперед, отдал честь.

— Красноармеец Вербицкий по вашему приказанию прибыл.

— Идешь со мной.

Взвод тем временем свернулся в колонну и утопал в сторону казарм. На прощание Фомин рявкнул «Запевай», бойцы затянули:

…С неба полуденного

жара не подступи,

Конная Буденного

раскинулась в степи!

Не сынки у маменек

в помещичьем дому,

Выросли мы в пламени,

в пороховом дыму…

— Тим, что это за песня? — поинтересовался я у ИИ

— Конница Буденного — откликнулась нейросетка — Слова Асеева, музыка Давиденко. Проиграть полностью в исполнении Большого Академического хора? Два трудодня.

Ага, сейчас. Разбежался! Мне эти трудодни ой как тяжело достаются, буду экономить.

— Ну, товарищ Вербицкий, — повернулся я к писарю. — Пойдем поужинаем и потом покажешь мне ваше бумажное царство.

Пока шли до столовой, я решил не терять время даром.

— Рассказывай, Вербицкий. Что у тебя в ведении?

Он приладился к моему шагу, поправил очки и начал перечислять. С первых же слов стало ясно: вот тут человек дома, в теме разбирается.

— Именной список личного состава с отметками о прибытии и убытии. Алфавитная книга. Журнал боевой подготовки. Ведомости на имущество — вещевое, обозное и специальное, отдельно. Книга выдачи оружия. Расход боеприпасов по стрельбам. Переписка входящая и исходящая, в двух папках. И секретная часть, товарищ командир взвода, но она в ящике, под печатью, про неё лучше на месте.

— Расход боеприпасов… И сегодняшний записан?

— Так точно. Винтовочных двести семнадцать. — Он чуть замялся. — И семь наганных. Ваши. Я записал с рубежа, по факту стрельбы, а основание… основанием поставлю «проверка и пристрелка личного оружия». Правильно?

Я покосился на него. Ничего себе у него калькулятор в голове…

— Правильно, — сказал я. — А если б я не спросил?

— Доложил бы завтра со сводкой. Патрон казённый, товарищ командир взвода. Он сам себя не спишет.

В столовой нашего взвода еще не было. Мне по-хорошему полагалась комсоставской закуток, который был отделен от общего зала этажеркой с горшками с цветами, но на довольствие меня ещё не зачислили, и я взял миску на общей раздаче и сел с краю, напротив Вербицкого за свободный стол.

— Теперь по оружию, — спросил я вполголоса, поглощая макароны по-флотски. Стук ложек вокруг стоял такой, что лучшей звукоизоляции не придумаешь. — Что во взводе, кроме винтовок Мосина?

— Два ручных пулемёта Дегтярёва. Наганы у младших командиров, пять штук. Десяток учебных гранат РГД-33. Боевых нет. Дальше по особой ведомости: маскировочные халаты белые, тридцать шесть, летние балахоны защитные, сорок. Компасы Адрианова, двенадцать. Бинокли — три. Ножницы для резки проволоки, ножи финского образца — по описи, в цейхгаузе. Лыжи. Две лодки разборные, в сарае при складе, за них отвечает отделённый Капустин, он их сам смолил. И… — Вербицкий оглянулся на гомонящий зал и понизил голос до того, что мне пришлось наклониться, — подрывное имущество. Погребок за оружейной, пост номер три. Тол: шашки по семьдесят пять граммов и по четыреста, учебные отдельно. Шнур огнепроводный. Капсюли-детонаторы — в железном ящике и в другом помещении, хранение раздельное, как по наставлению. Электрозапалов нет. Подрывная машинка затребована ещё в декабре — не прислана.

— Кто из взвода это всё умеет?

— По-настоящему — отделённый Гнатюк, он с шахты, запальщик. Остальные… — писарь замялся, подбирая казённое слово, — ознакомлены.

— Ознакомлены, — повторил я. — Ладно. Теперь честно, Вербицкий: чем взвод занимался эти полгода? Не по отчетам, а как есть.

Он положил ложку. За соседним столом заржали — чубатый певец рассказывал что-то, изображая руками не то стрельбу, не то рыбалку, — и под этот шум Вербицкий заговорил, глядя в миску:

— Стрелковая — много, этого не отнять, старшина на неё патронов не жалел, и лимит нам шёл щедрый, по отдельной разнарядке. Строевая подготовка. Физическая. В основном подтягивание, кроссы. Окопное дело. Караулы. В январе — лыжные марши, три. А специальное… — Он посчитал что-то про себя. — Осенью приезжал командир из разведотдела дивизии, дважды. Выводил взвод в поле, без оружия, отрабатывали скрытое выдвижение и наблюдение за объектом, учили давать координаты артиллерии. Развернули полевой телефон. И один выезд был на дивизионный сапёрный полигон, с практическим подрывом.

— А в новом году?

— С января специальных занятий не проводилось, — сказал он понизив голос.

Почему — я знал и так. В январе чекисты начали корежить разведотдел в дивизии. Троцкисты сами себя не вычистят.

Доедали молча. Появился наш взвод, занял два длинных стола справа. Красноармейцы с уважением поглядывали на меня, перешептывались.

— К приему пищи приступить! — скомандовал Фомин, когда разнозчики поставили на столы миски с макаронами по-флотски, хлеб, компот.

Взвод застучал ложками, Вербицкий положил свою, произнес:

— Можно вопрос, товарищ комвзвода?

— Давай

— Вас так научили стрелять в учебке Разведупра?

— И не только стрелять.

Я задумался над дальнейшими планами. Глобально, надо бы загрузить из ии учебник спецназовца. Наверняка, у него есть что-нибудь на эту тему.

— Тим, из чего складывается обучение разведывательно-диверсионного подразделения? Подготовь короткую справку.

— Обзорная справка, вводный уровень — пять трудодней. Подтвердите.

Я поморщился, будто у меня из кармана эти трудодни вынимали живьём. Подтвердил.

Справка-обзор. Уровень: вводный. Стоимость: 5 трудодней (списано).

Тема: подготовка разведывательно-диверсионного подразделения.

Профильное наставление, доступное на текущий момент: Старинов И. Г., «Подрывное дело для партизан и диверсантов», изд. разведотдела УВО, 1932; дополнение — «Тактика диверсий», 1933. Экземпляры имеются в секретной части взвода.

Содержание наставления: свойства взрывчатых веществ и расчёт зарядов; взрывание огневое и электрическое; подрыв рельса, моста, опоры; устройство и преодоление заграждений; действия группы у объекта — выход, налёт, отход, отрыв от преследования; наблюдение за объектом; сигнализация; закладка тайных баз в своём тылу; конспирация и связь с населением.

Не отражено в наставлении:

— огневая прикладная стрельба (на скорость, в движении, накоротке, взаимодействие снайперов и пулеметчиков);

— рукопашный и ножевой бой как система;

— полевое выживание, автономность;

— радиосвязь (в наставлении Старинова — сигнализация флажком, ракетой);

— медпомощь и вынос раненого;

— слаживание группы, психологическая устойчивость.

— методы экспресс-допроса и специальной маскировки на местности

Вывод: наставление охватывает выход к объекту, подрыв и отход. Действия подразделения при длительном автономном пребывании в тылу противника в наставлении не разработаны. Систематизированного источника по данному разделу в игровом контуре не обнаружено.

Понятно. В наставлении Старинова описано, как дойти до объекта, взорвать его или штурмануть и быстро уйти. А что делать, если уйти не вышло, надо долго ждать чего-либо или отряд застрял там на месяц, — не написано.

Взвод доел ужин, Фомин скомандовал конец приема пищи. Красноармейцы встали, принялись по двое выходить наружу. Мы пристроились с Вербицким в конец колонны.

Канцелярия взвода оказалась комнатушкой при спальном помещении — стол, табурет, полка с папками, выровненными по обрезу как по линейке, и в углу окованный железом ящик на замке, с пластилиновой печатью на шнуре. Вербицкий зажёг лампу, и стало видно, что чернильница у него натерта до блеска, а перья лежат по ранжиру, как патроны в обойме.

— Секретная часть, — сказал он и посмотрел на ящик так, как смотрят на собаку, которая может и укусить. — Печать старшины, но по описи числится за мной. Товарищ командир взвода… вы теперь примете?

— Приму. Вскрывай.

Он снял печать, щёлкнул замком. Внутри лежали стопкой серые брошюры с грифом и номерами на обложках — я взял верхнюю: «Подрывное дело для партизан и диверсантов», часть первая, издание IV отдела штаба УВО, Киев, 1932. Ага, то самое, про которое мне написал Тим. Под ними — тонкая пачка карт-верстовок нашего берега и румынского, старых, ещё с ятями кое-где в названиях. И отдельно, в клеёнчатой обложке, перевязанная тесёмкой папка.

— Это что?

— Переписка с разведотделом. — Вербицкий сглотнул. — За подписью… прежнего начальника. Которого… который…

— Я понял. Давай сюда.

Вот оно. Три недели этот парень жил с папкой врага народа под печатью — уничтожить нельзя, по описи, а хранить страшно, и спросить некого — а вдруг донесут?. Я развязал тесёмку, и, честно скажу, руки у меня тоже подрагивали. В голове уже рисовалось: мобилизационные предписания, объекты на том берегу, мосты, которые взводу валить в первый час войны с Румынией, схемы, шифры — то, ради чего всё это затевалось.

Я читал бумагу за бумагой, и картинка съёживалась на глазах.

Требование на подрывную машинку — то самое, октябрьское, с резолюцией «отпустить по наличию». Переписка о зимнем обмундировании. Циркуляр о порядке отобрания подписок о неразглашении — у всего личного состава отобраны, приложен список. Предписание выявить и представить списком красноармейцев, владеющих молдавским и румынским языком, — исполнено, список ушёл в дивизию, копия подшита. Указание изучать приграничную полосу по картам и вести журнал наблюдения — с пометкой Вербицкого: «карты крупного масштаба не поступали». И последняя бумага репрессированного, от начала декабря: «провести рекогносцировку с целью подбора в полосе расположения мест, пригодных для скрытного размещения секретного имущества». Без единого уточнения — какого имущества, где, зачем. Через неделю после этой бумаги подписавшего взяли, и рекогносцировка так и осталась строчкой.

Всё. Ни мостов, ни объектов, ни шифров. Хозяйственная труха, циркуляры да недоисполненные указания. Настоящие планы — если они вообще были на бумаге — лежали в дивизии, а вернее всего, остались в голове у человека, из которого их теперь выколачивают совсем другие люди и совсем для другого дела.

Не знаю, чего во мне было больше — разочарования или облегчения. Пожалуй, облегчения: держать в своём ящике карту войны с Румынией мне сейчас, с моим-то счастьем, было бы совсем не с руки. Но такой карты скорее всего нет даже у Гуляева.

— Значит, так, Вербицкий. — Я сложил бумаги обратно, завязал тесёмку. — Пиши акт. «Мною, командиром сапёрно-маскировочного взвода Николаем Ковалевым, при приёме дел и секретной части обнаружена переписка за подписью бывшего начальника разведывательного отдела штаба дивизии. Ввиду изложенного считаю необходимым означенную переписку сдать в разведывательный отдел штаба дивизии для решения». Опись вложения — по листам, каждый лист пронумеровать, подшить. Завтра опечатаем и отправим с нарочным.

— Зачем, отправлять, товарищ Ковалев? Гуляев наверняка с комдивом приедет в полк 23-го.

— Действительно. Ему и сдадим по описи — согласился я — А заодно узнаем, почему во взводе нет автоматов.

В этот момент в канцелярию заглянул хмурый Фомин.

— Товарищ командир, взвод занимается чисткой оружия после стрельб. Потом свободное время. А что это вы про автоматы интересуетесь?

Я решил немного обострить разговор, да и вовлечь Фомина в наше общение:

— Нас учили на базе Разведупра, что будущее за автоматическим оружием, стрелковый бой будет накоротке, важна не точность, а плотность огня.

— Ну это вряд ли… — засомневался старшина — Новобранца поди обучи автомату, он его сломает или заклинит в первом же бою. Да и нет их. Я читал про ППД-34 Ковровского завода в Красной Звезде. Капризная, тяжелая, поставки начнутся не скоро, все еще отзывы собирают.

Дальше Фомин начал ругать ДП-27. С ним тоже было все плохо. Главный минус — возвратно-боевая пружина под стволом. Она сидела прямо под кожухом, у газовой каморы, грелась от долгой стрельбы, «садилась», теряла упругость — и пулемёт начинал давать задержки, недосылы. Лечилось это только заменой пружины, а ее еще поди поменяй во время боя….

Дальше — магазин. Плоский дисковый «блин» на 47 патронов: штука надёжная в подаче, но громоздкая, тяжёлая, легко мнётся, в помятый диск патроны клинит. Снаряжается медленно и лучше специальным прибором, а не пальцами. Носить эти блины — морока: они плоские, широкие, в подсумок нормально не лезут, бренчат. Три-четыре снаряжённых диска — уже заметный груз и объём. Именно поэтому для ручного (!) пулемета выделялся не только стрелок, но и второй номер, который все это таскал.

Третий существенный минус — нет сменного ствола. В тяжелом, напряженном бою перегрелся — жди, пока остынет.

— Постараюсь договориться насчет ППД — может удастся выбить для взвода пару штук. Хотя бы пока для тренировок.

Фомин скептически на меня посмотрел, хотел что-то сказать, но тут пришел вестовой. Меня к себе звал особист. Ну вот и квест сейчас закрою. Или он меня закроет…

Вестовой привёл меня не в штаб, а в отдельный флигелёк на задах, где я ещё не был. Дверь, обитая войлоком, лампочка над крыльцом — редкость, электричество тут не везде. На двери таблички не было никакой, и это говорило больше любой таблички.

— Особый отдел, — обронил вестовой, козырнул и растворился в темноте, будто его и не было.

Я одёрнул гимнастёрку, постучал.

— Да-да-да, заходи, дарогой, открыто! — раскатилось изнутри так радушно, что я на секунду решил, будто ошибся дверью.

Комната оказалась тёплой, обжитой. Радиоприемник, полки с книгами и посреди неё стоял накрытый стол. Не «чайку попить» — настоящая «поляна»: запотевший графин, две рюмки, чёрный хлеб, сало розовыми пластами, солёные огурцы, лук, банка тушёнки, вскрытая и выложенная на тарелку горкой, плитка шоколада. Богато! Из-за стола мне навстречу поднимался человек, широко разведя руки, будто собирался обнять родного брата, которого не видел с империалистической.

— Пришёл! Ну наконец-то пришёл! — Он вышел из-за стола, стиснул мою ладонь обеими руками, потряс, заглянул в лицо снизу вверх — росту в нём было немного, зато вширь на двоих. Смуглый, черноволосый, с проседью на висках, с крупным носом и такими тёплыми карими глазами, что хотелось им верить сразу и во всём. Лет сорока пяти. Гимнастёрка распояской, ворот расстёгнут.

— Гогоберидзе, Шалва Ираклиевич. Начальник особого отдела полка. А ты — Ковалёв, знаю, знаю, весь полк уже знает, как ты сегодня из нагана расписался. Художник! Садись, садись, дарогой, в ногах правды нет. Нет ее и выше!

Начальник особого отдела. Уровень 18. Роль: госбезопасность, контрразведка в полку.

Восемнадцатый. На семь выше Шведко, на три — врача. Выше всех, кого я тут встретил, кроме комполка. И вот этот-то восемнадцатый уровень наливал мне сейчас в рюмку, приговаривая, и рука у него не дрожала ни капли.

— Ты не смотри, что у меня тут… — он повёл вокруг рукой, будто извиняясь за скромность. — Служба такая, сиднем сижу, гостей мало. А тут — новый человек, командир, да не простой, из Москвы, из самого Разведупра! Такое дело доверили нашему полку — взвод! Особый! Я как узнал — обрадовался, честное слово. Думаю: приедет, обживётся — обязательно позову, посидим по-человечески. Ну, за знакомство. За тебя, Николай.

Он поднял рюмку, и деваться было некуда. Мозг работал на два фронта: один следил за руками и словами хлебосольного Шалвы Ираклиевича, другой холодно отсчитывал — душа-человек, объятия, стол в феврале, наливает первым и много. Самый опасный зверь не тот, что рычит. Тот, что мурлычет и трётся о ногу.

Выпили. Водка обожгла, прокатилась вниз.

Получен дебафф: «Первая пошла». Кровь принимает алкоголь. Внимание и самоконтроль слегка снижены. Развяжется язык — развяжется дело.

Ага. Спасибо, предупредили.

Я думал закусить сразу, а потом вспомнил чёрно-белый фильм с Бондарчуком напротив немецкого коменданта, стакан в кулаке. «После первой не закусываю». Вот и хорошая возможность на особиста произвести впечатление, посмешить.

— Э, а закусить? — Шалва Ираклиевич подвинул мне тарелку. — Сало какое, слушай, сам солил! Давай, не стесняйся!

Ох, переигрывает Гогоберидзе… Совсем он не похож на типового кавказца, сколько не путай о с а.

— После первой не закусываю, Шалва Ираклиевич. Привычка дурацкая, с курсов ещё.

Он замер на полмгновения — я поймал этот стоп, короткий, как осечка, — и захохотал, откинувшись, хлопнув себя по колену.

— Ва-ах! Слыхал присказку, но чтоб живого человека! Уважаю. — И тут же, не переводя духа, полез наливать по второй. — Тогда по вторую сразу, чтоб первой не скучно было!

— Между первой и второй — перерывчик небольшой — согласился я, чем вызвал новую порцию смеха.

И покатился разговор. Шалва вёл его как хороший тамада ведёт застолье — вроде бы никуда не гонит, а гости уже там, где ему надо. Про Москву спросил тепло: как там теперь, метро, говорят, открыли, правда? Красиво? Я — про метро, охотно, я его в той жизни каждый день топтал, врать не приходилось. Про дивизию Пролетарскую: а командовал у вас кто, не Онуприенко ли? Я плечами: нашего комдива я, товарищ уполномоченный, издали видел, взводному до комдива как до неба. Про курсы: а под Москвой стояли где, не в Кучине? Хорошие места, я бывал. Я — что сидели взаперти, город из окна, названий не давали, служба.

Третья пошла следом за второй.

Получен дебафф: «Вторая догнала». Опьянение усиливается. Тянет говорить больше, чем нужно. Осторожно: собеседник трезвее, чем кажется.

Вот это я и сам видел. Шалва Ираклиевич пил вровень со мной, рюмку в рюмку, но зрачок у него держался ровно, а рука, разливавшая по третьей, была тверда, как у хирурга. Он пьянел артистически: розовел, ослаблял ворот, смеялся всё раскатистее, ронял «э, дорогой» — и при этом ни на секунду не терял нити. Спросит — и смотрит. Не в лицо даже. На руки, на паузу перед ответом, на то, как я тяну «э-э» перед именем. Потом еще наливает.

А вот тут-то мне и повезло. Я был сыт. Плотно, по-настоящему сыт — макаронами по-флотски, не зря брал добавку. Полный желудок водку держит, гасит, растягивает; на голодного она валится сразу, а во мне сейчас плавала, всасывалась медленно, и хмель шёл не тот бешеный, что рвёт язык с цепи, а ленивый, тёплый, вполне управляемый. Голова оставалась при мне. Врал я трезво.

И тогда я решил дать ему то, чего он ждёт. Пусть получит своего пьяненького взводного — и успокоится.

Я начал плыть. Понемногу, без наигрыша, как оно и бывает. Замедлил речь на полтакта. Стал повторяться — «хороший вы человек, Шалва Ираклиевич, вот честное комсомольское, хороший». Пролил чуть-чуть, вытер рукавом, извинился длинно. Оперся локтем, промахнулся мимо края. Глаза сделал маслеными и добрыми. По седьмой выпил уже вроде как через силу, крякнул, полез-таки за огурцом — сдался, мол, поплыл человек, закусил, всё, готов.

— Люблю Кавказ, — понёс я, покачиваясь. — Никогда не был, а заранее люблю. Горы там… орлы… Вы, Шалва Ираклиевич, за меня не беспокойтесь, я хоть и молодой, а я взвод… я им покажу… они у меня забегают, залётчики эти… я их всех насквозь…

Гогоберидзе слушал, подперев щёку, и я видел, как из его тёплых глаз потихоньку уходит интерес. Пьяный болтун — не добыча. С пьяного что возьмёшь: развезло сопляка с семи рюмок, хвастает, лезет обниматься. Не боец. Не орешек. Скучно.

— Э, ладно, ладно, — он похлопал меня по плечу, уже без прежнего огня. — Ты, дорогой, того… намаялся сегодня. Первый день, дело такое. Иди спать, а то развезло тебя с непривычки. — Он поднялся, помог мне встать, придержал за локоть по-отечески. — Ещё посидим, не последний день живём. Взвод принимай, служи. Понадоблюсь — я тут всегда, заходи, сообщай что важного узнаешь, ладно?

Это он меня так в стукачи вербует? Я неопределенно потряс головой, потом сделал вид, что чуть не упал. Оперся о стену.

— Спасибо… спасибо за хлеб-соль… — Я потряс ему руку двумя своими, копируя его же встречу — Хороший вы… душевный…

— Иди, иди.

Я вышел в холодную темноту, и меня и вправду качнуло — холодный воздух после тёплой комнаты ударил в голову, добавил к сыгранному настоящего. Но голова была почти ясной. Флигелёк за спиной светился одним окном, и я знал, не оборачиваясь, что Шалва Ираклиевич стоит сейчас и смотрит, как я иду через плац. Так ли пьяно иду, как пил.

Я шёл, как надо. Заплетаясь ровно настолько, насколько заплетался бы обычный взводный после семи рюмок на голодный — то есть на сытый, но об этом Гогоберидзе знать не полагалось — желудок.

За углом казармы, там, где меня уже не видно было из окна, тёплый экран развернулся сам собой.

Задание «Личина» — квест завершён успешно. Поздравляем! Проверка на прочность легенды пройдена. Оперуполномоченный Гогоберидзе Ш. И. вёл разведывательный опрос под видом дружеского застолья. Легенда устояла. Отношение особого отдела: «под наблюдением, без интереса» — лучшее из возможного. Награда:

И следом, без паузы, две плашки рядом, обе тёплые, обе манящие:

— Награда! Навык «Трезвый ум» — сопротивление алкоголю и дурману; в застольях и допросах голова держится дольше. Уровень 1, базовый.

Вторая плашка предложила выбрать и проапгрейдить один из военных навыков. Выбрал Рукопашный бой. Плюс единичка — уровень 2. Так победим! В голове угнездились новые приемы. Удары ногами, подсечки…

Спасибо Шалве Ираклиевичу! Надо будет к нему зайти, еще разок бухнуть, глядишь так прокачаюсь…

Я потёр лицо ладонью. В голове приятно шумело, и это был специфический шум — водка своё всё-таки взяла. Причем наглядно — здоровье упало на единичку.

У каптёрщика ещё горел свет. Я забрал у него бельё — простыни жёсткие, серые, пахнущие складом и утюгом, наволочку, вафельное полотенце, — расписался в амбарной книге корявой, поплывшей подпись. Каптёрщик, заспанный, глянул понимающе: знал, поди, откуда я иду, тут все всё знают. Как и о методах Шалвы. Ну ничего, с 7 рюмок меня не вынесет, а дебафы к завтра спадут.

В своей угловой комнате я застелил койку, скинул сапоги, гимнастёрку, повесил на гвоздь.

Начал разбирать чемодан. Надо что-то решать с ТТ и шифровальной книжкой. Все время на себе их не протаскаешь. Я прошелся по комнате, попробовал половицы. Парочка была прогнивших, их оказалось легко поддеть. И в этот импровизированный тайничок, я спрятал свои секретики. Потом развесил вещи из чемодана, лёг. Панцирная сетка спружинила, приняла.

Лежал я, честно говоря, как выброшенный на берег — день был длиной в неделю. Но сон не шёл. За стенкой кто-то из красноармейцев всхрапывал с присвистом, рама подрагивала от сквозняка, и в голове ещё крутилась карусель: мишень, Фомин с фанерой на вытянутых руках, ласковые глаза Гогоберидзе поверх рюмки. Ладно. Раз не спится — проведём ревизию. Подобьём результаты.

— Статы. Полные.

Иван («Алекс»). Личина: командир Ковалёв Н. П. Уровень 4.

Интеллект — 5. Сила — 5. Скорость — 4. Здоровье — 8 из 9 (−1: алкоголь; восстановление во сне). Риск — 3 из 5.

Кошелёк: 64 трудодня, 611 рублей.

Навыки: «Стрелковая подготовка» — 2, «Рукопашный бой» — 2, «Трезвый ум» — 1, «Тихий шаг», «Каллиграф», «Радиодело», «Игра на фортепиано», «Торговец», «Звериное чутьё», «Строевая выучка».

Действующие эффекты: «Улыбка на сорок шагов» (6 сут. 21 ч.). «Первая пошла», «Вторая догнала» — истекают к 06:00.

Задания: «Голос из тени», «Плесень, что спасёт мир», «Основной закон».

Я полежал, глядя сквозь строчки в тёмный потолок, и стал сводить дневной баланс — столбиком. Приход: один взвод, сорок душ по списку. Одна комната с двумя окнами и видом на плац. Один командир полка, который из «раскушен» переехал в «погляжу, каков в остальном» — это дорогого стоит. Пройденный с особистом квест. Расход: семь наганных патронов, списаны Вербицким честь по чести. Семь рюмок у Шалвы Ираклиевича — этих никто не спишет, эти теперь мои. Хм… тут наблюдается какая-то непонятная закономерность.

Пять трудодней Тиму за справку. Минус единичка здоровья. Сальдо, как ни крути, в мою пользу. Для человека, которому утром сообщили, что респауна нет, а его тело лежит овощем в саркофаге за подписью юридического департамента, — прямо-таки блестящее сальдо.

На этой мысли всё хорошее настроение и кончилось.

Я ткнул в конвертик. Пусто. Ответа от юристов нет — да и рано, у них тридцать календарных дней на «рассмотрение обращения». Тридцать дней там. Сто двадцать — здесь. Четыре месяца я буду ходить по этому приграничью, козырять, принимать зачёты по стрельбе и ждать, пока какой-нибудь клерк снаружи соизволит открыть мой файл. А единственный человек, который эти файлы читал не по обязанности — ну, хочется верить, что не только по обязанности, — отстранён «на период служебной проверки». Понятно, кого назначили крайним.

Аркадий Петрович, Аркадий Петрович. Писать вам сейчас — всё равно что Ванька Жуков со своим «на деревню дедушке». Адрес есть, адресата нет. Дойдёт ли, прочтут ли, перехватит ли ваша служебная проверка — бог весть.

А я всё равно напишу.

Я прикрыл глаза и начал диктовать — без голоса, одними губами.

'Аркадий Петрович, здравствуйте. Это Алексей, сессия BT-0047. Да, я теперь в курсе своего внутреннего номера в Скайенете. Вот такая жизненная ирония… Знаю про ваше отстранение — юристы проговорились в уведомлении. Не знаю, в чём вас там проверяют, но если в моей коме — то зря: вы единственный, кто говорил мне правду ещё до всех подписей. Про боль, про войны, про край. Я подписал сам, с открытыми глазами, и готов подтвердить это хоть под протокол, если мои показания из капсулы что-то весят.

Репорты слать продолжаю, хоть и в пустоту: сны-«кат-сцены» больше не повторялись, аватар стабилен, легенда не провалилась.

Теперь главное, ради чего пишу. Ниже — письмо моей матери, Ефремовой Татьяне Николаевне, контакты у вас есть, я их сам вам оставлял перед погружением. Если вас вернут — перешлите. Не в тридцатидневный срок, не по регламенту, а по-человечески, сразу. Она сердечница, болеет диабетом, ей нельзя официальных уведомлений с пунктами и подпунктами. Ей можно только живое письмо от сына. Кроме вас, попросить некого.

Держитесь там. Алексей'.

Дальше было труднее. Куратору я утром строчил легко — а тут я лежал и минут десять смотрел в потолок, прежде чем нашлось первое слово. Врать ей нельзя — если это письмо вообще до неё дойдёт, значит, дела плохи и про капсулу ей уже рассказали. Пугать — тем более нельзя. Узкая тропинка.

'Мам, привет.

Если ты это читаешь, значит, моя командировка затянулась и тебе уже объяснили, почему я не выхожу на связь. Объяснили наверняка казённо и страшно, с медицинскими словами. Так вот, забудь их слова, слушай мои.

Со мной всё в порядке. Это не утешение, это отчёт: я ем (кормят, кстати, прилично, макароны с тушёнкой — ты бы одобрила), сплю, работаю и решаю задачи, которые мне по силам. Голова у меня ясная, руки-ноги при мне, и характер, как ты выражаешься, «весь в отца» — тоже при мне.

Теперь дела, по пунктам, как ты любишь. Аванс на твоём счету — трать. Не «отложу Лёшеньке на возвращение», а трать: аппарат, врачи, всё по списку, который висит у тебя на холодильнике под магнитом с Казанью. Вернусь — заработаю ещё, теперь я знаю как. С деканатом не воюй и не стыдись: академ так академ, отчислят — восстановлюсь, матанализ за десять лет не изменится ни на запятую, уж поверь.

И не жди меня у окна. Живи, ходи к тёте Вале, ругай говорящие головы в телевизоре. Я не пропал, мам. Я занят. Есть работа, которую надо доделать, и я её доделаю.

Целую. Твой Лёха'.

Перечитал. Про игру — ни слова, про кому — ни слова, а всё, что надо, — сказано. Мать умная, она прочтёт и между строк, но между строк у меня лежало ровно то же самое: жив, дерусь, вернусь.

— Отправить. Оба.

Сообщения отправлены.

Вот так, «на деревню дедушке» все ушло. Может в репорт написать замечание насчет доставки? В игре пора сделать уведомление, что адресат прочитал письмо.

Я усмехнулся в темноту. Смешного было мало, но и плакать я не собирался — плачущий командир Ковалёв никому тут не нужен, а Лёха своё сегодня утром уже отбоялся, у окна в лазарете, на год вперёд.

Сетка подо мной качнулась, принимая тело поудобнее. Где-то на плацу пробили отбой давно, за стенкой сосед сменил присвист на ровное сопение, и последним, что я увидел, была тающая строчка в углу зрения: восстановление во сне — ускорено.

Вот и славно. Хоть что-то тут работает.

Труба ударила в шесть — наглая, требовательная, и я вскинулся раньше, чем понял, где я. Панцирная сетка подо мной скрипнула, за стенкой уже топали, хлопали двери, дневальный по коридору орал «подъё-ом» с той особой злостью, с какой орут люди, вставшие на час раньше всех. Я сел, спустил ноги на холодные половицы и прислушался к себе. Голова ясная. Во рту — эхо вчерашней водки, и только. В углу зрения одиноко таяло:

Эффекты «Первая пошла», «Вторая догнала» — истекли. Здоровье: 9 из 9.

Спасибо, организм. Спасибо, «Трезвый ум», единичка, а приятно. Шалва Ираклиевич, если б знал, что его поляна пошла мне в прокачку, наверное, потребовал бы трудоднями заплатить.

Через семь минут я стоял перед строем на легком утреннем морозце — форма два, по пояс голый, и пар шёл от сорока спин, как от конного завода. Ветерок с Днестра пробирал честно, не чета вчерашней парилке. Взвод переминался, поглядывал на меня с интересом: ну-ка, что новый комвзвода утворит. Фомин стоял на правом фланге, каменный, и по нему было видно — этот в «форме один» хоть на Северный полюс.

— Взвод! Направо. За мной, бего-ом — марш!

И я повёл их за ворота.

Утренний Тирасполь только продирал глаза. Мы вытянулись колонной по грунтовке вдоль казарменных заборов, потом мимо мазанок предместья — белёные стены в рассветной сини казались голубыми, над трубами вставали прямые дымы, пахло кизяком, углём и свежим хлебом. У колодца с журавлём тётка в платках, намотанных одна на другую, застыла с ведром, глядя на нас, и что-то сказала по-молдавски — не разобрал, но по интонации что-то вроде «ироды, в исподнем по морозу». Брехнула собака, ей отозвались ещё три по всей улице, передавая нас, как эстафету. Слева, в прогале между хатами, открылся на секунду Днестр — низкий туман лежал по воде, и тот берег проступал сквозь него серой полосой с колокольней. Тот берег. Румыния. Полчаса ленивой гребли — и другое государство. Я отвернулся. Дыши, командир, у тебя кросс.

Навстречу из тумана вылезла полуторка — качаясь на колдобинах, с зелёными фуражками в кабине и в кузове. Погранцы. Сидели на лавках вдоль бортов, винтовки между колен, лица заспанные, злые — ночь отработали, смена. А в заднем углу кузова, между двух бойцов, сидела овчарка — ушастая, серо-рыжая, и смотрела на нашу полуголую колонну с таким искренним служебным недоумением, что я невольно засмотрелся.

— Наряд со стыка идёт, смена меняется, — пропыхтел рядом Фомин, помахав кабине на бегу. — Соседи. Через одного знакомцы.

Полуторка поравнялась, овчарка повернула башку, провожая нас, и тут система выкинула фортель. Над собачьей головой послушно вспыхнуло:

Служебная собака (розыскная). Уровень 2. Роль: охрана границы, работа по следу.

Я чуть не сбил дыхание. Уровень. У собаки. Второй! Смех попёр из меня на бегу, толчками, я давился им, кашлял, бойцы косились — командир не то задыхается, не то рехнулся. А я бежал и веселился: часовой у ворот вчера — третий уровень, псина — второй. Один левел разницы. Держись, Джульбарс, направление выбрано верно, к пятому уровню будешь начальником заставы.

За мостиком через ручей я прибавил, растягивая колонну. Старослужащие шли ровно, машиной, Гнатюк с Капустиным дышали, как на прогулке, Селивёрстов вообще, кажется, не дышал. А в хвосте забился, заскрёб сапогами срочники и… Вербицкий. Кто бы сомневался. Очки он придерживал ладонью, голова ушла в плечи, шаг сыпался. Человек-чернильница, боец писарского фронта начал постепенно отставать. Кто-то из середины колонны хохотнул, звонко, на всю улицу.

— Отставить ржать! — рявкнул я, не оборачиваясь. — Гнатюк! Принял темп, замыкаешь. Никто не отстаёт. Взвод бегает со скоростью последнего — значит, последнего разгоняем, а не бросаем.

— Есть замыкать!

Гнатюк ссыпался в хвост, пристроился к писарю, забубнил что-то про шахту, про «дыхай животом», — и Вербицкий, красный, мокрый, с перекошенными очками, дотянул. Все дотянули.

Физкультурный городок стоял на задах казарм — турники в три роста, брусья на вкопанных столбах, бревно, яма с песком, лестница-переплёт. Я разбил взвод по снарядам, отделённым — следить, а сам взялся показывать. Подъём переворотом вышел с оттяжечкой, чисто — тело Ковалёва было благодарным материалом, а «рукопашка» второго уровня, оказывается, тянула за собой и общую координацию. Бойцы поглядывали. Я висел на турнике вниз головой, когда мне свалилось объявление.

Сила 5 → 6.

Скорость 4 → 5.

Спасибо, Красный Код! Как нельзя вовремя.

Тепло прокатилось по мышцам — знакомое уже, как глоток чая на морозе, — и перекладина вдруг стала легче, послушнее, будто её смазали. Я соскочил, устоял в песке как вкопанный. А система не успокоилась:

Достигнут уровень 5.

Респектую разрабы! Еще и левел апнулся… А день то хорошо начинается.

На адреналине я еще и первое занятие по рукопашке устроил. Самое простенькое. Перекаты, падения, самостраховка. База. Думал, еще интеллект мне капнет за такое наставничество, но нет, не капнул. Сегодня видимо, лимит выбран.

— Взвод, закончить упражнения! Строиться! В расположение — шагом, с песней.

…Легко на сердце от песни веселой — затянули красноармейцы

Она скучать не дает никогда,

И любят песню деревни и села,

И любят песню большие города.

Нам песня строить и жить помогает,

Она, как друг, и зовет, и ведет,

И тот, кто с песней по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадет!…

После вполне себе сытного завтрака — перловка с маслом, бутерброды — взвод стоял на плацу на разводе. Нам предстояло дежурство по полковому городку: кухня, уборка территории, дровяной наряд, три поста, включая КПП. Я шёл вместе с Фоминым, и консультируясь с ним, резал наряды по отделениям.

— Первое отделение — кухня. Селивёрстов, примешь у дежурного по столовой котлы, сдашь их так, чтобы сияли. Трех бойцов на чистку картошки! Второе отделение — уборка территория, пилка дров, чистка дымоходов. Третье отделение посты. На центрально КПП троих сменами, получить винтовки и патроны в оружейке. Вербицкий…

— Я!

— Ведомость нарядов ко мне после развода.

— Есть!

Со стороны штаба показались трое. Олейникова я узнал по походке — он ходил вразвалочку, словно помещик на своей земле. Рядом с ним шел начальник штаба с планшетом, а третьего я видел впервые: коренастый, в шинели с чёрными петлицами, сапоги в извёстке до голенищ, лицо кирпичного обжига.

— Взвод, смирно! Товарищ командир полка, сапёрно-маскировочный взвод на разводе. Производятся назначения на дежурства. Командир взвода Ковалёв.

— Вольно. — Олейников прошёлся взглядом по строю, по подворотничкам, по сапогам, ничего не сказал, и это было лучшей оценкой. — Знакомься, Ковалёв. Комбат Зотов, отдельный сапёрный батальон. Его хозяйство у нас тут рядом — на укрепрайоне работают, доты доводят. Только что приехал. В твои дела он не лезет, взвод у тебя особого подчинения, но на дежурствах и работах приказываю взаимодействовать. Понадобится инструмент, транспорт, подрывное имущество — через него.

— Есть взаимодействовать!

Зотов подал руку. Ладонь была шершавая, с мозолями.

Зотов Тарас Григорьевич. Уровень 12. Роль: военно-инженерное дело, строительство укрепрайона. Отношение: нейтральное, деловое.

— Слыхал про твой взвод, — сказал он без предисловий. — Сапёры, которые не сапёры. Ладно, мне без разницы, кто вы по бумагам. Лопату в руках держать умеете — уже родня.

Олейников повернулся уходить, и тут я понял: вот оно, окно. Второго такого не будет — комполка, начштаба и еще целый комбат.

— Товарищ командир полка, разрешите обратиться.

— Резрешаю.

— К годовщине Красной Армии, после парадного прохождения. — Я кивнул на плац, где плотники ладили трибуну: стук топоров шёл с самого подъёма, свежие сосновые доски были сложены в ровный штабель. — Могу устроить показательные выступления по самозащите без оружия. Я в Москве занимался у Ощепкова. Броски, защита от ножа, обезоруживание…

Олейников посмотрел на меня с тем интересом, с каким смотрят на патефон, вдруг заигравший без ручки.

— Ощепков — это который японской борьбе учит?

— Так точно. Дзю-до в основе, но система своя, под наш рукопашный бой. Самбо называется.

На лице у комполка царил скепсис.

— Могу продемонстрировать сейчас, товарищ командир полка. Пять минут.

Олейников переглянулся с начштаба.

— Ладно, давай. Такого у нас ещё не было.

— Ткач! Выйти из строя.

Строй шевельнулся, вперед вышел замкомотделения Ткач. Он был самым крупным, высоким, как ходил так, как ходят люди, которым собственные плечи мешают в дверных проёмах. Толстая шея, запястья, как мои лодыжки… Впечатлял. По строю прошёл шумок предвкушения: сейчас нового взводного разложат на снегу при всём начальстве.

— Задача простая — проинструктировал я Ткача — Нападай. Как умеешь, в полную силу. Не бойся, не сломаюсь.

— Так это… точно, товарищ командир?

— Точно.

Навык «Рукопашный бой» (ур. 2) активирован. Противник: борьба (деревенский самоучка, стенку на стенку). Прогноз: благоприятный.

Ткач пошёл на меня по-борцовски, низко, руки готовы на захват — и всё было видно заранее, будто он телеграмму отбил о своих намерениях. Захват за отворот шинели, рывок — я не стал спорить с его силой, я с ней согласился: шаг навстречу, разворот, бедро под живот, и его шесть пудов ушли через меня в полет. Ткач описал дугу и грохнулся так, что плац вздрогнул.

Строй дружно ахнул. Командиры тоже.

Ткач сел, посмотрел на небо, потом на меня. В глазах у него было чистое научное недоумение: закон всемирного тяготения только что сработал не так.

— Ещё раз, — сказал я. — Теперь хватай за руку, тащи на себя.

Он схватил, потащил — честно, со всей дури. Я довернул кисть, подсел, и Ткач второй раз поменялся местами с горизонтом, только теперь я его придержал за рукав, смягчая. Учить — не калечить.

— Цыганков! Ко мне. Нападаете вдвоём. С двух сторон, разом.

Чернявый красноармеец по кличке Цыган, номер два по объемам во взводе, вылетел из строя охотно, глаза горели: улица в нём проснулась мгновенно. Они с Ткачом разошлись по сторонам, переглянулись, пошли. Цыган — быстрый, дёрганый, финтами, Ткач — напролом. Быстрого я встретил первым: уклон, захват рукава, и Цыганков полетел Ткачу под ноги, а Ткача, спотыкающегося, я добрал подножкой с толчком в плечо. Оба оказались на плацу, крест-накрест, и Цыган снизу заржал первым — по-мальчишески:

— Ай, красиво, товарищ командир! Как в цирке!

Зрители забыли про начальство. Строй уже не стоял — строй жил: задние тянулись через плечи передних, кто-то вполголоса божился, Фомин на правом фланге держал лицо, но шея у него вытянулась на лишний вершок. Повара в белых куртках высыпали на крыльцо столовой, плотники на трибуне побросали топоры и сидели на недостроенных трибунах рядком, как воробьи на жерди. Зотов смотрел, склонив голову набок, прищурясь — так инженер смотрит на механизм, устройство которого ему пока непонятно, но нравится.

Я огляделся, подобрал у бордюра плаца палку, переломил ее через колено на две половины. Протянул обломки Цыганкову и Ткачу.

— Это ножи. Бейте. Сверху, снизу, тычком — как хотите. По-настоящему бейте, без жалости.

Цыган взял деревяшку и перехватил её обратным хватом так ловко, что мне на секунду стало не по себе: этому финский нож в руке явно был знаком не по картинкам. Ударил он без замаха, снизу, перехватив обратно тычковым хватом. Бил подло и правильно — я сбил предплечье в сторону, зафиксировал кисть, довернул, зафиксировав и деревяшка выпала, а сам Цыганков заверещал: «сдаюсь, сдаюсь». Болевой я тут же отпустил. Ткач ударил сверху, от плеча, по-крестьянски — блок предплечьем в предплечье, захват, доворот, рычаг локтя через своё плечо, и второй «нож» улетел прочь.

— Вот так, — сказал я, обращаясь к строю. — А теперь скажите взводу честно: я сильнее Ткача?

— Не… — Ткач помотал головой, отряхиваясь. — Силы у товарища командира супротив моей нету. А вот поди ж ты…

— Правильно. Не в силе правда.

— А в чем тогда? — хмыкнул комполка сзади

— В науке! — обернулся я к Олейникову — Тело это тот же механизм, работает, как машина. Можно усилить его, поднять мощность…

Комполка подошёл, пожал мне руку — второй раз за два дня, и я уже начал разбираться в его рукопожатиях: это было длиннее вчерашнего.

— Да-а, — протянул он и переглянулся с начштаба. — Такое оценят. На трибуне будут из дивизии, а то и из округа. Записываем тебя, Ковалёв, в программу. После прохождения — твой выход, готовься.

— Есть готовиться. Могу к выступлению добавить защиту от штыкового удара, товарищ командир полка. Но это надо с бойцами отработать — там доверие нужно, с ходу нельзя.

Олейников покивал:

— Отрабатывай. Иван Григорьевич, — комполка кивнул на меня Плахову — Включи в программу, согласуй время. Ощепков, говоришь… Вот же, в Москве люди делом занимаются. Продолжайте развод.

Начальство двинулось к штабу. Зотов, уходя последним, обернулся:

— Слышь, Ковалёв. Мне доты принимать через неделю, комиссия. Заглянул бы со своими орлами — там работы на всех хватит. А я тебе за это… — он усмехнулся, — дам время на полигоне и взрывчатку.

Отлично! Мне как раз надо тренировать отделения взрывать все и вся.

— Договорились, товарищ комбат.

И только они скрылись за углом штаба, система выдала своё:

Внимание! Публичная демонстрация уникального навыка. Свидетели: 43 военнослужащих, включая командование полка.

Получен эффект: «Наставник» Репутация: командование полка +2, личный состав взвода +3, гарнизон Тирасполя +1. Взвод: лояльность растёт, дисциплинарные риски снижены. Срок действия: 90 суток, с возможностью закрепления (условие: успешное выступление 23 февраля).

Ладно, завтра отработаем — а там посмотрим, что и как закрепится.

— Развод окончен, разойдись по нарядам!

После развода я придержал Ткача с Цыганковым.

— Со мной, оба.

В оружейке дежурный по роте выдал нам две трёхлинейки со штыками, записал номера в книгу, и по его лицу было видно, что формулировку «винтовки на рукопашный бой» он слышал впервые. Штыки я велел обмотать ветошью и прихватить шпагатом — четырёхгранная игла и в учебном темпе легко продырявит меня.

В спортгородке песок в яме для прыжков был утоптан на славу, считай у нас было хорошее татами. Начали с повторения — нападение с ножом. Придумывать ничего не стали — много раз повторяли то, что получилось на плацу. Сверху, снизу, тычком, мой отбив, перехват, болевой, бросок. Прогнали связки раз сорок, сначала вполсилы, потом в темп.

— Запомните главное, артисты. — я дал паузу на перекур, начал объяснять. — Всё, что мы делаем, — постановка. Все отрепетировано, как в цирке. Но начальство на трибуне этого понимать не должно. Для них это бой. Поэтому морды — злые, удары — от души, и ни шагу от плана. Захотел сымпровизировать, удивить командира — считай, удивил меня продырявленной шкурой. Ножи мы вам найдем настоящие. Цыганков, к тебе особо: никакой отсебятины.

— Да я ж… товарищ командир!

— Я тебя предупредил!

Перешли к штыку. Это вам не нож — у трёхлинейки со штыком без малого сажень достаёт, и вся наука в том, чтобы не геройствовать на дистанции, где ты покойник, а сломать эту дистанцию одним шагом. Я поставил Ткача в стойку, как по наставлению — укол длинным с выпадом — и начал разбирать на скорости улитки: уход с линии корпусом, отбив предплечьем в цевьё, подшаг, обе руки на винтовку, разворот — и оружие уже у меня, а Ткач летит по инерции своего же выпада. Медленно. Ещё раз медленно. Чуть быстрее. Ткач колол честно, по-солдатски, Цыган — с подлыми короткими перехватами, и с ним пришлось повозиться, ставя один-единственный удар, зато красивый, с длинным замахом — специально под отбив.

— Товарищ командир, — пропыхтел Ткач после десятого полёта, — а ежели на войне вот так, вживую, — выйдет?

— Против одного с винтовкой, если он колет по наставлению, а у тебя руки пустые и деваться некуда, — шанс есть. Против двоих — точно нет.

К обеду связка была отработана. Сырая, на две трети от нужного темпа, но начальству понравится. Красноармейцы послушно летали, падали перекатом, кричали, выпучив глаза. Театр Станиславского и Немировича-Данченко!

После упражнений, вернулись в казармы, сдали винтовки — ветошь со штыков дежурный разматывал лично и осматривал их долго, с недоверием оружейника к чужим фокусам. Потом был обед — наваристый борщ с пампушками, котлеты с вареной картошкой. Жить можно.

Наконец, ход дошел и до гигиены. Мылся я со дня приезда из рукомойника, по пояс, а после утренних кувырканий в песке хотелось уже бани в полном религиозном смысле.

Я забрал из каптёрки смену белья и пошёл искать местные термы.

Полковая баня стояла на задах, за столовой — приземистый кирпичный сарай с трубой, из которой валило так, что любо-дорого. У входа на гвозде висела фанерка с расписанием помывки по подразделениям. Сегодня парилась первая рота.

Внутри, в предбаннике, стоял гвалт, пар и тот особый банный дух — мокрое дерево, хозяйственное мыло, распаренный веник и портянки, — который не спутаешь ни с чем на свете. На лавках сидело, одевалось и травило байки полроты. Я поискал глазами старшего и нашёл: у окна, багровый после парной, замотанный в простыню на манер римского сенатора, восседал командир и вёл беседу сразу с тремя слушателями. Точнее это была не беседа, а монолог — красноармейцы послушно внимали начальству. Я пригляделся к плашке уровня. Ну не орел.

Командир 1-й стрелковой роты. Уровень 7. Роль: строевая служба.

— О! — Он узрел меня раньше, чем я открыл рот. — Сапёры, которые не сапёры! Заходи, Ковалёв, заходи, про тебя весь полк уже знает, ты у нас теперь как кино — все видали, никто не понял. Мыться? Сегодня моя рота, но для такого краскома место всегда найдём. Хлопцы, шайку товарищу командиру!

Звали его Довбня, Степан Тарасович, и говорил он, как дышал — без пауз и без возможности вставить слово. Пока я раздевался, намыливался, он успел изложить мне устройство полковой бани, родословную банщика, историю о том, как в прошлом годе комиссар Шведко угорел на верхней полке и его отливали квасом, и мнение о моей показухе на разводе, которую сам не видел, но которую ему пересказали в лицах уже четыре человека, и в последнем пересказе я кидал Ткача сразу через недостроенную трибуну одной левой. Этот монолог продолжился в парной. Она была тесная, злая, с каменкой, от которой пахло полынью — банщик закидывал в нее запарку с травками. Я забрался на полку и тело сказало мне спасибо за всю последнюю неделю разом.

— Степан Тарасович, что тут насчет стирки? — поинтересовался я у Довбни, как у старожила

— Да шо ты выкаешь? Давай на ты. Со стиркой тут так — при бане прачечная, две вольнонаёмные тётки, командирское исподнее берут по гривеннику за смену, а гимнастёрку лучше самому, тётки сукно варят как бельё, потом на пугало не наденешь.

Я покивал, простирнул своё в шайке тут же, по-солдатски.

А в предбаннике, уже одеваясь, Довбня подсел ближе и понизил голос до заговорщицкого — децибел, думаю, до шестидесяти:

— Слышь, Ковалёв. Дело есть. Олейников наш второй день добрый — радикулит его отпустил, дохтур какой-то мазью растёр. Пока доброта не кончилась, надо брать увольнительные и дуть в город. Ты Тирасполь-то видал вообще? Нет, ну вот! Синема имеется — в бывшей синагоге, между прочим, аппарат новый, картины со звуком возят. Шинков — на каждом углу, и в двух из них наливают такое, что третий раз заказывать нельзя, устав не позволяет. А в марте, брат, тут Семёновский бульвар начинается — оркестр, танцплощадка, барышни со всего города и окрестных сел… Сейчас же, пока еще холодно, танцы в клубе совторгслужащих, по субботам. Барышни, между прочим, те же, есть вполне аппетитные.

— И вот зацепил я, положим, барышню на танцах, — резонно спросил я, — а вести её куда? В расположение?

Довбня заржал так, что с лавки у окна обернулись.

— За это, Ковалёв, я тебя и уважаю второй день заочно! Хозяйственный подход! Есть особые хаты в пригороде, хозяйки комнаты внаём сдают… Некоторые могут и присоединиться за небольшую деньгу, ха-ха-ха!

Весельчак У прямо…

Краском размахивая руками, вещал дальше — про сисястую вдову-модистку с улицы Покровской, про то, чей в городе портер лучше, — а я кивал, и под этот разговор во мне некстати ворохнулось. Зоя. Вот к кому надо выбраться! Только вот Одесса — сто вёрст отсюда. Это увольнительная на два-три дня минимум. И тут же, следом, без спросу вспомнилась — Ольга. Москва, смешные пряди из-под шапочки… Надо ей еще одно письмецо написать. Оптимистичное!

Я покинул баню спустя два часа, тело дрожит, поет… Одно удовольствие. Нашел Фомина, узнал, как идет дежурство взвода. Все было гладко, по накатанной, но старшина мне деликатно намекнул, что хорошо бы периодически проверять посты лично. Красноармейцы службу знают, но взбодрить никогда не мешает.

Вы хотите инспекций? Их есть у меня — обошел все три поста, проверил журнал учета на КПП. Точнее сделал вид, что проверяю. Ну что я там понимаю в учете посетителей… Косяков и правда, не было.

Водя пальцем по строчкам пальцем и читая имена, фамилии, к кому кто, я размышлял над тем, что сегодня, в час ночи по Москве, — моё радиоокно. Первое с того конверта на зелёном сукне. И лезть в это окно есть с чем. Стрелковка — раз: всё, что Фомин мне вывалил за эти дни, сам того не зная, по винтовочно-пулемётной части, и что я мог теперь оформить как «сведения доброжелателей» — коротко, фактами, как пристрелочный выстрел по теме. И ответ на прямой вопрос Сталина в «Вечерке»— два.

«Чайкину» же выставили условия дальнейшего сотрудничества. А именно, сдать способ, как письмо попало в Кремль. Что же… На это я готов был пойти.

Это значило, что частота слушается. Значит, вахта стоит. И молчать в объявленное окно теперь нельзя — молчание после такого объявления само по себе ответ, причём худший из возможных.

Оставался пустяк: передатчик. ПР2 лежала на узле связи, под замком и работать на ней я имел право только по команде сверху. Значит, для начала — разведка. Пойти туда и еще раз посмотреть всё своими глазами: помещение, посты, дежурную смену, где ключи, когда пересменка, куда выведена антенна и как к ней подключиться… И легенда для визита у меня была готовая, отработанная. Звонок Зое.

После ужина, в очередной раз проверив посты, я отправился на узел связи. За обитой дверью, тот жил предпраздничной жизнью: морзянка попискивала, Ступин, зажав плечом трубку, бубнил «барышня, дайте дивизию», а сам Марлен Зарубин восседал над журналом среди бумажных лент, как писарь Судного дня.

— О, Ковалёв! — Лопоухая голова поднялась, расцвела. — Опять по девчонкам звонить? Ходок! Извини, сегодня никак — аншлаг. Все линии забиты, начальство перед праздником докладывает, переспрашивает и уточняет насчет завтрашнего торжества. Раньше девяти вечера не втиснешься.

— Да не звонить! — тут же пошел в отказ я. — Меня твоё хозяйство интересует. ПР2 моя у тебя скучает — а я, стыдно сказать, из мастерских Разведупра её получил, наставление прочитал бегло, а поизучать толком не успел. Дадут команду работать — а командир станцию знает по обложке, во взводе так и вовсе нет радистов. Пусти поизучать, а? Никуда включаться не буду, просто с наставлением сверю, органы управления, укладку.

— Это пожалуйста! Это дело! — Зарубин аж обрадовался: человек пришёл на узел связи не орать «дай линию, скорее связь», а уважить технику.

Меня усадили в комнатёнку напротив — не то кабинет, не то кладовку с журналами телефонограмм прошлых месяцев, стол у окна, лампа. Дверь я оставил распахнутой настежь, сам напросился на видное место: изучаю открыто, весь как на ладони, любуйтесь. ПР2 легла на стол знакомой тяжестью, я расстегнул ремни укладки, разложил хозяйство — приёмопередатчик, упаковка питания, ключ, антенное имущество на растяжках, — открыл наставление и честно, без всякого притворства, начал изучать. Притворяться и не требовалось: мне этой ночью на ней работать, и каждая минута с наставлением была не легендой, а подготовкой. Я взял у Марлен специальную тетрадь с проштампованными листами, законспектировал туда порядок развёртывания, заземление, настройка передатчика по волномеру, переход с приёма на передачу. Рисовал схему укладки. Даже Зарубин, заглянув с чаем, уважительно посопел над моими каракулями:

— Основательно подходишь. А то бывают — им станцию дай, а наставление пусть другие читают… Ты токи покоя проверь по таблице, там в третьем разделе.

— Проверю, Марлен. Спасибо.

Атмосфера на узле стояла самая расслабленная, домашняя. Охраны — никакой: узел считался охраняемым самим фактом нахождения возле штаба, а там стоял пост на входе. Дежурная смена — двое, Зарубин со Ступиным, и по разговорам я уже понял — оба уйдут в 10 часов. Телефонную связь переключали на ночного дежурного в штабе, вот и все.

Окно моей кладовки выходило на зады здания, в проулок между стеной и дровяным сараем — темень, ни фонаря, ни поста.

Дважды меня оставляли одного совсем: первый раз Ступин ушёл провожать фельдъегеря, а Зарубин побежал в штаб с телефонограммой; второй раз оба вышли курить на крыльцо. Первую паузу я потратил на окно: два шпингалета, верхний и нижний, оба закрашены давней извёсткой намертво. Нижний поддался сразу, верхний я качал, обжимая пальцами, покуда не пошёл, — и оставил оба поднятыми, а створку прикрытой. Снаружи не видно ничего, изнутри — только если дёргать раму. Вторую паузу я употребил на то, чтобы отогнуть в укладке ПР2 ремешок крепления так, чтобы ночью снять станцию со стеллажа одним движением, без возни в темноте. Стеллаж от окна кладовки — четыре шага через коридор… пойдет. Перекинуть провода узловой антенны и можно выходить в эфир.

Добьет ли до Москвы? Дальность на пределе… Ладно. Об этом — ночью. Сейчас — главное.

Я отодвинул наставление, посмотрел в тёмное окно и позвал:

— Тим. Нужна справка по состоянию дел в области стрелкового оружия. Патроны, стандарты, автоматы и пулеметы, перспективы развития. Факты, решения, технологии.

— Справка специальная, уровень: подробный, с технологической частью. Стоимость: двадцать два трудодня. Подтвердите.

Я мысленно охнул. Треть кошелька. С другой стороны — это письмо Сталину, а не шпаргалка на зачёт.

— Подтверждаю. Грабь.

Списано: 22 трудодня. Остаток: 42.

Справка развернулась в углу зрения плотными абзацами, и следующие два часа я просидел над ней и над черновиком, шевеля губами, как первоклассник. Писал не на бумаге — бумага с таким текстом в расположении полка равна расстрелу без волокиты, — а в интерфейсе. Просто сделал черновое письмо, без отправки. Я так и в своей «прошлой жизни» вел заметки. Пишешь письмо в яндекс-почте или джимейле и не отправляешь — система его сохраняет, поиском по слову всегда можно легко найти. Термины я подбирал подолгу: письмо шло от «доброжелателей с Запада», и звучать оно должно было как перевод с чужого — суховато, без нашего казённого «в целях обеспечения» и проч. Но похоже, все-равно свалился.

Начал с ответа на вопрос о способе доставки письма, потом упомянул отца. И тут же подумал, что могу вполне помочь ему, пока еще идут допросы и он не осужден.

— Тим, способы ограничить репрессии 36–37-го годов.

— Справка специальная, уровень: подробный, с социологической частью. Стоимость: двадцать семь трудодней. Подтвердите.

Охренеть, не встать! Такими темпами я стану банкротом уже сегодня…

— Плачу.

Списано: 27 трудодня. Остаток: 15.

Снова передо мной развернулось большое полотнище текста. Давай, Леха-Иван-Николай, вникай… Вник.

К десяти вечера текст сложился.

'Товарищу Сталину.

На Ваш вопрос в Вечерней газете отвечаем предельно откровенно — в здании Совнаркома (бывшем Сенате) есть тайные подземные ходы, которые ведут к ключевым помещениям. Письмо было доставлено с их помощью. Начало хода — в Тайницкой башне. Данные подземные коммуникации были найдены рабочей группой коммунальщиков под руководством секретаря для поручений коменданта Московского Кремля тов. Синелобова. Обращаем Ваше внимание на то, что тов. Синелобов в настоящий момент арестован органами НКВД по т. н. делу «Клубок». Не отрицая наличие заговора против Вас в высших эшелонах партии, НКВД и армии, тем не менее хотим обратить ваше внимание на избыточный характер принимаемых мер.

Наши возражения не против самой борьбы (она необходима), а против её нынешнего способа, и они не нравственного, а хозяйственного свойства.

Первое. Признание, добытое силой, не есть достоверные сведения. Человек под непрерывным допросом через десять-пятнадцать суток подпишет любой текст, какой ему дадут, и назовёт любые имена, какие от него ждут. Самоооговоры — огромная проблема органов дознания НКВД. Предлагаем установить строгое правило: обвинение, строящееся исключительно на признании обвиняемого и на показаниях других обвиняемых, к рассмотрению не принимается. Требуется хотя бы одно-два вещественных доказательства (документы, чертежы, накладные, испорченные детали, денежный след и так далее). Требовать в делах НКВД наличие профессиональных экспертиз. Меры эти не смягчают наказания виновным: они отсекают дела, изготовленные на пустом месте (методом «вала»).

Второе. Узкое место советской промышленности не станки и не сырьё, а люди, умеющие с ними обращаться. Изъятие таких людей из производственного процесса только по подозрению в саботаже, заговоре, в преддверии общеевропейской войны, есть добровольная уступка противнику, существенный провал в вопросах обороноспособности страны. Предлагаем ввести порядок, при котором ценный работник — конструктор, металлург, транспортник, шифровальщик, командир с редкой подготовкой — не арестовывается без письменного заключения его наркомата, а руководитель, дающий заключение, отвечает за него своим местом. Осужденные ценные работники переводятся в специальные тюрьмы, где они могут работать по специальности. Осужденные военные командиры — служат в специальных штрафных батальонах. Последние могут искупить вину кровью во время военных действий, получив ранение на передовой или совершив подвиг, подтвержденный государственной наградой.

Обращаем Ваше внимание на то, что обвинение во вредительстве, касающееся производства, испытаний требуется рассматривать с обязательным участием специалиста той же отрасли, не подчинённого ведомству, ведущему дело, и с занесением его мнения в дело. Без этого всякая техническая неудача — а их в новом деле всегда больше, чем удач, — становится удобным объяснением через умысел, и объяснение это будет применяться тем чаще, чем сложнее осваиваемая техника. Заметим особо: там, где неудача карается как измена, работники перестают браться за новое.

Третье. По исполнению приговоров. Внесудебные решения ограничить только лишением свободы. Труд неквалифицированных осуждённых обратить на работы, потребные обороне — строительство рокадных дорог вдоль западной границы, подъездных путей, полевых аэродромов, защищенные склады и хранилища, лесозаготовка и торфоразработки для приграничных гарнизонов. Работы эти в потребном объёме никем ныне не ведутся, а без них армия в первые же недели войны окажется привязана к немногим существующим коммуникациям.

Важный момент, на которое хотим обратить Ваше внимание. Об ответственности доносящего. Установить, что заведомо ложный донос влечёт наказание, равное тому, которое грозило оболганному. Ныне донос ничего не стоит подающему, а потому им сводят личные счёты и освобождают себе должности, квартиры и так далее. Пока эта цена не установлена, всякая проверка будет тонуть в потоке ложных сигналов.

Мы понимаем, что эти меры встретят сопротивление органов дознания, встречные аргументы («признание — царица доказательств» и др.), но считаем, что Вы способны разобраться в вопросе и отделить «зерна от плевел».

В заключение, хотели бы коснуться другого важного вопроса. А именно — о стрелковом вооружении пехоты и путях его развития.

Первое. Корень многих затруднений русской оружейной школы — винтовочный патрон с выступающей закраиной. Закраина удобна для однозарядной винтовки прошлого века и вредна для всего автоматического: она приводит к необходимости иметь громоздкие магазины, двойную подачу, что заканчивается капризной работой автоматики. Все армии, строящие новое автоматическое оружие, перешли или переходят на гильзу без закраины с проточкой. Рекомендуем принять патрон без закраины с баллистикой, равной трёхлинейному, — тогда переучивать войска стрельбе не потребуется, а проектирование пулемётов и самозарядных винтовок будет сильно облегчено. Переход строить постепенно: новый патрон — новому оружию, старый выпуск сохранить для существующего парка.

Второе. В настоящий момент Ваша пехота использует два разных пулемёта: тяжёлый станковый, неповоротливый и требующий воды (Максим), и лёгкий ручной (ДП), огневой силы которого недостаточно там, где нужно держать рубеж. Это два производства, два учебных курса, разные склады запасных частей и два порядка снабжения — и ни один из двух не годится для всего. Германия в настоящее время принимает на вооружение пулемёт нового рода, который упраздняет это разделение: один и тот же образец на сошках служит ручным, на треноге — станковым, ставится на машину и на зенитную стойку. Сведения об этом образце Вы можете добыть обычными путями через Вашу разведку.

Выгода здесь не столько оружейная, сколько хозяйственная и учебная. Один завод вместо двух. Один запас стволов, замков и частей вместо двух. Расчёт, обученный однажды, годен во всяком подразделении, и раненого номера заменяет любой солдат, а не только обученный этому образцу. В бою же подразделение перестаёт зависеть от того, успел ли подойти станковый пулемёт: огневая точка требуемой силы создаётся там, где она понадобилась, и переносится вместе с пехотой. Рекомендуем заказать такой пулемёт своим конструкторам, не копируя чужой образец, но приняв то же назначение, и наперёд объявить, что принятый образец заменит собою оба нынешних.

Третье. До готовности нового образца надлежит исправить состоящий на вооружении ручной пулемёт Дегтярёва, ибо он останется в войсках ещё многие годы. Известные нам его пороки: возвратная пружина расположена под стволом и от долгой стрельбы теряет упругость, отчего являются задержки и недосылы, а сменить её в бою невозможно; магазин дисковый, тяжёл и объёмен, легко мнётся, а помятый — вызывает утыкание патрона, снаряжается медленно и требует особого прибора; нет сменного ствола, и при перегреве расчёту остаётся ждать. Все три поправимы без нового завода: пружину перенести назад, в трубку позади ствольной коробки, где она нагрева не получает; ствол сделать быстросменным, придав второй ствол в запас; для магазина — либо принять коробчатый, либо, что дешевле, дать войскам простые машинки для снаряжения дисков и жёсткие укладки для переноски.

Четвёртое. Пистолет-пулемёт. Образец, ныне испытываемый Вашей армией (ППД), дорог, тяжёл и капризен — это нам известно, и это поправимо не улучшением его, а сменой самого подхода к производству. Оружие под пистолетный патрон не должно изготовляться, как винтовка, фрезерованием из поковки; его надлежит выделывать из листа штамповкой и сваркой, с наименьшей долей станочных работ. Тогда цена его станет ниже цены магазинной винтовки, а выпуск сделается возможен на всяком заводе, работающего со сваркой — что при развёртывании производства в военное время значит больше, чем достоинства самого образца. Магазин — коробчатый, секторный, на три десятка патронов: дисковые тяжелы, дороги и мнутся.

О потребном количестве. Опыт минувшей империалистической войны, и в особенности опыт германских штурмовых частей, показал, что исход пехотного боя решается на последних двухстах шагах и что решает его не меткость, а густота огня в первую минуту атаки. Наблюдения за расходом патронов свидетельствуют, что пехота в наступлении почти не ведёт прицельной стрельбы, — стало быть, дальнобойность и точность винтовки в эти решающие минуты не используются вовсе, а вес и стоимость её оплачиваются полностью. Отсюда следует вполне понятная логика: вооружить пистолетом-пулемётом не менее трети пехоты — тех, кому назначено идти впереди и драться в траншее, — а остальным оставить магазинную винтовку. Стоимость такого перевооружения ниже стоимости обучения того же числа стрелков меткой стрельбе, а результат надежнее. Разумно иметь два образца на одних началах: полновесный с деревянным прикладом — линейной пехоте, укороченный со складным — экипажам машин, орудийным расчётам, связистам, сапёрам, взамен пистолета, каковой в современном бою вообще бесполезен.

Пятое. Самозарядная винтовка под винтовочный патрон с закраиной будет капризна всегда — предлагаем вообще ее снять с производства.

Шестое. О состоящем на вооружении станковом пулемёте системы Максима. Заменить его в короткий срок невозможно, и мы этого не предлагаем: он останется главным станковым пулемётом армии в течение всей грядущей войны, сколько бы новых образцов ни было принято. Речь о том, чтобы избавить его от пороков, которые обходятся дороже всего и оцениваются в солдатских жизнях.

Станок. Колёсный станок со щитом весит вдвое против корпуса пулемёта. Расчёт, катящий это по полю, опаздывает туда, где нужен огонь, и не способен сменить позицию под обстрелом, а пулемёт, обнаруживший себя очередью и оставшийся на месте, уничтожается артиллерией и миномётами (о них мы пришлем отдельные радиограммы) в считанные минуты. Рекомендуем принять треножный станок малого веса, допускающий и зенитную стрельбу, а щит сделать съёмным по усмотрению расчёта; работа эта не требует ни серьезных расходов, ни новых заводов. Существующие колёсные станки передавать в укреплённые районы и на долговременные позиции, где подвижность не нужна.

Охлаждение. Кожух делает пулемёт зависимым от воды, которая зимою замерзает, а летом кончается. Горловину расширить настолько, чтобы кожух можно было набивать снегом и льдом; предусмотреть отвод пара шлангом в специальные емкости, дабы пар не выдавал позиции и вода не терялась; ввести в снабжение незамерзающий состав на основе глицерин с водой (все спиртосодержащие смеси будут расхищаться в войсках).

Питание. Холщовая лента разбухает от сырости, коробится и даёт задержки. Требуется изготовлении металлической ленты, что является сложной, но решаемой технической задачей. До того — снабдить войска машинками для набивки и обязать хранить холщовые ленты сухими.

Прицел. Ввести оптический прицел для стрельбы прямой наводкой на предельные дальности — по расчётам орудий, наблюдателям, отдельным целям, различить которые открытым прицелом нельзя.

Стрельба с закрытых позиций. Отдельно от этого надлежит обучить расчёты навесному огню по площадям через головы своих: пулемёт способен доставать далее двух километров, и в обороне средство это недооценено. Здесь оптика не нужна — нужны угломер, квадрант и таблицы стрельбы, а более всего — наставление и обученный командир пулемётного взвода, каковых ныне нет.

Выпуск. По мере поступления в войска нового пулемёта производство максимовского свёртывать, а высвобождающиеся станки обращать на выпуск нового; держать в производстве два станковых пулемёта дольше необходимого промышленность не выдержит при развёртывании.

Седьмое, и по нашему опыту важнейшее — железо без человека мертво. Обученный кадровый запас кует победу в войне в той же мере, что и армия.

Нам известно о деятельности Вашего оборонного общества и о значках, коими отмечают умелых стрелков. Дело это полезное, но задачи, о которой мы говорим выше, оно не решает и решить не может по трём причинам. Оно добровольно — стало быть, охватывает охотников, а не тех, кому идти по мобилизации. Оно обучает человека порознь — стало быть, готовит стрелка, но не отделение, не расчёт и не взвод, а воюют не стрелки, а подразделения. И учит оно преимущественно меткой стрельбе по мишени с известного расстояния — тому единственному, что в бою используется реже всего.

Предлагаем иное, не взамен, а сверх: обязательные занятия приписного состава по месту жительства, один день в неделю, без отрыва от производства, — проводимые не обществом, а командирами запаса под ответственность военкоматов, и не с людьми поодиночке, а с готовыми подразделениями. Люди должны знать в лицо своё отделение и своего командира прежде, чем получат оружие, — при мобилизации это сберегает недели.

Учить не шагистике и не одиночной стрельбе по кругам: окопное дело и самоокапывание, стрельба накоротке и на скорость, по внезапно являющейся цели, из неудобного положения; действия отделения в наступлении и обороне; гранатный бой; ближний бой в траншее, где малая пехотная лопата и нож вернее штыка; маскировка; переноска раненого. Кто освоил это в мирный год, тот в военный месяц осваивает остальное.

Ничего из написанного не нужно принимать на веру. Всё перечисленное проверяется на Ваших полигонах и заводах силами Ваших же специалистов, в недели и месяцы.

Чайкин'.

Я перечитал, поправил два слова, подумал над финалом — он оказался каким-то куцым. Ничего не придумав взамен, велел Тиму считать знаки. ИИ посчитал, и от его цифр у меня заныли пальцы: с ручным шифрованием по блокноту и передачей ключом это была работа не на час и не на два, а на всю ночь. Ну ничего, справлюсь.

— Коля, я уже все — в комнату заглянул Марлен, постучал пальцем по наручным часам

— Рацию не опечатывай — я тяжело вздохнул, потянулся — Завтра продолжу.

— Завтра праздник!

— Ну так к полудню начальство укатит и добью все.

— Ладно, пошли тогда, мне еще ключ на вахту в штабе сдавать.

Мы убрали ПР2 на стеллаж, вышли на крыльцо. Зарубин запер узел связи на тяжелый замок, посмотрел в небо.

— Вроде ясно, завтра ничего не помешает празднику.

— Ох, повеселимся! — согласился я, зевая. Спать мне сегодня явно не придется.

В комнате я запер дверь, сдвинул стол и поднял половицу. Мое тайное место, конечно, было так себе, но лучше я пока просто не нашел.

Шифровать одноразовым блокнотом — работа тупая и злая. Буква в число по таблице, число плюс цифра гаммы, десятки долой, записал, следующая. Ошибёшься в одном знаке — дальше поедет всё, и на том конце получат кашу. Я разложил перед собой черновик в интерфейсе, тетрадь блокнота, лист бумаги для колонок цифр, и начал фигачить.

Час. Второй. Пальцы деревенели, в глазах поплыло, гамма кончалась на одной странице, и я переворачивал на другую, помечая ногтем, где остановился. Больше всего я боялся сбиться со счёта страниц: повтори гамму дважды — и вся невскрываемость летит к чёрту, любой приличный дешифровальщик разложит тебя по полочкам. К половине первого лист был исписан пятёрками цифр от края до края, с обеих сторон.

Черновик я убил — в интерфейсе, одним касанием, и очень порадовался, что не на бумаге. Бумагу пришлось бы жечь, а печки у меня нет.

Половицу на место. Блокнот туда же, к ТТ. Наган на ремень, шинель, фуражка, отцентровать.

Дневальный на тумбочке вскинулся из полудрёмы:

— Товарищ командир…

— Не ори, разбудишь взвод. — я забрал у него фонарик, ключи от казармы — Иду посты проверять

И это была чистая правда. Я действительно пошёл проверять посты — по всем трём, не халтуря, потому что если утром кто-нибудь спросит, где был взводный ночью, ответ должен быть один, простой и подтверждаемый десятком свидетелей.

На КПП возле ворот прохаживался Кожемяка из третьего отделения, я спросил все ли тихо, на что меня заверили, что все спокойно. Потом был военный склад в конце городка и закончил я у штаба.

Тут я задержался дольше. Обошёл здание кругом, вроде как проверяя, светят ли где окна, и убедился, что не светят нигде. Постовой стоял с фасада, у крыльца, и с фасада ему было видно ровно то, что видно с фасада, — то есть плац и дорогу. Зады здания, проулок между стеной и дровяным сараем, — не его епархия.

— Замёрз? — поинтересовался я у Цыганкова, который дежурил тут ночью

— Никак нет, товарищ командир. Отличная погодка! Дальше вообще жара будет, летом тут тяжко…

— Какой год служишь?

— Второй. Думаю, на сверхсрочную остаться.

— Правильно думаешь! Мне во взводе сверхсрочники нужны. Призывники что? Отслужил и ушел на дембель. Учил ты его, не учил…

— Это так.

— Сколько до смены?

— Час еще.

— Ладно, бди!

Я ушёл в темноту в сторону казарм, прошёл шагов сорок, свернул и вернулся другой дорогой — за сараем, в проулок, куда не доставал ни один фонарь.

Окно поддалось сразу. Створка пошла беззвучно — вечером я недаром её качал.

Внутри было темно, свет я понятное дело, не зажигал, работал на ощупь и по памяти: четыре шага через коридор, стеллаж, отогнутый ремешок — станция снялась одним движением, как и было задумано. Дальше по коридору была еще одна кладовка, без окон. Туда я протянул провода, закрыл дверь. И только тогда смог включить фонарик. Клеммы, провода узловой антенны, питание… Наушники.

Эфир ожил и зашуршал в уши далёким прибоем.

Настройка по волномеру. Стрелка легла в правильное положение. Я посмотрел на часы — без четырех минут час, начал отсчитывать секунды. Потом чертыхнулся, обозвал себя идиотом. Внутри интерфейса же есть часы!

Час ноль-ноль.

Я взялся за ключ.

Позывной. Пауза. Позывной. И — пошли пятёрки. Точка-тире, тире-точка, рука сама, я только читал с листа, водя по строчкам пальцами. Передавал медленно, разборчиво, как учили: лучше медленно и один раз, чем быстро и трижды. Через каждые двадцать групп — короткая пауза, чтобы тот, кто принимает, успевал.

Ключ щёлкал сухо и, как мне казалось, оглушительно на весь узел.

Двадцать минут. Сорок. Пальцы отваливались, шея ныла, лист кончался.

Я дожал до конца. Отбил конец передачи и снял наушники. Фууух.

Тишина в комнате стояла такая, что было слышно, как за стеной в аппаратной тикают настенные часы. И только теперь, когда руки уже сами сворачивали провода, в углу зрения проступило — тихо, буднично:

Задание «Голос из тени». Этап пройден: связь установлена, передача принята адресатом. Начислено: 40 трудодней.

Первый самостоятельный сеанс радиосвязи. Получен навык «Шифровальщик» — 1. Навык «Радиодело» — 1→ 2.

Открыто: ручное шифрование одноразовым блокнотом — скорость и точность повышены. Открыто: развёртывание и настройка полевой радиостанции по нормативу.

Кошелёк: 55 трудодней.

Я сидел на холодном полу, в темноте, с наушниками на шее, и беззвучно ржал.

Сорок! Вечером я отдал Тиму сорок девять и ходил нищим, как студент. А вернулось — сорок, и сверху два навыка, из которых один я честно заработал горбом за три часа над таблицами, а второй мне, считай, подарили за то, что умею крутить ручки по наставлению. Вот и весь бухгалтерский баланс сегодняшней ночи: игра не платит за знание. Игра платит за то, что ты с этим знанием сделал.

Ладно, разрабы. Признаю, это цепляет! Хочу еще трудодней…

Отключил, свернул, вернул станцию на стеллаж, накинул ремешок, как было. Лист с шифровкой сунул за пазуху — сжечь утром. Присел у окна, взялся за раму.

И тут снаружи услышал голос

— … ну и как, стоишь?

Мягкий, тёплый, чуть певучий. Шалва Ираклиевич обходил свои владения — в час ночи, в предпраздничную ночь, когда весь полк спит.

Я замер с рукой на раме.

— Так точно, товарищ начальник особого отдела! Стою.

— Молодец, дарагой, стой. — Шаги. Совсем близко, вдоль фасада. — Скажи, а начальство ночью проверяло посты?

— Так точно. Командир взвода Ковалёв проверял.

— Ковалёв… — Пауза. Долгая. Я стоял, не дыша, и слушал, как в этой паузе особист что-то для себя решает. — А давно?

— С полчаса как. Может, поболе.

— И куда пошёл?

— К казармам, товарищ начальник. Вон туда.

Ещё пауза.

— Ладно, служи, боец. С праздником тебя наступающим.

— Служу трудовому народу!

Шаги прочь.

Я досчитал до трёхсот. Потом вылез, притворил плотно створку и пошёл к казармам той самой дорогой, которую назвал часовой. Перед этим посмотрел индикатор риска. Нет, он не поднялся. Так и висел троечкой.

С Шалвой я не встретился.

Небо на востоке уже отходило от черноты к грязно-серому, когда я, не раздеваясь, лёг поверх одеяла. Сон свалился мгновенно, как выключили.

А разбудил меня марш.

Полковой репродуктор на плацу с шести утра гремел песнями на весь городок — бравурно, торжественно. Двадцать третье февраля. Зарядки сегодня не было — праздник, послабление. И завтрак был не завтрак, а событие: белый хлеб, масло сливочное куском, каша манная, чай сладкий до неприличия, аж с двумя кусками сахара и по всей столовой стоял довольный гул, какой бывает у людей, которых накормили лучше обычного.

Я подсел к своим артистам.

— Ну как, выспались? Готовы работать?

Цыган изобразил лицом такую сосредоточенность, что стало ясно: помнит всё и уже репетирует в голове.

— Сверху, снизу, тычком, — забубнил Ткач, загибая пальцы-сардельки. — Потом винтовка. Укол длинный, я по линии иду, вы уходите, я лечу…

— Летишь как?

— Головой к трибуне, ногами от трибуны, — отчеканил он. Гордо так. Человек постиг режиссуру.

— Правильно. Чтобы начальство все видело. Цыганков?

— Ни шагу от плана, товарищ командир! — Цыган прижал руку к сердцу. — Отсебятины ноль!

— Смотри мне.

— Да что вы всё на меня, — обиделся он вполне искренне. — Я ж понимаю.

За окнами столовой протяжно взвыл клаксон. Потом второй. Я вытянул шею: по дороге от ворот, поднимая пыль, шли три легковые машины и полуторка следом, и на переднем крыле головной трепыхался красный флажок.

«Дивизия» приехала.

Машины встали у штаба. Полк уже строился на плацу — роты выравнивались, старшины бегали вдоль шеренг, поправляя, одёргивая. Мой взвод был еще на суточном дежурстве, поэтому я двинулся в сторону начальства. Вопреки армейской пословице, которая предписывала быть поближе к кухне и вообще не отсвечивать.

Из головной машины вылез комдив.

Григоренко Афанасий Ильич. Уровень 28. Роль: командование стрелковой дивизией. Отношение: не определено.

Невысокий, плотный, с седым ёжиком под фуражкой — он двигался неторопливо, а свита текла за ним, как хвост за кометой: начальник политотдела дивизии, какие-то еще военные. И Гуляев!

Его я узнал сразу, козырнул издалека, привлекая внимание. Он покивал, приложил палец к губам, кивнул на комдива. Тому докладывался Олейник. Тоже с небольшой свитой. Особист, начштаба, командир 1-й роты.

Тем временем, из полуторки выгружался оркестр. Настоящий, дивизионный, при трубах и большом барабане, — музыканты строились у трибуны, дули в мундштуки, разогревая медь.

Олейников повел комдива показывать полк, Гуляев ловко отделился от свиты и оказался возле меня.

— Ковалёв.

— Здравия желаю, товарищ начальник разведотдела.

— Как ты тут? — Гуляев осмотрел меня с ног до головы — Выглядишь плохо, круги под глазами. Олейников заездил?

— Никак нет, тренировались перед вашим приездом много. Взвод принял.

— Это я и без тебя знаю, мне комполка уже доложил. — Уголок рта у него дёрнулся. — Я про другое спрашиваю. Как ты тут?

Я понял, про что он. Про особиста, про полк, про то, как встретили пришлого краскома с бумагой из Разведупра и без единого дня командирского стажа.

— Прощупывают, — сказал я так же, глядя прямо. — Особый отдел проявил внимание. По-доброму, за столом.

— Шалва? — Гуляев чуть заметно кивнул. — Он всех прощупывает, работа такая. Ты ему не перечь и не заискивай, он и то и другое чует. — Пауза. — Станцию освоил?

— Так точно, провел занятия.

— Шифры пришли?

— Пакет у начальника узла, опечатан.

— Добро. — Гуляев еще раз скользнул по мне взглядом, коротким, оценивающим. — Худой ты какой-то стал, Ковалёв. Не спишь?

Внутри у меня что-то ёкнуло. Вот же прицепился, как клещ. Хуже Шалвы.

— Хозяйство принимал, товарищ Гуляев, потом суточное дежурство взвода.

Надо его переключить на что-нибудь.

— Матвей Кузьмич… Я когда дела принимал, обнаружил в сейфе секретную переписку с… бывшим начальником разведотдела.

Гуляев явно напрягся.

— И?

— Хотел бы сдать в дивизию по описи. А там уже решайте сами.

— Ладно, зайду к тебе во взвод, тогда и передашь.

— Спасибо!

И отплыл к свите так же незаметно, как появился.

Дальше пошло все по накатанной. Комдив поднялся на трибуну — свежие сосновые доски скрипнули, — за ним политотделец, Олейников, Плахов, комиссар Шведко, весь предпраздничный иконостас. Гогоберидзе на трибуну не полез, встал внизу, сбоку, откуда одинаково хорошо видно и строй, и тех, кто на трибуне.

Речи были такие, какими им положено быть. Семнадцать лет Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Молодая Советская республика. Империалистическое окружение, обострение классовой борьбы, происки троцкистско-зиновьевских выродков. Бдительность, неустанная учеба, дело Ленина/Сталина. Политотделец говорил долго и с подъёмом, комдив — коротко, без бумажки, отмахивая фразы рукой и его слушали внимательнее: чувствовалось, что человек говорит своими словами.

Потом дирижёр взмахнул рукой, и оркестр грянул «Интернационал».

Вот тут меня и накрыло — второй раз в жизни.

Строй запел. Тысяча глоток полка, вразнобой начали и на втором такте сошлись, и над плацем поднялось то самое, тяжёлое, гудящее, от чего мурашки идут по хребту, хочешь ты этого или нет.

Объект высокой идеологической значимости: воинский ритуал. Получен эффект «Общее дыхание» (24 часа). Отношение личного состава повышено. Убедительность в разговорах с представителями власти повышена. Внимание: эффект вторичен и слабее полученного ранее у объектов высшей значимости; постоянных прибавок не даёт.

Слабее Мавзолея. Ну да, кто бы спорил. Там был мёртвый бог под стеклом, здесь — живые люди в строю.

…Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим —

Кто был ничем, тот станет всем!

Закончилось все парадным прохождением.

Роты пошли по плацу, оркестр рвал медь, комдив на трибуне держал руку у козырька. Промаршировали неплохо — Олейников гонял роты всю неделю до моего прибытия в часть. И не зря.

Наконец объявили нас.

— Показательное выступление по самозащите без оружия! Командир сапёрно-маскировочного взвода Ковалёв!

Мы вышли на середину плаца втроём. Начали с обычного нападения. Удары, захваты. Я отбивался бросками, подсечками. Потом Ткач и Цыган достали ножи. Пошли блоки, заломы… И новые броски. Краем глаза я видел, что лица присутствующих на трибуне вытянулись, на нас смотрели во все глаза. Потом винтовки. Ткач пошёл в укол длинным, честно, страшно, с оскаленной мордой — уход, отбив, подшаг, разворот, — и трёхлинейка осталась у меня в руках, а замкомотделения полетел через плац.

А вот Цыганков в финале сплоховал. То есть отработал он безупречно — вылетел из захвата, пошёл кувырком, всё как учили, — но при приземлении, приложившись копчиком о брусчатку, выдал вслух такое, что на плацу его слышали все.

Загнул он мастерски. С коленцами, с фиоритурами, с упоминанием чьей-то матери и святых угодников в одной синтаксической конструкции.

Плац замер.

И тогда с трибуны раздался хохот. Комдив Григоренко смеялся во весь голос, запрокинув голову, хлопая ладонью по перилам, — и вслед за ним засмеялись все: политотделец сдержанно, Олейников с явным облегчением, Плахов, штабные, оркестр, полк. Ржала тысяча человек! Цыган встал пунцовый до ушей.

— Живой, стало быть, боец! — прокричал комдив сквозь смех. — Чувствуется работа! Подготовка….

Показательное выступление проведено успешно. Эффект «Наставник» закреплён. Свидетели: командование дивизии.

Я подошёл к трибуне, вскинул руку к фуражке.

— Товарищ командир дивизии! Показательное выступление по самозащите без оружия проведено. Командир сапёрно-маскировочного взвода Ковалёв.

Григоренко спустился с трибуны, окинул меня взглядом с ног до головы. Вблизи оказалось, что у него тяжёлое, обветренное лицо и очень внимательные светлые глаза — из тех, что смотрят на человека, а не сквозь.

— Ковалёв, значит. — Он оглядел меня с ног до головы, будто прикидывая на вес. — Где так научили?

— В Москве, товарищ командир дивизии. У товарища Ощепкова.

— Слыхал про такого. — Комдив пожевал губами. — Знаешь, сколько я этих концертов пересмотрел за семнадцать лет? Пирамиды гимнастические, декламация, хор, песни и пляски. А чтобы командир взвода при всём полку двоих здоровых лбов с ножами раскидал и не покалечил — такого не видал ни разу.

— Пирамида будет в клубе, тащ комдив — заспойлерил я торжественный концерт комдиву

— Знаю — отмахнулся он — Согласовывал программу

Он помолчал, глядя куда-то поверх моего плеча, на строй.

— Угодил ты мне, Ковалёв. Делом угодил, я в этом разбираюсь. — И вдруг: — Проси, что хочешь.

Интересно, это баф от Интернационала или навык Наставник действует?

Мозг у меня заработал со скоростью арифмометра.

Проси, что хочешь. Ох, товарищ комдив, знали бы вы, чего я хочу. Мне бы, например, домой. Чтоб меня из капсулы вынули и закончилось это «кино».

Что же попросить? Часы именные? Комнату получше? Всё это — для себя, и всё это комдив запомнит именно так: попросил себе. Пять секунд славы, минус к репутации на весь остаток службы. Нет уж. Просить надо для взвода — это оценят все, и комдив, и Олейников, и через час будет знать вся дивизия, а через два — весь полк.

Тогда что? Автоматы? ППД — мало.

И тут меня осенило.

Спецназ! Любой отряд специального назначения, какие я знал по своему времени — это в первую очередь точный выстрел на дистанции. Разведка, наблюдение, снятие часового.

Секунда у меня ушло на то, чтобы сложить это в законченную концепцию.

— Товарищ командир дивизии, развернуть на базе взвода две снайперские пары. Четыре человека, две винтовки с оптическим прицелом.

На плацу стало интересно. Я спиной чувствовал, как свита подобралась.

— Пары? — Комдив нахмурился. — Это как?

— Стрелок и наблюдатель, товарищ командир дивизии. Один работает, второй смотрит в бинокль: считает расстояние, поправку на ветер даёт, следит за обстановкой, прикрывает отход. Одиночный снайпер — полработы. Вдвоём — это уже боевая единица.

— А зачем это твоему взводу? Ты сапёр-маскировщик, тебе мосты взрывать положено.

Вот тут надо было аккуратно. Я не мог сказать: потому что в сорок первом году такие взводы будут ходить за линию фронта и это станет отдельным родом войск. Я мог сказать только то, что вытекало из моих собственных задач, — и, к счастью, вытекало оно железно.

— Так точно, взрывать. — Я говорил чётко, как на экзамене. — Взвод действует малой группой, в отрыве от своих, за передним краем. Задачи: разведка, наблюдение, атака коммуникаций противника. У такой группы нет ни артиллерии, ни поддержки — есть только то, что она принесла на себе. И вот тут снайперская пара решает три вещи, которых иначе не решить никак.

— Каких же?

— Первое: снять охрану объекта издали, чтобы группа могла подойти и работать. Часовой у моста, пулемётный расчёт, наблюдатель на вышке — четыреста-пятьсот метров, пара выстрелов, и подрывники идут спокойно. Второе: прикрыть отход. После подрыва группу будут гнать, и того, кто гонит первым, надо остановить — иначе положат всех. Третье, товарищ командир дивизии, и по-моему главное: засада на дороге. Пара работает по командирам, по связистам, по водителям — противник останавливается, разворачивается, тратит роту на прочёсывание леса, а группы там давно нет. Один хороший стрелок задерживает колонну на час.

Молчание.

Григоренко смотрел на меня своими светлыми внимательными глазами и жевал губами.

— Это, вообще-то, с Москвой согласовывать, — сказал он наконец. — Штат у тебя утверждённый, взвод особого подчинения, я в него своей властью снайперов вписать в него не могу. — Пауза. — Впрочем… договорюсь.

Он обернулся к свите.

— Слыхали? Молодец, Ковалёв. Идея-то хорошая.

Свита отреагировала мгновенно и разнообразно. Политотделец сделал понимающее лицо человека, который всегда это знал. Гуляев покачал головой — не осуждая, а с той особой досадой, с какой смотрят на подчинённого, который у тебя за спиной договорился напрямую с начальством. А Олейников из-за плеча комдива показал мне большой палец.

— Гуляев! — комдив не поворачиваясь. — Достанешь для Ковалёва прицелы ПЕ? Две штуки.

— Достану, товарищ командир дивизии. — Голос у начальника разведотдела был ровный. — Прицелы есть. Кронштейн ставится на боковую планку, нужен оружейный мастер и пристрелка, кустарно не выйдет. Да и затвор там менять надо…

— Так пусть с мастером ставят и меняет, при полковой мастерской. — Григоренко махнул рукой. — Даю добро. Винтовки отберёшь лучшие, Ковалёв, с хорошим боем, пристреляешь.

— Есть отобрать лучшие!

И тут я подумал: а какого чёрта…

Дверь открыта. Второй раз она откроется нескоро — комдив приезжает в полк раз в полгода, и в следующий раз меня будут помнить как того взводного, что уже своё выпросил.

— Товарищ командир дивизии, разрешите ещё просьбу?

За спиной у меня кто-то отчётливо крякнул. Кажется, Плахов.

— Ну ты даёшь. — Григоренко даже развернулся ко мне всем корпусом. — Ну, проси.

— Разрешите заказать для взвода пистолеты-пулемёты Дегтярёва. Хотя бы десяток. У взвода бой накоротке, в темноте, в лесу, в траншее — там с винтовкой неудобно. Десять автоматов поднимут огневую мощь взвода втрое, и это не фигура речи, это арифметика.

Комдив помолчал. Потом хмыкнул.

— Ну ты и наглец, Ковалёв. Дай тебе палец — руку по локоть откусишь.

— Виноват, товарищ командир дивизии.

— Да не виноват ты ни в чём. — Он вдруг усмехнулся, и лицо у него сразу стало моложе лет на десять. — Мне такие нравятся. Который просит для дела и не мнётся. Ладно, сам позвоню в округ, закажу тебе твои автоматы. Только уговор: осенью проверю взвод лично. И если окажется, что автоматы у тебя в пирамиде с заводской смазкой стоят, а стрелять из них никто не умеет…

— Не окажется, товарищ командир дивизии.

Репутация: командир дивизии — отношение изменено на «благосклонное». Открыта возможность прямого обращения (ограниченно).

Внимание: обещание зафиксировано. Проверка взвода — осень 1935. Невыполнение повлечёт падение репутации на всех уровнях.

Спасибо, что напомнили. Как будто я забыл бы.

Начальство двинулось дальше по своим начальственным делам — праздничный обед, показ хозяйства, торжественный концерт— а меня перехватил Гуляев. Отвёл в сторонку, за угол трибуны, и там встал, опершись рукой о свежие доски. Спина у него сегодня, видно, держалась молодцом.

— Ну, Ковалёв. — начальник разведки полез за папиросами, протянул мне, я помтотал головй и он закурил сам. — Я пятнадцать лет служу и такого не видал, чтобы взводный у комдива при всём полку два раза подряд выпросил и не получил по шапке.

— Так я же не себе!

— Вот именно. — Гуляев затянулся, выпустил дым вверх. — Вот именно, что не себе. Другой бы на твоём месте что попросил? Отпуск. Или квартиру в городе. Или в академию направление. А ты — прицелы да автоматы. Во взвод. — Он посмотрел на меня искоса. — Это редкое качество. Я его в людях ценю больше храбрости, потому что храбрых много, а вот таких, болеющих за дело, мало.

Я промолчал. Похвалу принимать я так и не научился ни в той жизни, ни в этой.

— Ладно. — Гуляев стряхнул пепел. — А для себя-то есть просьбы? У меня власть поменьше комдивовой, но кой-чего могу.

И вот тут я не стал изображать бессребреника. Потому что бессребреник, у которого совсем нет желаний, — это подозрительно.

— Есть, как не быть. Увольнительную бы. В Одессу.

Матвей Кузьмич поднял бровь.

— Далеко тебя тянет. Это ты в прошлую увольнительную кого подцепил?

— Вроде того. Мне бы на два дня. С ночёвкой, — я выдержал паузу и добавил, глядя в сторону: — Дело, в общем, личное.

Начальник разведки задумался, потом махнул рукой:

— Попрошу у Олейникова. Да он и сам будет рад выписать, полк ты собой явно украсил. Кто она?

— Художник-декоратор. На кинофабрике работает.

— Художник-декоратор, — с удовольствием повторил Гуляев, будто пробуя слово на вкус. — Ну ты гляди. Другие в шинок ходят, а этот в Одессу к художнику-декоратору. Ладно, Ковалёв, будет тебе увольнительная. Только вернись обратно вовремя, не подводи меня.

— Есть вернуться вовремя!

— И это… — Он загасил папиросу о доску трибуны. — Ты там про снайперов своих подумай хорошенько. Комдив шутить не любит, сказал осенью — значит, осенью приедет. Тебе теперь этих четверых учить надо, а учить некому: у нас в дивизии снайперов нет. Что будешь делать то?

— Тим, есть ли у тебя пособия для обучения снайперов? — обратился я к ИИ

— Есть. Наставление «Методика стрелковой подготовки и курс стрельб для подготовки снайперов», разработанное в 1933 году инспекцией пехоты и стрелковой подготовки РККА.

— Кто авторы?

— Персональных авторов у наставления нет — это ведомственный документ. Разработчик указан как коллективный: инспекция пехоты и стрелковой подготовки РККА, за подписью начальника управления Симоняна.

— Цена?

— 12 трудодней

Ну уж нет… Пусть библиотека для меня постарается! Бесплатно.

— Матвей Кузьмич, я на базе Разведупра видел Наставление «Методика стрелковой подготовки и курс стрельб для подготовки снайперов», Симонян из инспекции пехоты подготовил. Я закажу через библиотеку полка?

— Ах вот, как ты решил выкрутиться — заулыбался Гуляев — Хитро. Ладно, получи только визу у Олейникова. Это служебный документ.

Он ушёл, а я остался стоять у трибуны, прикидывая свои ближайшие планы.

Сон пришёл сразу, как будто мне переключили канал.

Большой театр в Москве. Я узнал его мгновенно — по этому ярусному золоту, уходящему вверх кольцами, по бархату, по тяжести люстры над головой. Только зал был не тот, к которому я привык по картинкам: вместо публики в смокингах и костюмах — гимнастёрки, ремни, петлицы, кожа, сукно, и всё это гудело, кашляло, шевелилось, как единый огромный зверь. Над сценой, поверх занавеса, тянулся кумач: XVII годовщина Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Я стоял где-то в проходе бельэтажа, и меня никто не видел.

На трибуне говорил Ворошилов. По бумажке, но бодро. Про рост технической мощи, про танковые части, про то, что молодая наша авиация, про капиталистическое окружение и про то, что армия готова. Зал хлопал в положенных местах. За ним говорил ещё кто-то, потом ещё, и я, стоя в проходе, поймал себя на том, что стремительно скучаю: речи тридцать пятого года устроены точно так же, как речи всех времён, — три четверти воздуха на четверть смысла.

А потом зал встал.

И начались аплодисменты.

Я такого никогда не видел. Хлопали не жалея ладоней, тяжело, ритмично, всем залом, и это не кончалось. Минуту. Две. Люди, что вышли в президиуме тоже аплодировали. Друг другу, залу, вставали, садились, снова вставали. И в центре президиума, чуть отступив от стола, стоял невысокий человек в полувоенном френче и хлопал вместе со всеми, глядя куда-то поверх голов.

Сталин.

Я его уже видел — там, в тех снах, — но всегда за столом, за работой, в кабинете. А тут он стоял под грохот аплодисментов, и лицо у него было хмурое. Не строгое, не торжественное — именно хмурое, как у человека, который считает про себя и сбился.

Аплодисменты не отпускали его минут пять. Может, больше. Он дважды поднимал руку, показывая — довольно, товарищи, — и оба раза зал отвечал новым валом.

Потом новые доклады, резолюции, наконец, картинка поехала дальше.

Небольшой зал где-то на задах театра, — не то артистическая, не то служебная гостиная: тяжёлые портьеры, овальный стол, накрытый на десяток человек, лампы под абажурами. Никакой роскоши — запеченый целиком поросенок, колбаса, вареная картошка, сыр, соленья, хлеб, бутылки с вином и водкой. Входили по одному, по двое.

И над каждым, кто входил, вспыхивала плашка. Система работала даже во сне, и это, если вдуматься, было самое жуткое.

Молотов Вячеслав Михайлович. Председатель Совета народных комиссаров СССР. Уровень 46.

Ворошилов Климент Ефремович. Народный комиссар обороны СССР. Уровень 44.

Ягода Генрих Григорьевич. Народный комиссар внутренних дел СССР. Уровень 40.

Калинин Михаил Иванович. Председатель ЦИК СССР. Уровень 33.

Над Сталиным не вспыхнуло ничего. Совсем. Пустое место там, где у всех цифра.

Он вошёл последним, сел не во главе стола, а сбоку, и все как-то незаметно перестроились так, что это место стало главным.

— Коба, ты чего хмурый такой? — Молотов пристроил пенсне, оглядел стол. — Праздник. Доклад прошёл хорошо. Клим молодец.

Сталин не ответил. Он вынул трубку, но раскуривать не стал — держал в руке, постукивая мундштуком по краю стола. Все молча ждали, поглядывая на бутылки с водкой и вином.

— Клим, — сказал он наконец, не поднимая головы. — А правда, что у Дегтярёва ручной пулемёт греется?

Ворошилов, который в этот момент придвигал к себе тарелку, остановился с тарелкой в руках.

— В смысле — греется?

— В прямом смысле. — Сталин наконец посмотрел на него. — Пружина. Которая под стволом. Правда, что она от долгой стрельбы садится и пулемёт даёт задержки?

За столом стало очень тихо.

Ворошилов поставил тарелку. Лоб у него собрался складками.

— Были такие сигналы, — сказал он осторожно. — Из округов. Жалобы на задержки при длительной стрельбе. Разбирались. Управление вооружений отвечало, что в пределах допустимого, что при правильном уходе…

— В пределах допустимого. — Сталин повторил это ровно, без выражения, и почему-то от этого повторения по комнате прошёл холодок. — Дегтярёв сегодня был?

— Был. Во втором ряду его видел.

— Позови его сюда. — Трубка снова стукнула по столу. — Кто ещё из конструкторов сегодня в театре?

— Так… — Ворошилов растерялся на секунду. — Токарев вроде был.

— Токарев. — Пауза. — И его зови. За стол посадим, вина нальем. Пусть расскажут товарищам, почему у нас пружина под стволом, зачем нам автоматические винтовки…

— Иосиф Виссарионович, а… — Ворошилов помялся. — Зачем это сейчас-то? Праздник ведь.

— Затем, Клим, что праздник кончится, а пружина останется.

Кто-то из сидящих напротив хмыкнул было — и осёкся.

Ворошилов кивнул адъютанту у дверей, тот вышел. Разлили. Молотов поднял было рюмку, начал что-то про семнадцатую годовщину и про доблестных бойцов — но Сталин не притронулся к своей.

— Клим, а что там с пулеметными лентами?

Ворошилов отставил рюмку с трагическим видом человека, который сегодня уже не выпьет.

— А что с ними?

— Металлических как нет, так и не было.

— Работы ведутся, Иосиф Виссарионович. Тут дело такое: лента холщовая нас в целом устраивает, а металлическая… наша промышленность ее пока не может сделать.

— Почему? — поинтересовался Молотов

Нарком развёл руками. — Мне докладывали: то звено гнётся, то лопается на изгибе, то геометрия уходит, и пулемёт клинит. Отдали в наркомат запрос, там сказали — в массовом порядке надёжную ленту не осилим. Потому и живём с холщовой.

— Не осилим, — повторил Сталин. Он это делал часто, я уже заметил: повторял чужие слова, и слова от этого начинали звучать глупо. — А что именно не осилим? Штамп? Пресс? Сталь?

За столом сидели молча. Молотов поставил рюмку и слушал очень внимательно.

— Я вам скажу, что мы не осилим. — Сталин обвёл стол взглядом. — Я тут навел справки, умные люди подсказали. Мы не осилим ленту, потому что для неё нужна тонкая пружинная лента с одинаковой упругостью по всей длине. Тоньше полумиллиметра. Без волнистости и без трещин. Такую даёт прокатный стан особого устройства, многовалковый, и такие станы сейчас продаёт Германия. За деньги, Клим. И покупает их у неё кто угодно, потому что стан этот годится и для часовой пружины, и для бритвенного лезвия, и никакого военного назначения в накладной не значится.

Ворошилов молчал. Ягода смотрел в тарелку, но слушал внимательно.

— Дальше. — Сталин ткнул чубуком в воздух. — Заготовку под звено надо отжигать. Отожжём в обычной печи — получим окалину. Окалину сдерут кислотой, металл станет неровным, штамп затупится вдвое быстрее. А нужна печь закрытая, с защитной атмосферой, чтобы металл выходил светлым. Такие печи немцы тоже делают, и тоже продают.

— И третье, Клим, самое простое. Звеньев потребуется не тысяча и не миллион — их потребуется столько, что обычный инструментальный штамп сотрётся за неделю. Значит, штампы нужны из твёрдого сплава, а лист перед штамповкой обрабатывать особым составом, чтобы шёл по матрице как по маслу.

— Это же валюта, — тихо сказал Ворошилов. — И станы, и печи, и прессы.

— Погоди, Клим. — Молотов снял пенсне, протёр, надел обратно, тяжело вздохнул. — Я всё-таки не понимаю. Иосиф, мы сейчас говорим о том, чтобы отдать золото за станы, за печи, за твёрдые сплавы — и всё это ради железной тесёмки, на которой висят патроны?

— Ради тесёмки, — согласился Сталин.

— Так у нас холщовая есть. — Молотов чуть развёл руками. — И она, между прочим, стоит копейки, и делает её любая ткацкая фабрика. У нас на этот год по валюте расписано всё до последнего рубля: станки для авиамоторного, оборудование для Магнитки, зерновозы. Свободных средств нет! И тут вдруг — лента…

— Вячеслав. — Сталин сел прямее. — Ты не про ленту думай. Ты подумай, что за лентой стоит.

— Пулемёт стоит.

— Нет. — Он покачал головой. — За лентой стоит вопрос, кто в будущей войне будет стрелять больше. И дешевле. Холщовая лента мокнет, разбухает, коробится и даёт задержку. Задержка — это пулемёт молчит. Пулемёт молчит полминуты — рота ложится в атаке, и потом её уничтожают. Ты когда-нибудь считал, Вячеслав, сколько стоит рота? Обучить, обмундировать, вооружить… Прямое досылание с металлической ленты короче по циклу: затвор идёт вперёд и сразу толкает патрон, а не тратит ход на извлечение назад и опускание. Темп подрастает, механизм работает мягче. Пулемет стоит дешевле!

— Так патрон придется менять! — встрял Ворошилов. Сталин поднял руку, призывая его помолчать, пристально смотрел на Молотова. Тот молчал.

— А я тебе скажу, что ещё за ней стоит, Вячеслав. — Сталин постучал мундштуком по скатерти, отмечая пункты. — Стан, который катает ленту толщиной в полмиллиметра, — это не для пулемёта стан. Это для часовой пружины. Для клапанной пружины автомобильного мотора. Для лезвий. Для авиации. У нас сейчас часы делают из немецкой стали и бритвы делают из немецкой стали, и я не знаю, чего тут больше — экономии или позора. Купим стан для ленты — получим целую отрасль. Печь с защитной атмосферой — это не для звена печь, это для всякой точной детали, которую нельзя травить кислотой. Твёрдые сплавы для штампа — это инструмент для всей промышленности, а не для одного завода.

— То есть мы покупаем не ленту, — медленно сказал Молотов.

— Мы покупаем возможность её сделать. И заодно ещё сотню вещей, о которых сегодня не думаем. — Сталин помолчал. — Пулемёт — это только повод, чтобы наконец сделать то, что надо было сделать пару лет назад. Повод хороший, потому что под пулемёт ты Климу денег не найдешь, а под часовую пружину и прочее найдешь.

Сталин сунул мундштук в зубы, потянул вхолостую и повернулся в другую сторону стола.

— Генрих.

Ягода отставил вилку.

— Слушаю, Иосиф Виссарионович.

— Что там по «Клубку»? Синелобов показания дал?

Ягода моргнул. Явно не ждал ни вопроса, ни того, что вождь помнит фамилию человека из середины списка.

— Нет. — Он выпрямился. — Запирается. Отрицает всё. Уверяет, что о ходах докладывал по команде рапортом, что рапорт был зарегистрирован… Мы проверяем. А спецмер к нему санкции нет, он же не по основному кругу проходит, он…

— И не будет санкции. — Сталин сказал это негромко, но так, что Ягода замолчал на полуслове.

— Так… ускорить следствие? — осторожно предложил нарком. — Если нужно быстрее, мы…

— Ни в коем случае.

В комнате никто не ел, не пил, все молчали.

Сталин наконец раскурил трубку, не спеша, и заговорил только через несколько затяжек, разгоняя дым ладонью.

— Я тебе пришлю служебную записку. С Ежовым передам. О методах следствия. — Он посмотрел на Ягоду через стол, поверх дыма. — Меня многое не устраивает в сложившейся системе, Генрих. Многое. Есть ощущение, что пошла она вразнос. Будем разбираться отдельно, не сегодня.

— Понял, — сказал Ягода. Голос у него был ровный, а вот пальцы на скатерти — нет.

— И вот что. Синелобова этого привези ко мне.

— Как — привезти?

— На машине, — терпеливо объяснил Сталин. — Живого, целого. Хочу сам с ним поговорить.

Тут я проснулся.

Дощатый потолок. Серый рассвет в окне. Где-то в коридоре гремел сапогами дневальный, за стеной сосед всхрапнул.

Опять эти сны системы…

Я лежал, не шевелясь, и разбирал увиденное по косточкам, как разбирал бы чужой код. Профессия у меня, в конце концов, такая — тестировщик. Человек, который не спрашивает «красиво ли», а спрашивает «зачем это сюда положили».

Итак, зачем.

Версия первая, скучная и потому самая вероятная. Обратная связь. В любой стратегии, где ты жмёшь кнопку, должен быть отклик — иначе игрок не понимает, сработало или нет, и уходит через полчаса. Я отстучал две сотни групп в ночной эфир и не получил ничего, кроме подъема скила. А человеку нужно видеть последствия. Вот мне их и показали: смотри, твои буквы превратились в разговор за столом. Играй дальше, награда найдет героя.

Я вчера рискнул, и вот система меня поощряет, глядишь вождь спасет моего отца. Второе дно сна. Сделал опасное — получи дозу дофамина и адреналина. Стимул-реакция. Я такие механики видел десятками, я их сам тестировал и писал в отчётах суровые слова про недопустимость. А теперь, кажется, сижу внутри одной такой.

От этой мысли я сел на койке.

Ладно. Стоп. Разбирать бесконечно можно, а толку ноль. Тут нужен инженерный подход: не гадать о природе явления, а поставить опыт и посмотреть на результат. Если отца освободят, пружину в пулемете перенесут, — сон был правдой, двигаемся дальше. Если нет…

Если нет, то я вчера ночью просто отстучал в пустоту двести групп цифр и получил за это сорок трудодней и красивое кино.

За окном ударила труба. Шесть часов. Дневальный в коридоре набрал воздуха и заорал своё «подъё-ом». Начинался новый день.

Март в Тирасполе оказался неровным. Днем тепло, ночью холодно, утром слякоть. С крыш текло, плац раскис до состояния теста, сапоги набирали пуд глины на километр, а по ночам всё это прихватывало морозцем и к утру превращалось в поле окаменевших колдобин, на которых взвод спотыкался и матерился.

Распорядок я быстро устаканил и больше не менял.

Подъём в 6, зарядка — теперь уже не показательная, а настоящая, с кроссом и снарядами. Потом сорок минут рукопашки, каждый день, без выходных и поблажек. Начали с падений и перекатов, к концу первой недели дошли до бросков, а к концу второй Ткач уже показывал молодым подсечку сам, важно, как профессор самбистских наук. Взвод втянулся — то есть сначала стонал, потом привык, а потом произошло то, ради чего всё и затевалось: они начали приходить в спортгородок в свободное время. Цыганков подтянул знакомых из других взводов, образовался клуб любителей единоборств. Оставалось только подкидывать новые упражнения, приемы и устраивать небольшие соревнования со спаррингами.

А днём мы ездили на укрепрайон.

Тираспольский УР строили с тридцать первого года, и за это время он оброс тем, что в бумагах называлось системой долговременных огневых сооружений. На месте это выглядело так: холмы над Днестром, жёлтая глина, котлованы, дощатая опалубка, бетономешалки, вагонетки по узкоколейке — и торчащие из земли серые коробки дотов с чёрными щелями амбразур, глядящими на тот берег. На румын.

Работа была простая и тяжёлая: копать, таскать, засыпать, маскировать. Мой взвод числился сапёрно-маскировочным, и Зотов честно давал нам по профилю — обваловку, дёрн, маскировочные сети, срезку демаскирующих отвалов. Гнатюк со своими копал так, что комбат ходил смотреть. Вербицкий вёл наряды, считал кубометры и был счастлив. Ткач, поигрывая мышцами, в одиночку катал вагонетку с бетоном, которую обычно катали двое.

А я ходил по этому хозяйству и с каждым днём мрачнел.

Потому что видел я не то, что видели они.

Я видел одиночные доты, поставленные по гребню, — красивые, толстостенные, глядящие на реку. И не видел между ними ни одной траншеи. Ни одного хода сообщения. Каждая коробка сидела в своей яме сама по себе, как гриб. Между ними — чистое поле, по которому в бою никто не пробежит и не подползёт: ни подать патроны, ни вынести раненого, ни отойти. Позиций для полевых войск нет. Колючей проволоки почти нет.

Я стоял на бруствере, смотрел на этот пейзаж, и в голове у меня разворачивалось кино, которого я не заказывал.

Вот сюда, на эту высотку, ложится десяток снарядов калибром покрупнее — не для того, чтобы разбить бетон, а чтобы ослепить амбразуры и содрать маскировку. Вот с той стороны на дот заходит пикировщик, и ему тут никто не мешает: ни зенитки на позициях, ни истребителей в небе. Три захода — и амбразура засыпана, гарнизон контужен. А потом подходят сапёры и кладут заряд на бронезаслонку, спокойно, как на полигоне, потому что прикрыть дот некому: соседний в километре и своих проблем у него хватает.

А потом в разрыв между двумя такими грибами входит немецкая и румынская пехота, танки. И всё. Дальше можно не считать: доты остаются позади, даже если внутри кто остался живой, они уже в котле.

— Чего мрачный? — спросил меня Зотов на третий день, застав меня в этой позе на бруствере.

— Думаю, товарищ комбат.

— О чём?

Сказать ему правду я не мог. Правда звучала бы так: «Тарас Григорьевич, всё, что вы тут строите четыре года, немецкая армия пройдёт за неделю, как раскаленный нож сквозь масло, а сорок первый год вы, скорее всего, не переживёте».

— Думаю, почему доты между собой не связаны, — сказал я вместо этого. — Ни траншей, ни ходов сообщения. Гарнизон сел — и сиди до конца. Ни подвоза, ни выхода, ни маневра. Позиций для ПВО тоже нет. Хотя бы пару двориков сделать под зенитки.

Зотов посмотрел на меня очень внимательно. Дольше, чем требовалось.

— По проекту не положено, — сказал он наконец. — Полевое заполнение — это войсковые работы, не мои. Придут войска — отроют.

— Когда придут?

— Когда прикажут.

Мы помолчали.

— Ты, Ковалёв, вообще-то верно думаешь, — сказал комбат неохотно, глядя в сторону реки. — Я эту мысль в трёх рапортах писал. Мне ответили, что укрепрайон — это узел сопротивления, а не сплошной фронт. — Он сплюнул. — Ладно. Собирай своих, строй и пошли опять на полигон, я тебе кое-что еще покажу.

Сапёрный полигон Зотова лежал в излучине за старым карьером — глиняная плешь с воронками разного возраста, сгоревший остов повозки, три бетонных блока для учебных подрывов и земляной вал, за который прятались наблюдатели. Место было гиблое, продуваемое и шумное: там постоянно гремело.

Полторы недели мы с полигона практически не вылезали.

Начали с азов, потому что азов у моего взвода не было ни у кого, кроме Гнатюка. Толовая шашка в двести граммов, шашка в четыреста, шнур огнепроводный — горит сантиметр в секунду, и это надо знать не по таблице, а руками: отрезал, поджёг, посчитал вслух, успел уйти. Первые разы бойцы уходили от заряда бегом и с выпученными глазами. К третьему дню — шагом, как учил Зотов: бегущий сапёр падает, а упавший сапёр остаётся у заряда.

Потом пошла подрывная машинка. Зотов притащил свою, берёг её как икону — динамо-электрическая, с рукояткой, которую крутишь до звонка, и с двумя клеммами, к которым присоединяешь провода. Электровзрывание — это уже совсем другой уровень: можно рвать по команде, можно рвать несколько зарядов разом, можно рвать тогда, когда цель дошла до нужной точки, а не когда догорел шнур.

— Вот это, — сказал я взводу, показывая машинку, — и есть засада.

Изучали саперные таблицы, картинки специального наставления. Сколько тола на рельс. Сколько на телеграфный столб. Сколько на балку моста и куда её вязать, чтобы ферма сложилась, а не погнулась. Как закладывать правильно взрывчатку в бык моста. Зотов гонял по формулам, я — тоже, и с удивлением обнаружил, что помню школьную арифметику.

Были и мины. Настоящие противотанковые ТМ-35 — плоские жестяные коробки, недавно принятые на вооружение, — правда, дал их нам Зотов учебные, без заряда. Их закапывали, маскировали, снимали, ставили на неизвлекаемость, потом снова снимали. Гнатюк на четвёртый день научился снимать любую с закрытыми глазами.

И вот тут я решил кое-что, о чём после ни разу не пожалел.

Никакой специализации. Никаких «Гнатюк у нас подрывник, а Капустин у нас связист». В моём взводе рвать должен уметь каждый. Потому что группа уходит за передний край в двенадцать человек, а возвращается в семь, и если единственный подрывник был убит, вся операция превращается в прогулку.

— Товарищ командир, так это ж долго учить, — сказал мне Фомин.

— У нас полно времени до осени — отбрил я старшину и тот, похоже, стал еще больше меня уважать.

Историю с растяжками я купил у Тима.

Пятнадцать трудодней — «Приёмы установки взрывных устройств натяжного и обрывного действия», подробно, со схемами. Я честно поколебался: деньги были не лишние. Потом вспомнил слово «осенью проверю лично» — и подтвердил.

Списано: 15 трудодней. Остаток: 40

На следующий вечер я показал это Зотову на полигоне: тонкая проволока в траве на высоте щиколотки, чека учебной гранаты, привязанная к взрывателю. Потом комбат осмотрел позицию с «паутинкой», многоуровневой растяжкой, в горлышке разбитой бутылки в учебном доте… Последняя была расположена над дверью. Открываешь, граната падает, бутылка разбивается, скоба освобождается.

Все изучив, Зотов внимательно на меня посмотрел:

— Ковалёв. Ты где такому ужасу научился?

— На базе Разведупра, товарищ комбат. Был там один умелец…

— Умелец, — повторил Зотов. Помолчал. — Ты вот что. Ты этого умельца мне назови, я запрос напишу, чтобы его к нам на сборы прислали.

— Он в командировке, — сказал я. — Секретной.

Комбат посмотрел на меня своим тяжёлым взглядом — так же, как смотрел тогда, на разводе, на мои броски, — и ничего не сказал. Но с того вечера начал приходить на полигон уже не как хозяин, а как ученик: садился рядом на ящик, курил и смотрел, как саперы возятся с проволокой.

За эти полторы недели система отсыпала щедро.

Навык «Подрывное дело» — 2. Открыто: расчёт зарядов, электровзрывание, установка натяжных устройств.

Навык «Полевая фортификация» — 1. Открыто: оценка долговременных сооружений, маскировка.

Навык «Наставник» усилен: обучение группы свыше 20 человек.

Интеллект 5 → 6.

Взвод: боевая подготовка — «удовлетворительно» → «хорошо». Отделения: подрывная подготовка — начальный уровень освоен всеми.

Гнатюк: «Подрывное дело» — 3. Ткач: «Подрывное дело» — 1. Цыганков: «Подрывное дело» — 1, «Тихий шаг» — 1.

Зотов Т. Г.: «Подрывное дело» — 5. Отношение: дружеское.

Я эту строчку про комбата перечитал дважды. Зотов, который десять лет рвёт и строит, поднял навык — от меня.

Интеллект, кстати, тоже капнул именно там, на полигоне, а не над письмом Сталину. Пойми эту игру.

А в среду, шестого марта, пришла почта. Я как раз вставал на учет в комсомольской организации полка, когда меня разыскала жена комиссара, полковой библиотекарь и по совместительству наш почтальон. Всунула мне в руки целую стопку: газеты за неделю, два журнала и наставление в серой обложке — то самое, снайперское, тридцать третьего года, выцарапанное через полковую библиотеку с визой Олейникова.

— Держите, товарищ Ковалёв. Ох и нагрузили вы меня этими московскими газетами…

— Спасибо огромное. Правда, спасибо.

Она ушла. Я спросив взглядом разрешение у комсорга, который царапал пером что-то в учетной карточке, свалил кипу на его стол.

Наставление отложил, это потом, журналы тоже.

Сверху, отдельной стопочкой, лежали номера «Вечерней Москвы» — за семь последних дней, чуть примятые в дороге, пахнущие типографской краской и угольным дымом.

Я взял верхнюю и открыл на третьей полосе. Там, где частные объявления. О да! Товарищ Сталин очень хотел пообщаться с неким Чайкиным…

Я перечитал эти 4 предложения раз пять. «Петру Чайкину. Родственники благодарят за откровенность с башней. Все семейные дела на контроле, справки наводятся. Просим сообщить, что слышно о французах».

Первое: Сталин ответил. Второе: спасибо за откровенность — значит, ход проверили, значит, убедились, что я не темню. Заработал очков. Третье, самое главное, от чего у меня тогда, в канцелярии, перехватило горло: все семейные дела на контроле, справки наводятся. Семейные дела — это отец.

Сон не соврал. Или, по крайней мере, не соврал в этой части.

А четвёртое было вот это: «что слышно о французах?».

Из всего, что я отстучал ключом той ночью — из репрессий, из пружины под стволом, из трети пехоты с автоматами, — его в первую очередь заинтересовало то, чего в радиограмме не было — французы. Сталин проверяет «глубину» источника?

Ему прислали про пулемёты и следственные процедуры — а он спрашивает про дороговор с Парижем. То есть: ребята, вы кто вообще? Если вы правда служите в западных разведках, то по французам у вас должно быть что-то посерьёзнее, чем по нашим пружинам и патронам. Покажите, что вы не только про железки.

Это одновременно и запрос, и экзамен. Очередной экзамен. И мне придется снова его пройти.

И, если подумать, это было абсолютно логично. Я-то умник с ИИ и знаниями из будущего. А он сидит там, в Москве, в марте тридцать пятого, и у него на столе лежит главный вопрос года: с кем мы будем против Германии, которая выходит из версальских соглашений и начинает срочно растить монстра под названием Вермахт. Газеты полны переговорами. Литвинов гастролирует с чесом по европейским столицам — французы что-то обещают, чехи оглядываются на французов, англичане фальшиво улыбаются всем.

Пулемёты подождут. Пулемёты — это война, которая будет. А союзники — это война, которой, может быть, ещё удастся не допустить.

Что я про это знал?

Честно говоря, до обидного мало. Что-то из школьного курса, что-то из документалок, которые смотрел вполглаза, что-то из споров в интернете, где половина спорящих врала, а вторая половина врала иначе. Значит, пора опять готовить трудодни для Тима.

Перед восьмым марта в полк повалили подарки. Первыми привезли прицелы из дивизии. Я осторожно вскрыл ящик, в нём, обёрнутые в промасленную бумагу, лежали два «ПЕ» — латунно-стальные трубки в кронштейнах, тяжеленькие, красивые, пахнущие оружейным маслом.

Я вызвал Ткача.

— Держи. Отвечаешь головой.

Он взял их так осторожно, будто ему передали новорождённых.

— Задача: отобрать во взводе четыре лучших винтовки. Отстреляешь каждую, отберёшь две самые кучные. Потом к оружейному мастеру, в мастерскую, ставить кронштейны и менять затвор. Сам при этом стой рядом и смотри, учись. Я выбью еще несколько прицелов, ставить уже будешь сам.

— Есть, товарищ командир!

Ткач был известен во взводе, как самый рукастый. Когда какая поломка — все шли к нему. Я был уверен, что он справится, да еще какую-нибудь ачивку получит. Может и мне рикошетом прилетит уровень какой.

Потом позвонили из штаба дивизии.

— Ковалёв? Телефонограмма, записывай: отгружено в адрес твоего взвода со склада, шесть штук. Номера…

— Чего шесть?

— Пистолетов-пулемётов Дегтярёва. Заказывал? Ну вот…

— Я больше заказывал!

— Больше нет — что наскребли, то и шлём. — Голос в трубке был усталый. — Ты, говорят, у комдива наскоком их выпросил? Ну вот, радуйся. Их на весь округ полтора десятка.

Шесть вместо десяти. Жалко, но ладно. Для обучения хватит, вооружить самых умелых тоже.

Дела налаживались так подозрительно хорошо, что я начал ждать черной полосы.

И она случилась. Я отправил ещё два письма: куратору, юристам. Ответа не было ни на одно. Зато пришли уведомления о регистрации обращений — две штуки, с номерами, с формулировкой «принято в работу, ожидаемый срок рассмотрения до тридцати календарных дней».

Тикеты. Мне завели тикеты!

Я в своей прошлой жизни знал ровно одно про такие письма: если тебе прислали номер обращения вместо ответа, значит, отвечать пока некому и нечего. Но, с другой стороны, номер — это уже след в системе. Значит, я там все еще формально есть. Значит, я не удалён и не забыт.

Так победим, как говорится.

А вишенкой на всём этом торте лежала увольнительная. Два дня. Одесса. Подписана Олейниковым, который снова слег с радикулитом, взвод сдан Фомину под роспись. Можно отправляться к Зое!

Ехал я снова с Колывановым — тем самым водителем полуторки, балагуром и первейшим человеком в полку по части знания всего обо всех. Ему как раз выпало гнать машину в Одессу за каким-то интендантским грузом, и нач.штаба Плахов, добрая душа, дал команду меня отвезти и привезти обратно.

Дорога от Тирасполя шла через степь, ещё бурую, но уже пахнущую весной, — мокрой землёй, талой водой, прелой прошлогодней травой. Полуторка тряслась, кабина дребезжала всеми своими частями, из щели дуло, а Колыванов трепался нон-стоп.

О том, что дорога до Одессы — сто десять вёрст по столбам, а по-хорошему сто тридцать, потому что через Раздельную крюк, зато не завязнешь. О том, что у него в Одессе кум, а у кума жена такая, что кум уже третий год из рейсов не торопится. О том, что бензин нынче дают по норме, а норму считают от прошлогоднего пробега, и в этом вся дурь. О том, что весной на Днестре ход рыбы и молдаване с того берега ходят сетями прямо по фарватеру, а погранцы делают вид, что не видят, потому что рыба — она интернациональная.

Я кивал, вставлял «да ну?» в нужных местах и думал о своём. В первую очередь о радиограмме Сталину.

Полуторка нырнула в очередную яму, Колыванов помянул чью-то мать и дорожное управление, а я закрыл глаза и позвал:

— Тим. Нужна справка. Советско-французские и советско-чехословацкие переговоры тридцать пятого года. Сроки, содержание, кто подписывает, чем кончилось.

— Справка специальная, уровень: подробный, с политической частью. Стоимость: двадцать четыре трудодня. Подтвердите.

Двадцать четыре из сорока. Я поморщился, как от зубной боли.

— Подтверждаю.

Списано: 24 трудодня. Остаток: 16.

Справка развернулась перед глазами, и я, покачиваясь в дребезжащей кабине под колывановский говорок про кума и рыбу, стал читать.

Справка. Франко-советский и советско-чехословацкий договоры, 1935 г.

Хронология. Переговоры о Восточном пакте, начатые в 1934 году по инициативе Луи Барту, после его гибели в Марселе (октябрь 1934) продолжает Пьер Лаваль — политик, к сближению с Москвой относящийся холодно и рассматривающий его как средство давления на Берлин. Договор о взаимной помощи между СССР и Францией будет подписан в Париже 2 мая 1935 года. Договор между СССР и Чехословакией — 16 мая 1935 года.

Ключевое условие чехословацкого договора: обязательства сторон вступают в силу лишь при том условии, что помощь жертве агрессии окажет также Франция. Формулировка внесена по настоянию Праги.

Главный дефект франко-советского договора: к нему не будет приложена военная конвенция. Отсутствуют согласованные планы генеральных штабов, обязательства по срокам развёртывания, порядку взаимодействия, объёмам поставок. Лаваль уклонится от переговоров по военной линии; ратификация будет затянута до февраля 1936 года.

Практические следствия.

Первое. Без военной конвенции договор является политической декларацией. Обязательство «оказать помощь» не определено ни по срокам, ни по форме, ни по объёму и допускает исполнение в виде дипломатической ноты.

Второе. Помощь Чехословакии физически неосуществима: общей границы с СССР нет, проход войск возможен только через Польшу или Румынию, согласия которых не имеется и, при существующей политике этих государств, получено не будет.

Третье. Условие о французском первенстве превращает чехословацкий договор в предохранитель: пока не выступит Франция, обязательства СССР не действуют, и наоборот — отказ Франции автоматически освобождает от обязательств обе стороны.

Проверка прогноза. Система будет испытана в сентябре 1938 года (Мюнхенское соглашение): Франция от исполнения обязательств перед Чехословакией уклонится, СССР к участию допущен не будет, Чехословакия расчленена Германией без применения договоров.

Оценка. Договоры 1935 года не создают системы коллективной безопасности. Они создают её видимость, политически выгодную Парижу и Лондону, поскольку позволяют сдерживать Берлин угрозой восточного союза, не принимая на себя обязательств воевать на востоке.

Я дочитал и некоторое время сидел, глядя, как за мутным стеклом плывёт бурая степь.

Вот оно. Вот что можно отстучать в марте: договор будет подписан второго мая, чешский — шестнадцатого, с оговоркой про Францию, а военного соглашения не будет. Три проверяемых утверждения, которые можно озвучить Сталину. Через восемь недель он получит подтверждение по всем трём и поверит мне уже окончательно.

А дальше начиналось самое скользкое.

Потому что из этой справки следовал вывод, который так и просился в радиограмму: не рассчитывайте на западников, они не станут за вас воевать, они хотят развернуть Германию на восток. Вывод верный. И крайне опасный — не для меня, для всех. Я слишком хорошо помнил, чем кончилась эта логика в тридцать девятом году, какими подписями и какими протоколами.

Одно дело — предупредить, что союзник ненадёжен. Другое — подтолкнуть человека к мысли, что раз союзников нет, то надо договариваться с волком. А нужно ли с ним договариваться — это большой вопрос. Воевать с немцами в 39-м, когда они сожрут Польшу и появится общая граница? Ну а почему бы нет, если от обороны? Армию реально прокачать за 4 года, достроить линию Сталина… Если нормально отмобилизоваться, иметь резервную линию дивизий, дабы парировать прорывы — как говорится, почему бы и не да? С другой стороны, немцы имеют рядом Францию, которая может «воткнуть нож в спину». Но воткнет ли? Вот в чем вопрос. Нет, не станут они воевать с СССР, имея позади неразгромленную Францию. Один раз, в 1-ю мировую они уже воевали на 2 фронта и им не понравилось. Впрочем, за Данциг французы биться не стали, Гитлер это очень четко прочухал. Значит, не станут и за СССР. Черт, как все сложно… Ключевой вопрос: можно ли изменить ход истории, не зная, как поведут себя изменённые обстоятельства?

Что же посоветовать Сталину? Может ничего? Дать общий расклад и все. Моя задача подготовить армию, а с кем дружить в Европе пусть Коба думает. Подозреваю, что там еще пять раз все переиграют из-за конъюнктурных соображений, которые тоже десять раз поменяются.

— … товарыш командир, а вы про Гуляева нашего слышали?

Я слушал вполуха и вопрос пропустил бы, если бы не фамилия.

— Что про Гуляева?

— Так жинка ж от него ушла! — Колыванов даже руль перехватил поудобнее, чтобы сподручнее было рассказывать. — Та на той же неделе! Зибрала чемодан, взяла дивчинку — и покотила до Винницы. З зубным врачом.

— С кем?

— С зубным. Врач у нас в поликлинике при штабе був, вольнонаёмный, з Винницы прислалы по договору. Гладкий такий, обходительный, одеколоном пахне за версту. — Колыванов сплюнул в открытую щель. — Бабы к нему на приём в очередь стоялы и, я вам скажу, не всё з зубами. Ну и Клавдия тоже походила-походила… А потом раз — и нема обоих. Вин рассчитался по-тихому, за неделю до. Договор кончився, вещички зибрал — и адью.

Я смотрел на дорогу и думал уже совсем не о том, о чём Колыванов.

Вольнонаёмный. Прислан по договору. Ходил в гарнизонную поликлинику — то есть в место, куда приходят жёны командиров, начальство, штабные, все со своими болячками, разговорами и жалобами. Расчёт взял заранее, за неделю. И увёз с собой жену начальника разведотдела дивизии.

Может, и правда любовь. В жизни такого сколько угодно.

А может, кто-то очень грамотно вывел свой источник, когда почувствовал, что дело пахнет керосином, и увёз его так, что искать будут не шпиона, а разлучника. Кто станет проверять зубного врача, который сбежал с чужой женой? Над таким смеются, а не разыскивают.

— И что Гуляев?

— А ничего. — Колыванов посерьёзнел. — Служит. Тильки его з тех пор и не утверждают. Третий месяц врио, а приказа всё нема. Ему ж оно як: начальника отдела взяли, вин на его место сел временно, а тут ще жинка таке выкинула. Мужик же ж хороший. Жалко.

Обидно, да. И опасно — прежде всего для меня. Начальник, которого не утверждают, — это начальник, которого могут снять в любой день. Уберут Гуляева — и в разведотдел сядет человек, который начнёт разбираться с наследством с чистого листа. Оно мне надо? И как помочь? Система молчала, никаких нормальных подсказок. Все сам бэта-тестер, все сам.

Полуторка перевалила через гребень, и степь пошла вниз, к морю.

— А вообще у нас лето весёлое буде, — сообщил очередную новость Колыванов — Манёвры окружные.

Я напрягся.

— Когда?

— Так в мае и будуть. Як подсохнет, а жары ще нема. Самое время: людей не поморишь, машины не завязнут. — Он загнул палец. — Я вам бильше скажу: бензин уже завозят. И боеприпасы. Я третью неделю тильки тем и занимаюсь, шо мотаюсь по складам. Начальство бумажки пише, а Колыванов баранку крутит.

— Большие то манёвры?

— Огро-омные. — Он с наслаждением протянул это слово. — Артиллерия, авиация, всё буде. Мы з командиром полка на той неделе в Одессу катались, на аэродром Школьный. Де раньше аэропланы робили, при царе ще. Олейников там з новым начальником связи налаживал: договаривались, хто кого прикрывает и як взаимодействовать.

Он выдержал паузу, чтобы я оценил, и выдал главное:

— А у них там десантники е! Настоящие. Стрибають з парашютом з самолёта, з тих ТБ четырехмоторных. Я сам бачив, як воны на поле складывались — купола шёлковые, здоровенные…

— И на манёврах они будут?

— А як же. Воны, похоже, за красных. А мы, стало быть, за синих. — Колыванов хохотнул. — Так шо нам з вами, товарищ командир, воевать за условного противника, за румын.

— Откуда знаешь?

— Олейников ругался на обратном пути. Не хочет за синих.

У меня внутри что-то ёкнуло и покатилось.

Десантники. Здесь. С парашютами, с ТБ-третьими…

Вот он отличный способ выделиться перед окружным начальством! Тут и система ожила.

Открыто новое задание «Небесная пехота».

Я разглядывал описание квеста и раздумывал. Брать или не брать?

Задание «Небесная пехота». Условие: добиться допуска взвода к парашютной подготовке до начала окружных манёвров.

Этапы: получить согласие командования полка и разведотдела дивизии; установить связь с авиачастью, имеющей парашютное имущество и инструкторов; обосновать применение (доклад с расчётом); подготовить личный состав физически; выполнить первый прыжок лично.

Награда: новый навык, доступ к воздушной доставке групп, внимание командования округа. Особое условие: успешное применение на манёврах открывает скрытую ветку.

Риск: высокий. Травматизм личного состава. Отказ по ведомственной линии. Внимание особого отдела к нештатной активности взвода.

Принимаете?

Я как-то по-детски был уверен, что это всё будет потом, ближе к сороковым годам. Что десант — это Вязьма, Днепр, кино с бравыми парнями в шлемофонах. А оно, оказывается, уже есть, и не в проекте, а в двух часах езды, и в мае будет прыгать в поле, где я со своим взводом буду изображать синих.

И тут же, поверх этого, легла вторая мысль — та, ради которой, наверное, всё и было.

Случись война, как мой взвод попадёт за передний край?

В теории понятно. Как ходят все: ночью, пешком, ползком, через речку, через боевое охранение, через посты, через минные поля. Двенадцать человек с грузом на себе, десять километров по чужой земле с половиной шансов не дойти. А если дойдёшь — обратно тем же порядком, только уже с погоней на хвосте и ранеными на спине.

А можно иначе. Можно подняться в самолёт, лететь час и оказаться сразу там, где нужно. За полсотни километров до цели, в спокойном темпе их пройти. Это не «зайти за ленточку», обдирая пузо о колючую проволоку, а комфортно и почти безопасно прибыть.

Мой взвод должен прыгать. Обязан!

Мысль была настолько простой, что я даже удивился, почему она пришла только сейчас.

Значит, так. Договориться с авиаторами. Через Олейникова, который как раз наладил связи. Или через Гуляева. Пусть только сначала отойдет после бегства жены.

Осенняя проверка. Майские манёвры. Обучение прыжкам. Всё это укладывалось в одну цепочку так плотно, будто кто-то сложил её за меня заранее.

Принимаю!

— … и вот сидит он, значит, с удочкой, — гнул своё Колыванов, выкручивая баранку на колдобине, — а по-над берегом идёт дивчина. С коромыслом. Ну и Гришка наш, ясное дело, головой за ней — туды, сюды… А в это самое время у него на крючке сазан. Такий сазан, товарищ командир, шо я вам як на духу: в нём було полпуда. Я сам потом на весах бачив — тильки не у Гришки бачив, а у Мыколы, шо його выудил ниже по течению через полчаса. Бо Гришка удочку-то упустив. Совсем упустив, разом з сазаном, вона у него по воде — фьють!

— И что Гришка?

— А Гришка через год на той дивчине женився. — Колыванов сделал паузу, как настоящий артист. — И теперь сидит и думае: то ли ему сазана жалко, то ли, наоборот, спасибо тому сазану сказать. Бо якшо б не сазан — вин бы за дивкой не побиг, а сидел бы себе, дурень дурнем, з рыбой. Я ему кажу: Гриша, ты ж не рыбу ловишь, ты ж судьбу ловишь! А вин мне: Петро, я б лучше рыбу. Ото ж и вся у него философия.

Он захохотал, страшно довольный собой, и посигналил телеге, которая стояла и никуда не ехала, перегородив дорогу.

— Правда же, товарищ командир? Никогда не угадаешь, шо тянешь.

— Чистая правда, — сказал я, наблюдая, как селянин хлещет лошадь и та вытягивает повозку из грязи. — Не угадаешь.

Вот именно так все и есть, Петро. Тянешь одно, вытягиваешь другое. Я тут тяну договор с французами, а вытяну, чего доброго, договор с немцами — на четыре года раньше срока.

Впереди, за поворотом, в мутной весенней дымке показались первые окраинные хаты пригорода Одессы, и запахло — далёким, солёным, огромным.

Море.

Штаб дивизии встретил меня знакомой лестницей и незнакомой суетой: в вестибюле висел свежий кумач, у стены стоял стол с графином, и двое бойцов таскали откуда-то стулья.

Я поднялся на второй этаж, к комнате двенадцать. Гуляев был у себя — сидел над бумагами, в той же сгробленной позе, в какой я его застал в первый раз, только теперь я знал про него то, чего не знал тогда.

— Ковалёв? Ты чего тут?

Матвей Кузьмич мрачно на меня посмотрел.

— В увольнении, товарищ командир. Заехал доложиться, раз уж в городе.

— Доложиться. — Он грустно усмехнулся в усы, не поднимая головы. — В увольнении он. Ладно, докладывай. Скольких девок сегодня обрюхатишь?

Резко…

— Пока с одной сговорился, но…

— Смотри у меня! — Гуляев погрозил пальцем — Ежели прибежит ко мне подружка твоя, залетевшая, прикрывать не будем. Либо жениться, либо…

— Что?

— Вычистим из рядов. Сейчас сам знаешь, какие времена! Персональное дело комсомольца Ковалева и привет. Моральных разложенцев нам тут не нужно.

Мнда… Душевного разговора не получилось.

Я коротко доложил: прицелы получены, ставятся, автоматы отгружены, взвод на укрепрайоне, занятия идут по плану. Гуляев молча слушал, кивал.

— Добро, — сказал он наконец. — Иди гуляй и помни, что я сказал тебе.

И тут я сделал то, чего сам от себя не ожидал. Все-таки посочувствовал:

— Матвей Кузьмич. Вы это… держитесь!

Он поднял голову. Медленно.

— Это ты к чему?

— Ни к чему. — Я смотрел ему в глаза. — Просто так. Хорошо, что вы у нас. Прямо как отец для взвода!

Пару секунд он молчал. Потом отвернулся к окну и буркнул:

— Иди уже. Болтуны в полку завелись, я знаю. Иди-иди.

Но я успел заметить, как у него дёрнулась щека.

В коридоре меня и перехватили.

— Товарищ командир! Одну минуту.

Он вырос будто из стены — невысокий, ладный, черноволосый, с такими густыми бровями, что они казались наклеенными. Лет тридцати. Гимнастёрка выглажена до бритвенной остроты, в руках синяя папка, взгляд быстрый, оценивающий, цепкий.

Ставриди Константин Дмитриевич. Помощник начальника политотдела дивизии по комсомольской работе. Уровень 14.

— Ставриди, из политотдела — представился он, протягивая руку. Говорил он чисто, только «р» выходило чуть раскатистее обычного. — Вы из какой части?

— Кировский полк. Командир взвода Ковалёв.

— Кировцы! — обрадовался он так, будто я сообщил ему что-то давно ожидаемое. — Отлично. Комсомолец?

— Комсомолец.

— На учёте где состоите?

— В полку, при первичной организации.

— Встали уже? — Ставриди заулыбался. — Просто замечательно — Пойдёмте со мной.

— Куда?

— На собрание. — Ставриди уже разворачивался, придерживая меня за локоть, как берут под руку человека, который может передумать. — У нас через десять минут начинается актив дивизии, приехали представители частей. Подпишете резолюцию от кировцев.

Я упёрся.

— Товарищ Ставриди, а я имею право? Я в увольнении и меня никто не уполномочивал ничего подписывать.

— Да не волнуйся ты так!. — чернявый перешел на «ты», посмотрел на меня с лёгким удивлением: чего непонятного? — Резолюция общая, единогласная. Нам для полноты и для солидности. У нас в списке участников по всем частям представители, а от Кировского полка никого. И что я в протокол напишу? Что кировцы не участвовали? Не поймут ни в округе, ни в политуправлении. Подпишешь — и всем хорошо.

— А о чём резолюция-то?

— Все уже согласовано, — торопил Ставриди. — Не переживай

И повёл меня по коридору.

Зал оказался бывшей аудиторией с рядами скамей и высокими окнами. Народу набилось человек пятьдесят: командиры, политруки, несколько женщин из вольнонаёмных, комсомольский актив из молодых. Почти все курили, стреляя друг у друга папиросы и спички. За столом президиума под кумачом сидели трое, посередине — тот самый начальник политотдела, что приезжал в полк с комдивом. Я был сразу опознан, даже удостоен улыбки и кивка.

— Пока полистай, — шепнул Ставриди. — Там на второй полосе.

Меня усадили в четвёртом ряду и сунули в руки свежую «Правду».

Собрание началось.

И вот тут я понял, куда попал.

Речь шла о решениях Седьмого съезда Советов. О том, что съезд постановил внести изменения в Конституцию Союза — в сторону дальнейшей демократизации избирательной системы. О переходе от многоступенчатых выборов к прямым. От открытого голосования — к тайному. Об уточнении социально-экономической основы, о равенстве прав всех трудящихся при выборах. О том, что образована комиссия и что первый этап её работы завершён, подкомиссии приступают к разработке разделов.

Докладчик читал по бумаге, ровно и без выражения. Полтораста человек слушали, кто-то дремал с открытыми глазами, кто-то честно записывал.

А я сидел с «Правдой» на коленях и не мог отвести глаз от второй полосы.

Потому что там было напечатано то же самое. Прямые выборы вместо многоступенчатых. Тайное голосование вместо открытого. Равные избирательные права независимо от прежнего социального положения.

Я знал эти слова.

Я их писал.

Точнее, не эти — я писал корявее, торопливее, от руки иночью.

И вот полтораста человек сидят и слушают, как это читают с трибуны. Как решение партии и правительства. Как что-то почти уже решенное.

— Кто за? — спросил председатель.

Лес рук. Единогласно, как и обещал Ставриди.

Я тоже поднял руку. Вместе со всеми, за резолюцию, содержания которой не знал десять минут назад, и никогда в жизни не голосовал ни за что с таким чувством. Ожила система.

Задание «Основной закон». Этап пройден: предложение вошло в рабочие материалы комиссии. Начислено: 20 трудодней.

Получена особенность «Незримое влияние»: ваши формулировки воспроизводятся людьми, не знающими об их источнике.

Внимание: Следующий этап — публикация проекта.

Кошелёк: 36 трудодней.

Мне вдруг стало не по себе. Чем вообще кончится этот квест? Дадут новый уровень? Впрочем, трудодни тоже полезно. Я сразу решил часть из них потратить пока идет эта говорильня и есть свободное время.

— Тим. Справка по Синелобовым. Мать и брат. Где они, что с ними, как живут.

— Запрос принят. Категория: судьбы связанных персонажей. Стоимость — двенадцать трудодней. Подтвердите.

Двенадцать. В прошлый раз было десять — видимо, за дальность или за подробности накинули.

— Плачу.

Списано: 12 трудодней. Остаток: 24.

Справка. Синелобовы М. Ф. и Л. А. (по состоянию на текущий момент).

Синелобова Мария Фёдоровна, 1893 г.р. Выслана в административном порядке как член семьи арестованного. Прибыла к месту поселения 14 января 1935 г. Место жительства: г. Астрахань, Трусовский район, посёлок при судоремонтном заводе имени X годовщины Октября, барак номер четыре, комната на две семьи. Работает: сетевязальный цех рыбокомбината, ученица, с 3 февраля — сдельно. Заработок за февраль — 84 рубля.

Синелобов Лев Алексеевич, 1922 г.р. Зачислен в школу-семилетку номер девятнадцать Трусовского района, шестой класс, со второй четверти. Успеваемость удовлетворительная, по арифметике хорошая. Отмечены два конфликта с учениками старших классов. Причина конфликтов в документах не указана.

Правовое положение: поселение без права выезда за пределы района, ежемесячная отметка в комендатуре, паспорт с ограничением.

Товарные боны Торгсина, отправленные почтовым переводом на имя Синелобовой М. Ф., получены 2 февраля. Отоварены частично: мука, крупа, сахар, керосин, детская обувь, ватник мужской подростковый. Остаток по книжке — около трети.

Я сидел в 4 ряду зала, где шло собрание и перечитывал эти строчки, наверное, раз шесть.

Дошли. Боны дошли!

Мука, крупа, сахар. Ватник мужской подростковый — это Лёвке, значит, вырос из старого или старый вообще не взяли с собой, когда собирали за сутки. Детская обувь — тоже ему. Мать себе не взяла ничего.

Боны, купленные кровью Сезина и двумя неделями на чужой квартире, превратилась в мешки с мукой и ботинки тринадцатилетнему пацану.

И это, если честно, было лучшее, что я сделал за всё время в этой игре. Лучше всех растяжек и показухи на плацу.

— Товарищ Ковалёв! — Ставриди помахал передо мной рукой — Ты уснул?

Пока я размышлял над судьбой семьи, собрание уже закончилось, все начали расходиться.

— Вот здесь подпиши — Ставриди уже тянул мне лист и перьевую ручку, довольный, как кот. — От Кировского полка.

Я ткнул перо в чернильницу, расписался. Почерк у меня был хороший — «Каллиграф» никуда не делся.

— Спасибо, выручил. — Он аккуратно промокнул подпись. — Надолго в Одессу?

— До завтра.

— Заходи, если что. — Ставриди спрятал лист в синюю папку. — Поможем молодым комсомольцам полка в любом вопросе!

Он улыбнулся и пошёл к президиуму — быстрый, ладный, деловитый.

А я, размышляя насчет помощи Ставриди с беременными подружками, вышел на улицу, где пахло морем и жареной рыбой. И тут же меня скрутило.

Живот подвело так, что я даже приостановился у крыльца. Последний раз я ел утром, в Тирасполе, в шесть, — кашу с чаем, наспех, перед выездом. Потом сто с лишним вёрст в полуторке, потом штаб, потом собрание с резолюцией. Я посмотрел на час — времени было около двух.

Здоровье: 8 из 9. Восстановление — после приёма пищи.

Спасибо, кэп. Я бы без плашки не понял.

Проще всего было вернуться к Гуляеву и попросить талоны в штабную столовую. Мне бы дали, вопрос секундный. Только представил я кислое лицо начальника разведотдела, потом казенную еду, — и не пошёл.

Потому что у меня, вообще-то, были деньги. И довольно много. Не Корейко, конечно, но поесть хватит.

Я отошёл за угол, в подворотню, и посчитал. Шестьсот одиннадцать рублей было. Оставалось около пятисот восьмидесяти. Плюс из них я твёрдо решил отложить триста на перевод в Астрахань, значит, свободных — двести восемьдесят.

Двести восемьдесят рублей. При том, что мать в сетевязальном цеху зарабатывает восемьдесят четыре в месяц. А у меня еще и приходы будет. Оклад командира взвода, без всяких надбавок, доплат — 275 рублей в месяц. Ладно, с меня что-то вычтут за подписку на газеты и журналы. Жилье казенное, еда тоже. Форму выдают. На что тратиться? На руки останется прилично.

И тут я услышал: — Пирожки! Горячие! С ливером, с капустой!

Спасибо Код, как раз вовремя!

Пирожки нашлись через сорок шагов: тётка с лотком на ремне, в белом халате поверх пальто, в белой косынке.

— С чем не отравлюсь? С капустой?

Тётка посмотрела на меня с оскорблённым достоинством.

— Товарищ военный. Я двадцать лет торгую!

Логика была железная. Я купил два с капустой — по опасливости, потому что ливером — это ставить на себе эксперимент. Пирожки были горячие, тесто чуть сырое внутри, и я не помню, чтобы когда-нибудь ел что-то вкуснее.

Потом купил третий.

Дальше, на углу у рынка, мальчишка лет двенадцати торговал с жаровни печёной картошкой. Чёрные, обугленные бока, внутри — рассыпчатое, горячее, с солью из бумажного фунтика.

— Три штуки.

— Пятиалтынный, товарищ краском.

Я взял три и ел их, перекидывая с ладони на ладонь, обжигаясь и дуя. У жаровни грелись ещё двое таких же мальчишек и старик с газетой.

Здоровье: 9 из 9.

Вот и хорошо. Дёшево же меня починить, если подумать: три пирожка и картошка за копейки.

А потом я вышел на площадь и увидел пивную бочку.

Она стояла у стены, на подставке, при ней — краснолицый мужик в фартуке, при кружках, при мокрой тряпке, и очередь человек в десять.

Настоящее живое пиво, которого я не пил… а я его вообще пил? Даже сосчитать уже сложно. Тут месяц, там три…

Заполировать пирожки кружкой холодного — идея показалась мне до слёз разумной. Я даже шагнул в очередь, узнал насчет свежести и цен. 60 копеек кружка, все брали сразу несколько. Ибо в очереди были опасения, что разбавленное. Что краснолицый громко опровергал.

А потом я задумался.

Через три часа я должен предстать перед девушкой, к которой ехал сто десять вёрст, которую не видел полмесяца и которая, между прочим, живёт с матерью, а та военных не жалует. И вот я явлюсь сразу с запашком.

Прекрасное первое впечатление. Особенно если она потом расскажет матери.

Я вышел из очереди под насмешливым взглядом мужика в фартуке — он такое, видно, наблюдал ежедневно.

— Не будешь, командир?

— Не буду. Свидание.

— А-а. — Он понимающе кивнул и качнул головой в сторону. — Тогда вон, у Дунькиной тележки, квас. Он тоже холодный.

Тот был замечательный. Холодный, кислый, с ледяной крошкой в кружке, и от него ломило зубы. Я выпил две.

До нашей встречи с Зоей в шесть оставалось два часа, и я потратил их на дело, к которому оказался совершенно не готов.

Вопрос стоял так: с чем идут к советской девушке?

В моё время всё было просто: заходишь в круглосуточный, берёшь букет в целлофане, бутылку красного, пачку презиков и никто не удивляется. Тут круглосуточных не было. Тут вообще ничего не было в том смысле, в каком я привык.

На углу Дерибасовской и какого-то переулка сидела бабка с ведром. В ведре стояли подснежники — мелкие, штук сорок, перевязанные по пять ниткой.

— Почём?

— Полтинник пучок, — сказала бабка, не глядя. — Три — рупь двадцать.

— Давайте три.

— Вам завернуть или так понесёте, кавалер?

Она смотрела на меня с той спокойной насмешкой, с какой пожилые женщины смотрят на молодых мужчин, делающих очевидные вещи. Я сказал, что заверну сам, и она хмыкнула.

Дальше был вопрос посерьёзнее.

Коммерческий магазин на Пушкинской я нашёл по витрине — там за стеклом лежало то, чего в полковой лавке не бывало никогда: балык, шоколад, консервы с иностранными наклейками. И бутылки. Продавец в чистом фартуке, нарукавниках проследил мой взгляд.

— Шампанское интересует?

— Интересует.

— Абрау-Дюрсо. — Он снял бутылку с полки бережно, как ребёнка, и повернул этикеткой ко мне. — Погреба удельного ведомства, ещё те запасы. Настоящее.

— Сколько?

Он назвал цену.

Я не то чтобы поперхнулся, но пауза вышла заметная. Ничего себе расценки…

С другой стороны, на что мне копить? На старость в игре, из которой я, может, вообще не выйду?

— Беру. И заверните балык, шоколад…

Продавец завернул все в бумагу перевязал бечёвкой и подал мне с уважением человека, знающего, что покупают такое не для себя.

Так я и шёл по Одессе: в расстегнутой шинели, со свертком под мышкой и с тремя пучками подснежников, завёрнутыми в газету «Правда» за второе марта, второй полосой наружу — той самой, где про тайное голосование.

По дороге я поймал себя на том, что репетирую первую фразу. Уже раз пятый.

Кинофабрика находилась на Французском бульваре, и туда я поехал трамваем.

Одесса готовилась к празднику. Международный женский день оказался вовсе не тем, к чему я привык, — никаких мимоз, никаких открыток с тюльпанами. Это был день политический, боевой, с кумачом и лозунгами. На фасадах домов домов висели плакаты: работница в красной косынке шагала куда-то, сжимая в руке книгу, а из-под её сапога уползало что-то мелкое и, надо думать, буржуазное. Поперёк улицы тянулась полоса материи: «Привет женщине-ударнице, активной строительнице коммунизма!» У проходной завода стояла толпа, играл духовой оркестр — фальшиво, зато с чувством, — и кто-то с крыльца читал доклад в жестяной рупор, а слов было не разобрать.

Трамвай тащился, звенел, вбирал и выпускал народ. Женщины ехали принаряженные — не в новом, а в лучшем из старого: чистые платки, брошки, у одной на груди значок ГТО, надраенный до блеска. Пахло весной, морем и жареной кефалью. У Привоза торговали ранней зеленью, бычками в тазах и теми же поникшими подснежниками, что и я купил на углу.

Разговоры были большей частью о том, где какой митинг был или будет, кто получил какой праздничный заказ и что в нем. Я стоял на задней площадке, придерживая свёрток, подснежники, и вспоминал свой последний телефонный разговор с Зоей.

Это было неделю назад, на узле связи, и хуже условий для личного разговора не придумаешь. Зарубин, добрая душа, дал мне линию и деликатно свалил. Ступин тоже ушел курить. Но в самой Одессе…

— Зоя? Это Ковалёв. Николай.

Пауза. Долгая. Я уже успел подумать, что девушка меня не помнит.

— Коля? — И потом, уже совсем другим голосом, живым: — Ой. Здравствуй.

Дальше был разговор, из которого потом, лёжа на койке, я не мог вспомнить ничего осмысленного. Треск. «Как ты там?» — «Хорошо». — «А ты?» — «Тоже хорошо». Еще треск. Ее явно кто-то слушал и она разговаривала скованно. Она что-то говорила про новый павильон и сроки сдачи, я что-то про взвод и это все была какая-то ерунда.

— Когда ты приедешь? — спросила она вдруг, и это был первый живой вопрос за две с половиной минуты.

— Постараюсь вырваться к 8-му марта.

— Отлично! Я закончу к шести.

А, ну да… Это же рабочий день!

— Тогда у проходной?

— Скажешь, что в цех декораций, тебя пустят

Тут в разговор вклинилась телефонистка — Освобождайте линию!.

— Буду ждать! — только и успела сказать Зоя, после чего нас разъединили.

Неделю я жил с этим «Буду ждать», как с монеткой в кармане, которую то и дело трогаешь пальцем.

А теперь ехал и волновался, вспоминал черты ее лица, улыбку…

Помнил ветер на катере и как она щурилась от него, ее низкий смех, короткие черные волосы. И белая до прозрачности кожа. Все жилки видны… А лицо не складывалось — рассыпалось. За полмесяца я, похоже, дорисовал её сам, как декорацию.

И тут же, поверх Зои, всплыла Ольга.

Вот кого я помнил в подробностях, хотя видел, если считать честно, немногим больше. Рыжие непослушные пряди, лицо с высокими скулами и раскосинкой в серо-зелёных глазах… Как она сидела напротив и слушала — по-настоящему слушала, а не ждала, когда договорю. Как побледнела, когда я сказал насчет допросов.

И тут меня накрыло.

— Тим. Строева Ольга Андреевна. Текущий статус.

— Запрос принят. Категория: судьбы связанных персонажей, уровень доступа повышенный. Стоимость — восемнадцать трудодней. Подтвердите.

Восемнадцать.

У меня их было двадцать четыре.

Я сидел в трамвае и смотрел на голубей за окном. Восемнадцать трудодней — это, между прочим, чуть меньше, чем справка про французов, за которую я, вообще-то, собираюсь купить доверие товарища Сталина. Это наверняка цена наставления по парашютной подготовке, которое мне вот-вот понадобится. У меня квесты висят, а я тут собираюсь спустить три четверти кассы на то, чтобы узнать, как поживает рыжая, чей образ разрабы очень неплохо так выписали.

Всё это я себе честно проговорил.

А потом сказал:

— Плачу.

Списано: 18 трудодней. Остаток: 6.

Справка. Строева О. А. (по состоянию на текущий момент).

Служебное положение. Врач-ординатор Лечебно-санитарного управления Кремля. Продолжает работу в прежней должности. 28 февраля переведена с терапевтического приёма на дежурства в стационар — формально по производственной необходимости, фактически на участок с ограниченным контактом с обслуживаемым контингентом.

По линии органов. Дело в отношении гражданки Х., по которому Строева проходила свидетелем, производством прекращено за недоказанностью. Постановление подписано заместителем Ягоды Львом Бельским. Строева более не вызывается.

Учётная разработка. Заведено дело-формуляр по категории «объект наблюдения». Основание: контакт со свидетелем по прекращённому делу; неполнота сведений о круге знакомств. Мероприятия: перлюстрация корреспонденции, опрос осведомителя по месту работы, периодический опрос осведомителя (соседки) по месту жительства. Активные мероприятия не проводятся. Оценка сотрудника, ведущего формуляр: материалов, представляющих оперативный интерес, не получено; дело ведётся формально.

Дополнительно. С 20-го января ведёт инициативную научную работу по теме противомикробных свойств плесневых культур. Тема согласована с руководством как личная инициатива, без выделения средств и штата. Работа ведётся во внерабочее время, на собственные средства, в помещении лаборатории.

Собрано и высеяно двадцать три образца плесневых культур из различных источников: хлеб, фрукты, сыр, стены подвальных помещений, почва. Отобрано четыре культуры, дающие устойчивое подавление роста стафилококка на питательной среде. Один образец даёт результат, значительно превосходящий прочие; источник — плесень с корки дыни, приобретённой на Даниловском рынке. Культура выделена в чистом виде, ведётся пересев.

Достигнутый предел. Действующее вещество из культуральной жидкости не выделено. При попытках концентрирования нагреванием активность утрачивается полностью. Стабильность фильтрата не превышает трёх-четырёх суток при хранении на холоде. Опыты на животных не проводились: отсутствует материал требуемой чистоты и в требуемом количестве.

Оценка: работа на уровне зарубежных публикаций 1929–1932 гг. Дальнейшее продвижение без химика-органика, вакуумного оборудования и штатного финансирования маловероятно. Требуется выделение направления на уровне научной группы микробиологического института.

Личное. Проживает одна. Со слов осведомителя по месту жительства: «стала тихая, вечерами все время дома».

Я дочитал и некоторое время смотрел в одну точку.

Дело прекращено. Не вызывают. Это было главное, и от этого отпустило что-то, что сжимало меня, оказывается, все полтора месяца, — я даже не сознавал, насколько.

И у меня помимо дипломатии, есть еще одна тема для радиограммы Сталину. Двадцать три образца. Она, значит, полтора месяца собирала плесень по всему городу — с хлеба, с фруктов, со стен в подвале, — потом высеевала, изучала и нашла перспективный штамм!

— Кинофабрика! — объявил кондуктор.

Дед на проходной был из тех, кого ставят охранять не от врагов, а от беспорядка: железнодорожная фуражка без кокарды, чернильница, амбарная книга и полная невозмутимость. Он оглядел меня с ног до головы, невозмутимо произнес:

— Удостоверение.

Я подал. Дедок его раскрыл, посмотрел еще раз на меня, потом в книгу, обмакнул перо и стал переписывать — медленно, буква за буквой, шевеля губами: Ковалёв Николай Петрович, командир взвода, Кировский стрелковый полк.

— К кому?

— К Тихославской. В цех декораций.

— Цех декораций. — Он вывел и это, промокнул. — Прямо по аллее, потом направо, где корпуса. Спросите там.

И всё. Сверток под мышкой его не заинтересовал, зачем краскому декораторша тоже. Сколько он тут сидит? Наверняка долго. И каждый день мимо ходят люди в форме белых офицеров, в рясах и в кандалах — тут удивляться быстро перестанешь.

За воротами начиналась территория, устроенная явно не для чужих.

Аллея кончилась через сорок шагов, дальше пошли корпуса — длинные, серые, с окнами в два человеческих роста и с воротами, в которые въехал бы грузовик. Я свернул направо, как было сказано, и через минуту понял, что «спросите там» — совет неисполнимый, потому что спрашивать было не у кого.

Тут никто не ходил. Тут все бежали.

Мимо меня пронеслись двое с рулоном холста на плечах. Потом парень с ведром белил. Наконец, девушка в комбинезоне на лямках протащила за собой на верёвке что-то вроде щита на колесиках с нарисованным окном. Я успел спросить у неё про цех декораций, она махнула рукой куда-то за спину и скрылась. Да… не очень тут приветливые люди работают.

Я пошёл туда, куда махнули, и попал в тупик между корпусами, где под навесом лежали штабелем гипсовые головы. Много. Штук тридцать. Все одинаковые, все усатые, все смотрели в разные стороны.

Дальше был двор с бутафорской телегой, конюшня, из которой пахло совершенно настоящим навозом, и открытые ворота корпуса, откуда шёл свет.

Туда я и заглянул.

И остановился.

Внутри был павильон — огромный, гулкий, тёмный вверху и ослепительно яркий внизу. Под потолком, на решётчатых мостках, висели фонари — здоровенные, чёрные, на кронштейнах, и от них к стенам уходили толстые кабели в тряпичной оплётке. Свет бил вниз, в пятно посреди пустого пола, и в этом пятне стояла хата.

Настоящий украинский дом: белёная стена, соломенная стреха, окошко с наличниками, крыльцо в две ступени, плетень сбоку, у плетня прислонены грабли. Перед крыльцом была насыпана земля, утоптанная, с лужей.

А сбоку все кончалось.

То есть буквально: белёная стена обрывалась, и с изнанки шли доски, распорки, мешки с песком и лестница, на которой сидел, свесив ноги, мужик с папиросой.

Я встал за спинами массовки — человек двадцать в холщовых рубахах, свитках и платках, они толпились в темноте у стены и ждали. Меня никто не заметил: командир так командир, тут ходят и не такие.

Шли съемки и снимали медленно.

Я почему-то думал, что фильмы делают как в кино показано: мотор, поехали, актёры играют. А тут минут десять вообще ничего не происходило. Двое возились с фонарём: один кричал сверху, второй снизу, они меняли какие-то заслонки, потом натягивали марлю на раму, потом сняли марлю и повесили другую. Человек с зеркальным листом ходил по кругу, ловя отражённый свет на крыльцо, и его гоняли то ближе, то дальше — на полшага, ещё на полшага.

Оператор смотрел в аппарат — большой ящик на треноге, с двумя круглыми кассетами наверху, похожими на уши Чебурашки

Режиссёр — сухой мужчина в кепке, надвинутой на глаза, — сидел на перевёрнутом ящике и молчал. Потом вставал, шёл к крыльцу, что-то говорил актрисе, показывал руками, возвращался и снова садился на ящик.

Актриса, женщина лет сорока в платке, выходила из хаты на крыльцо и смотрела вдаль. Просто выходила и смотрела, приложив руку ко лбу козырьком. Они сделали это четыре раза. На пятом режиссёр сказал что-то про руку, и она стала выходить, держась за косяк.

— Тишина! Приготовились!

И вот тут началось то, ради чего, наверное, всё и тягомотилось.

Заорал ассистент, застрекотал мотор, и вся эта разболтанная толпа мгновенно замерла и стала одним организмом. Стало слышно, как гудят фонари. На площадку выбежала конопатая девчушка с хлопушкой, протараторила номер эпизода. Сразу же актриса вышла на крыльцо, взялась за косяк, посмотрела вдаль — и я, глядя из темноты, вдруг увидел не тётку в платке, а жену и мать, у которой кого-то забрали на войну и она не знает, вернётся ли.

Секунд восемь.

— Стоп! Снято!

И всё рассыпалось обратно: заорали, задвигались, кто-то потребовал стремянку, актриса тут же закурила прямо на крыльце, а мужик с папиросой на лестнице за хатой сказал в пространство:

— Ну, слава богу, до ужина снялись.

Восемь секунд из двадцати минут. И это, если подумать, было похоже на стрелковый бой: там тоже сто часов подготовки, а потом патронов хватает на три минуты и все, можно расходиться.

Из павильона я вышел с другой стороны — и попал прямо в толпу.

Народ валил в широкий проход между корпусами, где на крыльце стоял стол, накрытый кумачом, и висел наверху уже знакомая растяжка с лозунгами. Митинг. Ну конечно. Восьмое марта в разгаре.

Меня внесло в толпу и притёрло куда-то в середину, откуда было и не выйти, и не видно толком. Разве что на цыпочки встать… Я плюнул и остался.

За столом говорила женщина — крупная, в жакете, с уверенным голосом человека, который делает это не первый раз.

— … и пока мы с вами, товарищи, строим социализм, женщина Запада остаётся товаром! Да, товарищи, товаром! В Англии, в Германии, во Франции работница получает за один и тот же труд вдвое меньше мужчины. И это они называют равенством! На американских фабриках женщин увольняют, как только они выходят замуж или беременеют, — потому что замужняя работница или сотрудница с ребенком, видите ли, невыгодна хозяину! А фашизм? Фашизм прямо, откровенно, без стеснения загоняет женщину обратно на кухню, к трём немецким «ка»: кухня, дети, церковь! Вот вам их культура! Вот вам их цивилизация!

Толпа хлопала — не то чтобы горячо, но добросовестно.

А я, каюсь, слушал вполуха и разглядывал девушек.

Их тут было много — на кинофабрике вообще, как выяснилось, работает уйма молодых женщин, — и они были совершенно не похожи на тех, кого я видел в Тирасполе. В комбинезонах, в косынках, перепачканные краской и мелом, весёлые, громкие, они переговаривались во время речи, переглядывались, толкали друг друга локтями. Разговоры как и в трамвае про праздничные заказы, про то, где будем отмечать и чем.

И тут я увидел Зою.

Она стояла шагах в тридцати, ближе к столу, — и я узнал её мгновенно. Та самая гордая посадка головы, чуть набок, будто она всё время что-то оценивает, белая до прозрачности кожа, короткие иссиня черные волосы, и все тот же, что и других сотрудниц, кинофабричный комбинезон на лямках, который позволял оценить ее стати.

В феврале, на катере и потом на тёмной улице, она была в пальто и я, честно говоря, помнил её как силуэт с лицом. А тут — рабочий комбинезон на лямках поверх тонкой блузки, рукава закатаны выше локтя, и всё это подпоясано так, что не оставляло простора воображению.

Оказалась она тоньше, чем я думал, и при этом совсем не хрупкой. Высокая грудь, плечи развёрнуты, спина прямая. Руки открытые до локтя, в белильных разводах. Я еще раз посмотрел на грудь, сглотнул слюну.

Я тут же одёрнул себя. Митинг, товарищ командир. Речь о положении трудящихся женщин Запада… А я тут весеннего кота изображаю…

Ага. Очень мне сейчас важно положение трудящихся женщин Запада.

Я поднял руку и помахал. Зоя увидела меня, ахнула. Лицо у неё сделалось совершенно детское, с улыбкой.

И она начала протискиваться ко мне.

Прошла шагов десять — и тут её перехватили. Чернявый парень в кепке, крепко взял за локоть.

— Тихославская! Ты куда?

— Меня ждут… — она обернулась ко мне

— А выступать? Ты третья в списке!

— Так я…

— Пошли, пошли, уже вторая выступающая заканчивает.

И потащил её к столу.

Зоя оглянулась на меня через плечо, сделала лицо страдальческое и виноватое одновременно, развела руками — и пропала за спинами.

Через минуту она стояла за столом под кумачом.

— Товарищи!

Голос у неё оказался громче, чем я ожидал.

— Товарищи, я коротко. Тут говорили про капиталистов, всё правильно. А я хочу сказать про нас.

Она помолчала.

— Восемнадцать лет назад, в этот самый день, в Петрограде женщины вышли на улицу. Работницы с текстильных фабрик, из Выборгского района. Голодные, злые, с детьми на руках. Мужья на фронте, хлеба нет, и обещают, что завтра будет ещё меньше. Их никто не звал, товарищи. Ни партия, ни комитеты.

По толпе прошло движение. Говорила Зоя не по бумажке, интересно.

— А они не стали ждать. Они бросили станки и пошли по улицам, и кричали два слова: хлеба и мира. И заходили в соседние цеха, и стучали в окна, и звали мужчин: выходите. И мужчины тоже вышли. Через день бастовал весь Петроград, двести тысяч человек. Через четыре дня солдаты перестали стрелять в народ. А через неделю не стало царя. Он отрекся!

Она перевела дыхание.

— Вот и всё, товарищи. Революция началась не с речей и не с прокламаций. Она началась с того, что бабы пошли за хлебом. И поэтому этот день — восьмое марта — наш не потому, что нам его подарили. А потому, что мы его сами взяли.

Секунды две было тихо.

А потом проход между корпусами взорвался.

Аплодировали так, как не хлопали даме в жакете, — с криком, со свистом. Мужики хлопали тоже, и громче всех — те самые двое, что таскали рулон холста.

Присутствие при массовом эмоциональном подъёме. Получен эффект «Общий подъём» (12 часов): расположение окружающих повышено, сопротивление просьбам снижено.

Внимание: эффект действует на всех присутствующих.

Ну да. Баф действует на всех.

Я стоял в толпе, хлопал вместе со всеми и думал ровно одно.

Что она сейчас сказала со стола под кумачом довольно крамольную по нынешним временам вещь — что февральскую революцию устроили женщины, без особых политических лозунгов и программ.

Толпа расходилась медленно, гудя и переговариваясь. В толпе обсуждали вопрос — что было бы, если бы царь не отрекся. Ох, зря Зоя напомнила народу эту мысль. Так и до обратного дебафа недалеко. Дама в жакете что-то говорила чернявому у стола — коротко и, судя по лицу, не самое приятное. Кто-то тянул Зою за рукав, кто-то хлопал по плечу, а она отбивалась и высматривала меня поверх голов.

Наконец начала протискиваться и добралась.

Встала передо мной — маленькая, взъерошенная, ещё горячая после трибуны, — и посмотрела снизу вверх.

— Приехал.

— Приехал.

— А я не верила…

— Ну и зря! Куда пойдем? — я протянул ей подснежники

— Ой, какая прелесть. Настоящие… Коля, они же живые ещё, гляди, не помялись даже. — Она подняла на меня глаза. — Мне цветов лет пять никто не дарил. Правда. Мама говорит: цветы — это блажь, деньги на ветер, лучше бы чего в дом.

— Мама у тебя строгая.

— Мама у меня практичная. — Зоя сунула нос в подснежники. — Почти не пахнут!

— Рекламации отправляйте в третий цех, начальнику отдела реквизита товарищу Петрову.

Тихославская засмеялась, взяла меня под руку.

— Он Емельянов. Смешно пошутил. Пойдем, покажу тебе своё хозяйство.

Мы пошли через двор, и она сразу затараторила — от смущения, а может, просто такая уж была говорушка.

— Мы сейчас на Маслюкова работаем, целый павильон оформили ему под фильм. Ты хату видел? Ну вот, это наше, фильм «Дочь партизана». То есть хата не совсем моя, дом Худяков делал, я стену расписывала и печку. Печку, между прочим, три раза переделывали. Режиссёр говорит: не так, не подходит. А как так? Он сам не знает, чего хочет. Я ему говорю: Алексей Семенович, вы мне покажите картинку, я нарисую. А он: не в картинке дело, дело в правде жизни!

— И чем кончилось?

— Тем, что я поехала в Беляевку, в село, и три дня рисовала настоящие печки. И у тётки одной срисовала — с трещиной такой, наискось. Привезла, показала. Он посмотрел и говорит: вот это правда. — Зоя фыркнула.

— Он прав, между прочим. Чем лучше и правдоподобнее детали, тем лучше фильм. Да и любое творческое произведение. Хоть роман, хоть спектакль.

— Да я знаю, что прав, — вздохнула она. — Мороки много

Мы прошли мимо гипсовых голов под навесом.

— А это что за компания?

— А это Тарасы Григорьевичи, — сказала Зоя буднично. — Шевченки. Для какой-то картины лепили, отлили тридцать штук, картину закрыли. Теперь лежат.

Цех декораций оказался длинным сараем, пристроенным к павильону: верстаки, банки, доски, рулоны холста, запах клея и олифы такой густой, что резало глаза. В глубине была выгорожена дощатыми перегородками комнатка — стол, две табуретки, шкаф с образцами красок, электрическая плитка на кирпиче.

И ни души.

— Все ушли, — сказала Зоя, оглядываясь. — После митинга у нас сегодня короткий день. Начальство расщедрилось.

Она отодвинула с угла стола эскизы и банку с кистями, поставила подснежники в мензурку с водой, включила плитку, водрузила чайник.

Я снял шинель, начал выкладывать из свертка все, что накупил.

Балык. Шоколад. И бутылку.

Зоя посмотрела на всё это молча. Потом села на табуретку.

— Николай.

— Что?

— Ты ограбил кого?

— Оклад получил.

— Какой же у тебя оклад⁈. — Она взяла бутылку двумя руками, повернула к свету, прочла этикетку и осторожно поставила обратно на стол, как ставят на место чужое. — Коля, ты понимаешь, что я такое пила один раз в жизни? На свадьбе у двоюродной сестры, в двадцать девятом, и то по полглотка.

— Значит, наступил твой второй счастливый раз!

— У меня и бокалов то нет тут…

— Не вижу трудностей, пойдет любая емкость — я снял фольгу, размотал проволочку, а Зоя вжала голову в плечи и заранее зажмурилась.

Хлопнуло. Она взвизгнула и счастливо засмеялась.

Пили из мензурок — других сосудов в цехе декораций не водилось, — и это было единственно правильно.

— За что?

— За восьмое марта, — сказала Зоя. — За то, что бабы пошли за хлебом.

Мы чокнулись стеклом о стекло.

Шампанское оказалось кисловатым, живым, ударило в нос, и Зоя фыркнула и вытерла глаза тыльной стороной ладони, оставив на скуле белильную полоску.

Я вытер ее, и это создало какую-то искру-заряд между нами. Зоя сильно покраснела, одним глотком допила шампанское. Пришлось разливать снова. Пока возился с мензурками узнал, что на самом деле девушка не только художник-оформитель, но еще и плотник, маляр в одном лице, потому что главное не нарисовать, а сделать так, чтобы в кадре выглядело настоящим, а вблизи пусть хоть из мешковины. Про то, что фактуру дерева она делает жёсткой щёткой и потом лессирует — чтобы не значило это слово — и что старую стену вообще проще состарить пылью, чем краской. Про то, что в прошлом году они строили пароход — директор картины не дал денег на натурные съемки в порту — и он развалился на второй съёмочный день, потому что кто-то украл со стапеля доски. Про то, что мама хочет, чтобы она шла в чертёжницы, потому что там оклад и порядок, а тут вечно грязная и приходишь в девять вечера.

Она говорила и говорила, размахивая мензуркой, — раскрасневшаяся, с прилипшей ко лбу прядью, живая до невозможности, — и в какой-то момент я перестал слышать слова. Бац, что-то отключилось в игровой механике.

Я поставил мензурку, взял её лицо в ладони и поцеловал.

На полуслове.

Она замерла — на секунду, на две. Мензурка в её руке звякнула о край стола.

А потом обняла меня за шею, ответила на поцелуй.

За перегородкой тикали часы с кукушкой, на плитке начинал закипать так и не понадобившийся чайник. А мы не могли оторваться друг от друга…

Обратно я ехал не с Колывановым.

Петро отправился из Одессы за каким-то грузом, а меня подсадили в другую полуторку, к незнакомому водителю — коренастому пожилому дядьке лет пятидесяти с руками, похожими на два корневища. За всю дорогу он произнёс ровно две фразы, и первая была: «Садитесь, товарищ краском», вторая «Я Никола».

— Значит, тезки — сделал выводя я и ответа не получил

К полудню погода сильно поменялась. С моря поднялся стылый ветер, натащил низкие рваные тучи, и они шли над степью так близко к земле, что казалось — задевают телеграфные столбы. Сеял мелкий дождь, нудный, бесконечный. Стекло запотевало, дворник — единственный, со стороны водителя — скрипел и больше размазывал, чем очищал.

Но на душе у меня было светло.

Вот такая арифметика: снаружи серо, мокро и холодно, впереди сто десять вёрст раскисшей дороги и куча проблем, а внутри — тепло и сухо.

Я смотрел на плывущую мимо степь и вспоминал кусками вчерашний вечер и ночь, вразнобой.

Как Зоя вдруг поднялась, когда бутылка кончилась, а чайник давно выкипел, и потянула меня за руку: пойдём. Как шла впереди по тёмному цеху — уверенно, не спотыкаясь, эту дорогу она знала на память. «Осторожно, тут кабель».

Как мы зашли в такой же темный павильон «Дочери партизана». Хата стояла посреди огромного чёрного пространства одна: белое пятно стены, тень стрехи, чёрный провал окошка.

Внутри было всё. Не только печка с той самой трещиной наискось — вся комната: лавка, стол под рушником, сундук, половицы. И кровать. Настоящая деревенская кровать, с горой подушек, с лоскутным одеялом.

— Это реквизит, — сказала она шёпотом, и почему-то именно от этого шёпота у меня пересохло в горле. — Всё настоящее. Из сёл свозили.

Дверь в хату была тоже настоящей, из старого дерева, и закрылась тихо. Я задвинул защелку, потянул Зою к кровати.

Полуторку тряхнуло, я стукнулся плечом о стойку и вернулся в промозглое утро.

Зоя оказалась девушкой. Я этого не ожидал и, честно говоря, испугался — тем коротким, растерянным испугом, когда понимаешь, что вот сейчас всё зависит от тебя и что испортить очень легко. На ласки она отвечала стесняясь, раздевать ее пришлось долго, воюя за каждый предмет гардероба. Сначала на пол упал комбез, потом удалось снять блузку. Больше всего возни доставил бюстгальтер, пуговицы которого я никак не мог расстегнуть. Еще порадовался, что крючков нет. Но шикарная упругая грудь с маленькими розовыми сосками окупила все. Как только я до нее добрался и стал ласкать, Зоя окончательно поплыла. Смешные белые панталончики она снимала уже самa.

Сначала ей было больно, и она замерла, вцепившись мне в плечо, и сказала: подожди. Я ждал.

А потом… потом это была уже совсем не та Зоя, которая стеснялась и пыталась убрать мои руки. Совсем другая! Страстная и отзывчивая. Она хотела попробовать все!

Уснули под утро, в темноте, под лоскутным одеялом, и я помню, как она пристроила голову мне на плечо и что-то бормотала уже сквозь сон — про то, что печку опять придётся подмазывать.

Разбудил нас грохот ведра.

Я открыл глаза и первые секунды не понимал вообще ничего: белёная стена, соломенная стреха, серый мутный свет откуда-то сверху, — а за стеной ходили, гремели и переговаривались.

Это оказались уборщицы. Две тётки. Пришли мыть павильон и обсуждали, кто вчера напился на празднике, повсюду куча бутылок и что за это все будет от начальства.

Зоя проснулась мгновенно, села, зажала мне рот ладонью — совершенно напрасно, я и так молчал, — и глаза у неё были круглые. Одевались мы в полной тишине и в кромешной панике, и это было, пожалуй, самое смешное, что случилось со мной в игре: командир взвода Рабоче-Крестьянской Красной Армии на карачках ползёт из декорации, придерживая сапоги в руках.

Ушли мы через черный ход— тётки нас не заметили. Или сделали вид — тут я не поручусь.

Во дворе было сыро и ветрено, начинало сереть, и всё волшебство закончилось ровно в ту секунду, как мы вышли на воздух.

— Мама! — ахнула Зоя.

— Что мама?

— Я ее не предупредила. Вообще ничего не сказала о свидании и о тебе. — Она стояла, обхватив себя руками, и лицо у неё было уже не сонное, а взрослое и виноватое. — Она небось всю ночь не спала, Коля. Она в милицию пойдёт. Она уже, наверное, ходила.

— Скажи, что задержалась на работе. Срочная сдача объекта. А телефон был занят.

— Так и скажу. — Она попыталась усмехнуться, не вышло. — Только она не поверит.

Прощались мы скомканно и торопливо. Она всё оглядывалась в сторону проходной, я всё смотрел на часы — полуторка уходила в восемь, и опоздать я не мог никак. Ни поцелуя нормального, ни слов нормальных.

— Я буду звонить.

— На работу!

— Знаю.

— Коля. — Она вдруг взяла меня за отворот шинели, притянула, посмотрела снизу вверх. — Ты только звони, хорошо?

— Хорошо.

И побежала. Через двор, к цеху, в своём комбинезоне, зябко ссутулившись под начинающимся дождём.

А я пошёл к воротам, мимо гипсовых Тарасов Григорьевичей, которые с ночи ничуть не изменились.

Дорогу размыло на полупути.

Почти сразу полуторка влезла в глинистую жижу передними колёсами, тявкнула мотором и села. Водитель покачался туда-сюда, побуксовал, бесполезно. Посидел повздыхал и сказал третью фразу за поездку:

— Надо толкать.

Толкали мы её полчаса. Точнее, толкал я, а он газовал, и жидкая глина летела из-под колёс прямо в меня. Потом мы подкладывали ветки. Потом снова толкали. Я уже хотел предложить дождаться попутки, перекусить, но тут дорожный бог снизошел до нас.

Вытолкали.

Дальше шофер вёл также молча, а я сидел рядом, чувствуя, как глина застывает на шинели коркой, и всё равно улыбался, как дурак. Зоя! Любовь нечаянно нагрянет, когда ее уже не ждешь…

В полк мы приползли к обеду.

Я вылез из кабины у штаба — в шинели, ставшей на два тона темнее и на пуд тяжелее, в сапогах, которые уже не различались как сапоги, с подтёками на лице.

И тут же, у крыльца, столкнулся с Олейниковым. Что такое невезет и как с этим бороться…

Комполка был явно не в духе. Радикулит его, судя по походке, отпустил, а вот настроение лучше явно не стало.

Он посмотрел на меня.

Потом ещё раз.

— Ковалёв.

— Товарищ командир полка, командир взвода Ковалёв из увольнения прибыл!

— Это ты Ковалёв? — Олейников медленно обошёл меня кругом. — Ты на кого похож, а? Ты у меня командир взвода или ты у меня чучело огородное?

— Виноват. Машина забуксовала, толкал.

— Толкал он. — Комполка остановился прямо передо мной. — Я тебя, Ковалёв, третьего дня перед комдивом показывал. С гордостью показывал! А ты у меня по гарнизону в таком виде разгуливаешь среди бела дня, на глазах у всего личного состава. Тебя бойцы твои сейчас видят? Видят! И что они думают? Они думают: вот идёт наш командир, вот с него и пример!

— Виноват, товарищ командир полка.

— Чтоб через час был как из бани! — Он ткнул пальцем мне в грудь и тут же брезгливо вытер палец о полу. — Шинель почистить, сапоги надраить, фуражку тоже.

— Есть.

Он двинулся было дальше и через два шага обернулся.

— Хоть съездил-то хорошо?

Я подумал секунду.

— Так точно, товарищ командир полка. Отлично съездил.

— Ну хоть что-то, — буркнул Олейников и ушёл.

Удивительно, но дебафа система с комполка не дала.

Расположение Олейникова я вернул быстрее, чем потерял, и не своими заслугами, а благодаря взводу.

Автоматы пришли на следующий день и я тут же запустил бойцов тренироваться с ними.

Шесть ППД в заводской смазке, шесть рожковых магазинов к ним и наставление. Я вскрывал ящик с чувством ребёнка под ёлкой и, если честно, слегка разочаровался.

Автомат был тяжёлым. Почти четыре килограмма без патронов, а с полным рожком — под пять, и вся эта масса собрана из фрезерованного железа и хорошего дерева, как охотничье ружьё для состоятельного человека. Красиво. Дорого. Совершенно не для войны, где таких надо миллионы.

Зато порадовал рожок. Я то боялся, что пришлют с «бубном», ан нет, Ковровский завод выпускал сразу правильный вариант. Осталось только придумать разгрузку и пихать их сразу несколько штук на грудь в качестве «недобронника». Все какая-никакая защита.

Зато когда мы вышли на стрельбище — я всё понял.

Первую очередь дал сам. Тридцать шагов, поясная фигура. Короткая, патронов на пять.

И фигуры не стало.

Не «попал в фигуру» — не стало фанеры на месте фигуры. За полсекунды. То, на что стрелку с трёхлинейкой нужно было пять выстрелов, пять перезарядок затвором и полминуты, автомат сделал одним нажатием.

Взвод стоял и молчал.

— Вопросы? — спросил я.

Вопросов не было.

— Тогда тренируемся до упора.

Патронов я не жалел. Три дня подряд стреляли с утра до обеда, потому что автомат — оружие, которое нельзя выучить теоретически: пока не почувствуешь, как его тянет вверх и вправо на длинной очереди, как стрелять короткими очередями, с отсечкой, ты не стрелок, а транжира. Старшина придумал, тому чего в наставлении не было, — считать вслух. Раз-два-три, стоп. Раз-два-три, стоп. Потому что в бою человек зажимает спуск и высаживает весь рожок в белый свет за четыре секунды, а потом семь минут набивает новый и умирает.

К концу недели весь взвод научился работать короткими очередями, даже потренировались стрелять в движении. Система мне выдала новый уровень стрелковой подготовки и бесполезную ачивку «Меткий глаз» с полезным советом записать на окружные соревнования летом.

Лучшими во взводе оказались — Цыганков и, неожиданно, Вербицкий — укладывали три пули из трёх в силуэт с пятидесяти шагов.

А потом из полковой мастерской пришли снайперские винтовки.

Ткач принёс их сам, завёрнутые в чистую холстину, и разворачивал так торжественно, будто вносил знамя. Две трёхлинейки: специально изогнутая книзу рукоятка затвора, кронштейн на боковой планке, на кронштейне — короткая толстая трубка прицела ПЕ.

— Пристреляны, товарищ командир. Мастер говорит, бой хороший. Я сам смотрел.

Тут же встал вопрос, кому их дать.

Я думал, что отдам Селивёрстову — он был лучшим стрелком во взводе из Мосинки. Но с оптикой у него не пошло. То есть стрелял он по-преженму прилично, но не лучше, чем без неё: сказалось то, что он привык бить по-охотничьи, навскидку, чуйкой, а оптика требует другого — терпения, дыхания, расчёта. Он злился, дёргал спуск и портил сам себе все дело.

Зато выяснилось следующее.

Первым оказался с ПЕ украинец, Гриценко Опанас — рябой красноармеец из второго отделения, которого я до этого вообще не выделял. Он лёг с винтовкой, полежал минуты две, ничего не трогая, потом сделал пять выстрелов на четырёхсот метров и выбил четыре в грудную фигуру. Я спросил, где он стрелял раньше. Ответил: нигде, товарищ командир, только в полку научился.

Вторым — и вот это было совсем неожиданно — Звонарёв. Худой, дёрганый, ниже всех ростом во взводе. С пятисот метров он положил три из пяти в грудную, а на трёхсот — пять из пяти, причём кучно, в ладонь.

Норматив из наставления тридцать третьего года, которое я к тому времени изучил до дыр, требовал от снайпера поражать ручной пулемёт с восьмисот метров не более чем со второго выстрела. До восьмисот нам было далеко. Но с трёхсот и четырёхсот эти двое к концу недели работали чище, чем я мог рассчитывать.

Я велел Фомину подобрать вторые номера снайперам. Из тех, что были вверху списка лучших стрелков. И тренироваться уже двойками. А себе сделал зарубку в памяти. Поговорить с Зоей насчет маскировки. Небось смогут отшить в цеху маскхалаты с зелеными лоскутами, мочалом и лыком? Это для лета. Для зимы нужен был белый, с теплой подкладкой.

Олейников заявился на стрельбище сам, без приглашения — видимо, донесли.

Постоял, посмотрел, как Гриценко работает с четырёхсот. Взял бинокль. Посмотрел на мишени.

— Кто это? — спросил он у меня, кивая на снайпера.

— Опанас Гриценко, товарищ командир полка. Второе отделение.

— Понятно. Надо поощрить. Опуском или еще как.

— Есть поощрить, — согласился я. — Руки у него золотые. Товарищ комполка, а это правда, что вы на аэродром Школьный собираетесь, на совещание?

— Кто сказал? — напрягся Олейников

— В дивизии сказали. Мол, маневры нас ожидают.

— Возьмите меня с собой! — взмолился я

— Зачем?

— По дороге расскажу. Клянусь, орденами все обернется!

— Ну раз орденами…

Репу с Олейниковым я уже прокачал настолько, что тот согласился. Велел быть у штаба завтра в восемь.

Поехали на его эмке, вдвоём с водителем, и всю дорогу комполка меня пытал.

Начал я с того, что взвод по своей задаче должен работать в отрыве от своих, за передним краем. Про то, что попасть туда пешком — это ночь ползком через боевое охранение, минные поля и посты, и половина шансов не дойти, а обратно с грузом, ранеными и с погоней — ещё меньше. И про то, что есть другой способ: подняться в самолёт и через час оказаться там, куда пешком идти трое суток.

Олейников слушал, глядя на дорогу.

— Значит, парашюты.

— Значит, парашюты.

— А ты знаешь, сколько человек в дивизии прыгало с парашютом? — спросил он.

— Сколько?

— Ни одного!. — Он помолчал. — Ковалёв, ты мне вот что скажи. Ты своих ребят обучаешь рукопашке — хорошо, я одобрил. Взрывному делу — это вам по военной специальности полагается, да и Зотов доволен. Снайперов ты мне считай сделал — молодец, я перед комдивом теперь в шоколаде. Ты автоматы почти освоил! Теперь тебе неба захотелось. — Он повернулся ко мне. — А не выйдет из тебя, часом, и жнец, и швец, и на дуде игрец? Который всё умеет по чуть-чуть, а толком ничего?

Возразить было нечего. Он был прав — по всякой нормальной логике мирного времени он был совершенно прав.

— Товарищ командир полка, разрешите не согласиться.

— Разрешаю.

— Мой взвод не рота и не полк. Нас сорок человек, и у нас нет ни артиллерии, ни поддержки. Всё, что у нас есть, — то, что мы умеем. Это во-первых. И то, что мы на себе унесём. Это во-вторых. Обычному красноармейцу хватает одного дела и делать его хорошо, потому что за него думают полк и дивизия. А за моих сорок думать некому: их выкинут — и всё, дальше сами. Значит, каждый из них должен уметь то, что в стрелковой роте распределено на сорок человек. Иначе мы просто не вернёмся.

Олейников молчал долго.

— Складно говоришь, — сказал он наконец. — Ладно. Прыгать я тебе запретить не могу, это твоё дело и Разведупра. Но людей своих ты мне угробишь — отвечать буду я. Понял?

— Понял.

— Эх, подведешь ты меня под монастырь…

Школьный оказался большим полем на окраине, с ангарами, с ветровым конусом на шесте и с четырьмя стоящими у края тяжёлыми бомбардировщиками ТБ-3 — на земле они выглядели как громадные железные амбары с крыльями, гофрированные, угловатые.

Хозяином на аэродроме был командир авиабригады Топчий — крупный, шумный, с обожжённой левой рукой, о которой он, кажется, забывал. Его Олейников знал и с ним сразу обнялся. По обмолвкам я понял, что они где-то успели даже повоевать вместе. В гражданскую?

А начальником того, что меня интересовало, был совсем другой человек.

Отдельный авиадесантный отряд формировался при бригаде, командовал им Скрябин Пётр Ильич, лет тридцати пяти, сухой, лысый, с воспалёнными от бессонницы глазами. И общался он нам с такой обречённостью, что я сразу понял: у человека беда.

Скрябин Пётр Ильич. Отдельный авиадесантный отряд. Уровень 16. Роль: воздушно-десантная подготовка.

Беда выяснилась через пять минут, за чаем в дощатой конторке.

— Не могу набрать людей, — сказал Скрябин, обхватив кружку обеими руками. — По штату мне рота. У меня — половина. Приказ был: набирать большей частью из добровольцев, из сверхсрочников, из лучших. И вот я тебе, Пётр Захарыч, скажу как есть: лучшие не идут.

— Почему? — не понял Олейников, для которого вопрос с красноармейцами вообще не стоял. Призывников забрили и прислали.

— Потому что зимой у нас был случай. — Скрябин поставил кружку. — Прыгал боец, Задорожный. Купол не наполнился как надо, свечку выдал. Насмерть. И в тот же месяц еще двое поломались, один — позвоночник, лежит до сих пор, второй — обе ноги. И всё, Пётр Захарыч. Через неделю об этом знал весь округ. — Он усмехнулся невесело. — А сверхсрочник — он мужик семейный, рассудительный. У него оклад, у него баба, у него планы. И он мне говорит: товарищ командир, я лучше в пехоте останусь, там хоть с неба не падают. И как я ему возражу? Деньгами поманить? Так у нас и оклады, как у пехотных.

Олейников хмыкнул, поставил кружку и вдруг хлопнул меня по плечу — так, что я чуть не расплескал чай.

— Так вот тебе, Пётр Ильич, энтузиаст! Готовый! Сам просится, я его два часа в машине отговаривал — не помогло.

И встал.

— Всё, я в штаб на совещание. Вы тут разбирайтесь между собой, только чтоб без похорон!

И ушёл, оставив нас со Скрябиным наедине.

Дальше мы проговорили часа два, очень по-душам. Скрябин оказался большим энтузиастом десантных войск, очень страдал,что не все гладко идет, денег выделяют мало, военное руководство не очень понимает, как их использовать во время военных действий. А потом Петр Ильич мне устроил экскурсию, провел по своему хозяйству. Ангар — одна штука, красноармейцев два взвода. Вооружение — карабины Мосина, пистолеты ТТ, пулеметы Дегтярева.

Показал и парашюты ПД-1 — плоский квадратный купол, шёлк, ранец с конусами, отдельный запасной на груди. В рюкзаке выглядело все это монструозно, да и весило прилично. Продемонстрировали мне укладочный стол — длинный, обитый войлоком, с расчерченными мелом линиями. Прямо по ходу объяснил, что укладка занимает у обученного человека сорок минут, а укладчиков у него трое, и это ещё одно узкое место. Потом мы посмотрели на тренировочные снаряды: подвесную систему на растяжках, где висишь и учишься работать стропами, вышку с наклонным тросом, деревянные трапы, с которых прыгают, отрабатывая приземление, — «до посинения прыгаем, мышцы и рефлексы нарабатываем».

А потом мы вышли на поле, где его люди отрабатывали посадку в ТБ-3, и я увидел, как они это делают.

С карабинами за плечом.

— Вообще, сейчас новые наставления пришли — пояснил мне Скрябин — Оружие выбрасываем в отдельных мешках на парашютах. Прыгаем с ТТ и ножами. Но мы пока по старинке.

— А если десант ветром снесло на позиции противника? — поинтересовался я — Воевать ножами? Вас же просто поубивают.

— Да, знаем об этой проблеме — тяжело вздохнул Петр Ильич — Но нагружать десантника пулеметом с патронами — велики шансы угробить его об землю. Особенно при прыжках с малой высоты.

— А если ППД с собой?

— Кто же нам автоматы даст⁈ Их в дивизию не поступало еще.

— Поступали. У меня во взводе 6 штук!

— Ого! — Скрябин посмотрел на меня с уважением.

Я выдержал паузу. — Товарищ Скрябин, давайте баш на баш. Вы учите меня прыгать. Меня лично, а потом мою группу. А я приезжаю к вам с автоматами и учу ваших людей стрелять из них. Не наставление им читаю, а на стрельбище ставлю стрелковую подготовку. Патронов не пожалею.

Петр Ильич молчал, раздумывая.

— И ещё, — добавил я. — У меня во взводе два снайпера с оптикой. Тоже можем поучить.

— Ладно, уговорил — решился Скрябин — С округом я сам договорюсь, в штабе такое содружество войск и обмен опытом даже приветствуют.

Задание «Небесная пехота». Этап 1 выполнен: получено согласие авиадесантного подразделения на подготовку. Установлена связь: Скрябин П. И., отношение — деловое.

Достигнут уровень 6.

Открыто: этап 2 — пройти наземную подготовку и выполнить первый прыжок.

Ничего себе! Дали новый уровень. Лучше бы, конечно, трудодней.

На Школьный я выбирался еще дважды. Оба раза — попутками, на честном слове и на записке от Олейникова: с интендантской полуторкой до города, потом с бензовозом, потом пешком через поле. Три часа туда, три обратно, и всё это в те дни, когда взвод я мог оставить на Фомина без риска.

Первый день ушёл целиком на укладку.

Я думал, это скучно. Оказалось — страшно.

Скрябин посадил меня за войлочный стол и сказал: смотри. И укладчик, немолодой сержант со шрамом на щеке, разложил передо мной парашют по частям — купол, стропы, чехол, ранец, — и стал показывать. Двадцать восемь строп надо было уложить в соты пучками, ровно, без единого перехлёста. Купол — сложить полотнищами, потом гармошкой, потом уложить в чехол. Каждую операцию проверял второй человек.

— Вот тут, — сказал сержант, ткнув пальцем, — вот тут перехлёст. Одна стропа через полотнище. Видите, товарищ командир⁇

Я не видел.

— Это не винтовку разобрать…

Укладывал я в тот день трижды. Первую укладку сержант разобрал молча. Вторую — с руганью. Третью принял, но сказал прыгать не на ней.

К концу дня я знал главное: своими руками я укладывать не умею и в ближайший месяц не научусь. Целая сложная наука…

Второй день были практические занятия.

Подвесная система на растяжках: висишь в лямках в двух метрах над землёй и работаешь стропами — разворот, скольжение, гашение. Через двадцать минут лямки режут так, что забываешь, зачем висел. Вышка с наклонным тросом — с неё съезжаешь в лямках и учишься приземляться на ходу. И трапы: деревянные помосты в полтора метра, с которых прыгают вниз на утоптанную площадку, раз за разом, полсотни раз, пока ноги не начнут делать это сами собой.

— Ноги вместе, колени полусогнуты, носки вниз, подбородок к груди, — талдычил Скрябин. — Приземляешься на носки, тут же валишься на бок и катишься. Не пытайся стоять. Кто пытается стоять — тот ломает голени или позвоночник. Ещё раз!

К вечеру я не мог разогнуться, и это была здоровая, честная боль.

А вот к чему я оказался не готов — к отсутствию всякой страховки.

Я, дурак, всё это время держал в голове картинку из своего времени: прицепил карабин к тросу, шагнул в люк, верёвка сама дёрнула, купол сам вышел. Ещё и прибор в запаске, который раскроет на заданной высоте, если ты без сознания.

Ничего этого не было.

В ТБ-3 не было троса, не было фала, не было карабина, не было ни одного приспособления, которое сделало бы за прыгающего его работу. Никаких приборов — само слово Скрябину пришлось объяснять, и он выслушал с интересом.

— Толковая мысль, — сказал он. — Высотомер? Ты это сам придумал?

— Идея же простая…

— Оформи все рапортом на мое имя, — почесал в затылке он. — Пошлю в Москву.

Я думал, тут система мне что-то отсыпет, но нет, ничего не дала. Надо, видимо, делать рапорт.

Вечером я не выдержал и позвал Тима.

— Наставление по парашютной подготовке. Полное. Со всеми случаями отказов и действиями.

— Справка специальная, уровень: подробный. Стоимость — четырнадцать трудодней.

— У меня шесть.

— Стоимость — четырнадцать трудодней.

— А скидку⁈ — продолжил торговаться я

— Скидка не предусмотрена.

— Кредит?

— В игре нет подобной функции.

Мнда… Учиться мне предстояло тем же способом, каким учились все здесь: со слов сержанта со шрамом на щеке.

Прыжок назначили на утро пятнадцатого марта.

Приехал я на Школьный накануне вечером и заночевал в конторке на топчане. Не спалось.

Часов в девять утра, я пошёл в штаб аэродромной части и попросил линию на Одессу — Скрябин заранее разрешил, и телефонист без разговоров соединил меня с кинофабрикой.

Зою позвали через семь минут. Слышно было, как она бежит.

— Коля!

— Я.

— Ой, я думала, ты не позвонишь так скоро. Ты откуда?

— Из-под Одессы. По службе уехал.

— Так ты близко⁈ — Голос у неё поднялся, и я услышал, как она обернулась и кому-то сказала: «Это ко мне, я две минуты». Потом снова в трубку: — Коля, а ты приехать не можешь?

— Сейчас не могу. Служба.

— Ну ладно. — И тут же затараторила, потому что молчать она вообще не умела. — А у меня всё хорошо! Я с мамой помирилась. Она три дня со мной не разговаривала, представляешь? Вообще, совсем. А потом я не выдержала и всё сказала.

Я похолодел.

— Что всё?

— Что ты приезжал и что я тебя не привела домой, потому что боялась. И что мне двадцать лет, и я не обязана отчитываться. — Она перевела дух. — Она поплакала, я поплакала, потом мы пили чай. И знаешь, что она сказала? Что если он приличный человек, то пусть придёт и познакомится. По-человечески, за столом. А если не придёт — значит, я была права насчёт военных.

— Приду.

— Правда?

— Правда.

— Она пирог печёт с яблоками, — сообщила Зоя доверительно. — Осенние ещё лежат, немного осталось. Так что ты давай, приезжай, пока яблоки не кончились.

Она засмеялась, а потом стала рассказывать про День Парижской коммуны: что вся фабрика уже готовится, что им дали оформлять грузовик для колонны, она делает эскиз, и там будет фанерный самолёт на крыше, и что это придумала она, а не Емельянов, хотя Емельянов уже всем рассказывает, что придумал он.

Я слушал и молчал.

Потому что мне через час садится в настоящий самолет и надо было решить: говорить или нет.

Сказать — она будет ждать и бояться. Целый день будет расписывать свой фанерный самолёт и представлять, как я падаю. И если что-то пойдёт не так, последним, что она услышит, будет мой весёлый голос: не волнуйся, я прыгаю.

Не сказать — соврать.

Впрочем, я и так врал ей во всём, начиная с имени.

— Зоя. У меня тут важное дело. Задание. — Я подбирал слова осторожно. — Если справлюсь как надо, попрошу увольнительную и приеду. Мне не должны отказать. Тогда и встретимся с твоей мамой.

— А если не справишься?

— Справлюсь.

— Ну, тогда я жду, — сказала она просто. — Ты только… ты береги себя, ладно?

— Берегу.

Телефонистка потребовала освободить линию, и мы попрощались.

Я вышел на крыльцо штаба, посмотрел в небо. Оно было ясное, погода летная.

Прыгало нас пятеро. Трое бойцов из молодых, четвертым — я, пятым сержант-инструктор со шрамом.

Мы проверили парашюты, расписались в ведомости.

Парашюты выдал тот же сержант. Мой он проверил при мне дважды, вслух проговаривая каждую операцию, и это было самое доброе, что для меня сделали за месяц.

— Кольцо где?

— Здесь, — я тронул.

— Покажи ещё раз. Глазами не ищи, рукой ищи. Ещё. Ещё раз.

Я нашёл кольцо восемь раз подряд.

— Отделились — считайте до трёх и дёргайте, — сказал Скрябин. — Не до двух и не до пяти. До трёх. Купол вышел — смотрим вверх, проверяем. Дальше стропы, дальше земля. Ноги, командир?

— Вместе, колени полусогнуты, носки вниз.

— Пойдем.

В ТБ-3 внутри было как в железном сарае: гулко, холодно, пахло бензином и разогретым металлом. Прыгали через дверь, которую фиксировали специальной петлей. Никакой аппарели тут не было.

Взлетали долго. Машина тряслась, ревела всеми четырьмя моторами, набирала высоту минут двадцать, и всё это время я сидел на своём ранце и делал одну работу: не думал.

Получается плохо, между прочим. Не думать — это навык, которого мне не выдали при загрузки в игру. А как бы было удобно…. Нажал на кнопку в интерфейсе и отключился. Временная заморозка. Фриз!

Волнение оказалось не таким, как я ожидал. Не паника. Пустота. Как будто из тела вынули что-то и заменили гулким воздухом.

Выпускающий открыл дверь..

Оттуда ударил ветер и рёв, и внизу, страшно далеко, лежала бурая земля с зелёными пятнами, с ниткой дороги, с крошечными строениями аэродрома, и всё это было плоское и ненастоящее, как декорация Зои, только сверху.

Первый боец сел на край, свесил ноги. Выпускающий хлопнул его по плечу — и человек исчез.

Второй. Третий.

Моя очередь.

Я сел на край. Железо было ледяное. Ветер бил снизу вверх, в лицо, в грудь, выдувая всё, что оставалось от мыслей.

Хлопок по плечу.

И я пошёл.

Дальше был провал — не полёт, а именно провал, обрушение, и рёв в уши, и кувырок, потому что отделился я всё-таки не так гладко, как учили. Земля мотнулась куда-то вбок, потом небо, потом снова земля.

Раз.

Два.

Три.

Я нашёл кольцо рукой, как учили — не глядя, — и дёрнул.

Кольцо пошло.

А купол не раскрылся.

Кольцо у меня было в руке — вырванное, с обрывком тросика, — а над головой ничего не происходило.

Совсем ничего. Тот же свист ветра снизу вверх, то же кувыркание, и земля с зелёными пятнами, которая была далеко, а теперь стала ближе.

Внимание! Риск: 4 из 5. Риск: 5 из 5. ФАТАЛЬНАЯ УГРОЗА ЖИЗНИ!!

Плашка вспыхнула красным и замигала, и это было единственное, что до меня дошло за ту секунду. Она мигала прямо поверх летящей навстречу земли, и я, помню, успел подумать нечто совершенно идиотское: пятёрка. Максимум. Даже интересно, что бывает после пятёрки.

А потом сработал вбитый рефлекс. Левая рука к груди, второе кольцо, запаска!

Дёрнул.

Хлопнуло.

Не мягко, как обещали, а как оглоблей по всему телу разом: лямки врезались в бёдра и под мышки, в глазах потемнело, ноги мотнуло вверх — и вдруг стало тихо.

То есть не тихо, конечно. Просто свист кончился, и остался шум ветра в стропах.

Я висел.

Над головой был белый купол — маленький, меньше основного, — и он тянул меня к земле быстрее, чем следовало бы. Земля шла навстречу уже не как декорация в кино.

Я не успел ничего: ни развернуться по ветру, ни выбрать место. Меня несло за границу лётного поля, на пашню, и последнее, что я сделал более-менее правильно, — свёл ноги и подобрал колени.

Ударило.

Как с двухметрового трапа, только злее. Носки, бок, перекат — и вот тут началось то, чего я не ожидал: купол не погас. Ветер поймал его и потащил меня по пашне на спине, как санки. Мокрая земля, комья, борозда, ещё борозда. Метров тридцать я проехал, глотая грязь, пока не сумел вывернуться и подтянуть нижние стропы.

Купол лёг.

Я остался лежать, глядя в небо, и первое, что почувствовал, — это как трясётся правая рука. Не от страха. Сама.

Риск: 3 из 5. Здоровье: 7 из 9 (ушибы, растяжение).

Прибежали быстро.

Первым — сержант со шрамом, и я не думал, что человек его возраста способен так бегать по пашне. За ним двое молодых, потом Скрябин, потом ещё кто-то с поля.

— Живой? Ноги? Спина? — Сержант ощупывал меня раньше, чем я успел ответить. — Шею повернуть можете?

— Могу.

— Чего так поздно раскрылись-то? — крикнул один из молодых, тот, что прыгал третьим. — Мы уж думали…

И осёкся. Потому что увидел.

— Он на запаске.

Дальше все замолчали и стали смотреть на белый купол на пашне и на пустой основной ранец у меня на груди.

Скрябин присел рядом на корточки. Лицо у него было серое.

— Не двигайся пока. — Он говорил ровно, и от этой ровности мне стало по-настоящему страшно, задним числом. — Сержант, снимай с него ранец. Аккуратно.

Разбирались тут же, на поле, при пяти свидетелях — Скрябин это сделал нарочно, я потом понял почему.

Основной ранец так и остался закрытым. Конусы на месте, клапаны затянуты, ничего не вышло вообще.

Сержант положил ранец на плащ-палатку и стал разбирать, проговаривая вслух каждое движение, как на укладке.

Причина нашлась через две минуты.

Гибкий шланг, в котором ходит тросик от кольца к конусам, оказался помятым — не сплющенным, а с коротким перегибом, ближе к верхнему концу. В этом перегибе тросик и заклинило. Кольцо я вырвал вместе с концом тросика, а второй конец так и остался в шланге, и конусы никто не расстегнул.

— Вот, — сказал сержант и поднял шланг к свету. — Видите, товарищ командир? Вот тут.

Скрябин взял, повертел, надавил пальцем.

— Когда придавили?

— А кто ж знает. — Сержант выпрямился, и лицо у него было такое, что мне стало его жалко. — Может, при переноске. Может, на складе — они ж там в штабелях лежат, а сверху ящик поставят и не глянут. Может, в машине, когда возили. Тут не разберёшь, товарищ командир.

— На укладке смотрели?

— Смотрел, — сказал сержант тихо. — Я смотрел. Шланг я не выпрямлял, я его глазом смотрел и рукой прошёл. Прошёл — а перегиб-то с изнанки, под чехлом. Его глазом не видать.

Он посмотрел на меня.

— Виноват, товарищ командир взвода. Я вам его укладывал.

Вот тут надо было решать быстро.

Потому что если я сейчас скажу хоть слово в его сторону, этого человека сожрут. Не Скрябин — этот своих не сдаёт. Сожрут те, кто приедет разбираться, и им нужен будет не перегиб на шланге, а фамилия и палка в деле.

— Не виноваты, — сказал я, садясь и морщась. — Вы мой парашют дважды проверяли при мне и заставили меня восемь раз найти кольцо. Это я вам, товарищ сержант, обязан тем, что нашёл второе. Так и напишу, если спросят.

Сержант отвернулся и стал сворачивать плащ-палатку.

— Порядок теперь такой, — сказал Скрябин, ни к кому не обращаясь и глядя на шланг у себя в руке. — Каждый шланг перед укладкой вынимать и протягивать через него тросик от начала до конца. Рукой. Чтобы шёл свободно. Не глядеть — тянуть. И записывать в журнал: проверен, кем проверен, дата, подпись. Сделаем отдельную графу. И ещё: хранить ранцы не в штабеле, а на стеллаже, по одному, и чтоб сверху ничего.

— Есть, — сказал сержант.

— Это, между прочим, не Задорожный, — добавил Скрябин, повернувшись ко мне. — У того была свеча, чехол не сошёл. А у тебя вообще не открылось. Так что ты, командир взвода, отделался легко.

Понимал я как раз хорошо.

Если бы я не отсчитал до трёх, а дёрнул позже, как хотелось. Если бы я стал искать кольцо глазами и потерял на этом полторы секунды. Если бы я, дёрнув пустое кольцо, потратил хоть две секунды на «как это, почему, что происходит» — то, что делает нормальный человек, когда механизм не срабатывает.

Меня спасли двое суток на трапах и восемь раз «ещё раз». То есть здесь никакой моей заслуги не было вовсе — была работа сержанта со шрамом, который меня дрессировал.

Задание «Небесная пехота». Этап 2 выполнен: первый прыжок совершён.

Начислено: 60 трудодней.

Внимание: критическая ситуация пройдена самостоятельно. Доступно улучшение на выбор: «Хладнокровие» (снижение потери времени в критических ситуациях) / «Реакция» (+1 Скорость) / «Живучесть» (+1 Здоровье, ускоренное восстановление).

Шестьдесят трудодней. Целое состояние — больше, чем я видел за раз с самого начала. И выбор из трёх, и один из них, между прочим, ровно то, чего мне не хватило бы, если бы всё пошло чуть хуже.

Я смотрел на эти строчки и не чувствовал ничего.

— Потом, — сказал я вслух.

— Что потом? — спросил Скрябин.

— Ничего. Так. Мысли вслух. Потом обо всем этом подумаю.

— На мысли вслух у тебя ещё сутки будут, — сказал он. — Переночуешь сегодня у нас, Олейникову я позвоню.

В конторке он запер дверь, достал из шкафчика бутылку и два стакана.

— Пей.

— Товарищ Скрябин, я не…

— Пей, я сказал. Это не выпивка, это лекарство. — Он налил ровно, на два пальца, и себе столько же. — У тебя сейчас всё нормально, ты бодрый. А через час начнёт трясти, и трясти будет до вечера. Проверено.

Водка была тёплая и отвратительная.

Получен эффект «Легкое опьянение» (2 часа): точность и координация снижены, тревожность понижена.

Через минуту меня действительно отпустило — не по-настоящему, а как будто кто-то накинул на всё происходящее тонкое одеяло.

Скрябин выпил свою, посидел, глядя в стол. Потом снял трубку.

— Барышня, Тирасполь, Кировский полк, командира. Скрябин говорит, с аэродрома. Да, срочно.

Соединили минут через пять.

Разговор я слушал, сидя напротив, и был он тяжёлый.

— Пётр Захарыч? Скрябин. Твой Ковалёв у меня тут на запаске спустился. ЧП. — Пауза. — Ага. Живой. Целый, ушибы. — Пауза, длинная. — Да, до утра его оставлю. — И потом, после того как в трубке довольно долго что-то говорили: — Знаю, Пётр Захарыч, все знаю, не первый раз замужем.

Я хотел возразить, что чувствую себя нормально, и понял, что это глупо.

— И ещё. — Скрябин потёр лицо ладонью. — Я обязан донести по своей линии. Чрезвычайное происшествие с личным составом, отказ парашюта. Значит, будет проверка и у меня, и у тебя, потому что человек-то твой. Ты своего особиста сам предупреди, лучше от тебя, чем ему сверху принесут. — Пауза. — Ну а как? Не могу я такое не подать, Пётр Захарыч. У меня зимой похороны были.

Он положил трубку и долго сидел молча.

— Всё, — сказал наконец. — Отписываться теперь. Мне — акт, комиссия, объяснительные от укладчика, от выпускающего, от меня. Тебе — то же самое, только по своей линии, да ещё особый отдел ваш потянет на разговоры. И не один раз, я тебе обещаю. Будут спрашивать, кто уложил, кому это выгодно, не было ли умысла. — Он усмехнулся. — У нас же как: если техника подвела — ищи, кто подвёл технику.

Я представил себе Шалву Ираклиевича с его тёплыми глазами, задающего мне вопросы про парашют под водочку, и понял, что худшее сегодня, возможно, ещё впереди.

— Ладно, — Скрябин хлопнул ладонями по столу. — Кислое дело. Но знаешь, что мне ротный в тридцатом говорил? Отвесила тебе жизнь лимонов — делай лимонад.

И вот тут, сквозь тёплое одеяло опьянения, у меня в голове наконец щёлкнуло.

Лимонад.

У меня есть шестьдесят трудодней. И у меня есть человек, который сегодня утром сам сказал: толковая мысль, оформи рапортом, пошлю в Москву. Давай ка Скрябину лимонада нальем.

А ещё у меня есть чрезвычайное происшествие с отказом парашюта, документально зафиксированное, с актом и комиссией. То есть лучшее в мире обоснование, зачем такой прибор нужен.

— Тим. Прибор автоматического раскрытия парашюта. Принцип работы, устройство.

Справка специальная. Стоимость — двадцать шесть трудодней. Подтвердите.

— Подтверждаю.

Списано: 26 трудодней. Остаток: 40.

Справка. Полуавтоматические парашютные приборы.

Задача: раскрытие ранца без участия человека — по истечении заданного времени с момента отделения либо по достижении заданной высоты.

Реализованное решение (СССР, 1936-й год): парашютный прибор конструкции братьев Дорониных. Первый серийный образец — прибор с часовым механизмом; впоследствии — высотный, срабатывающий по показаниям анероидной коробки.

Принцип действия временного прибора: пружинный часовой механизм с регулируемой выдержкой; перед прыжком заводится и устанавливается на требуемое время. Гибкая шпилька, удерживающая конусы ранца, соединена с механизмом; по истечении выдержки механизм освобождает шпильку, силовые пружины ранца раскрывают клапаны, вытяжной элемент выходит в поток. Включение прибора — вытяжной верёвкой при отделении либо вручную непосредственно перед выходом.

Принцип действия высотного прибора: анероидная коробка, деформирующаяся при изменении атмосферного давления; при достижении установленной высоты передаточный механизм освобождает шпильку. Регулировка — по шкале высот.

Комбинированный прибор: срабатывание по времени или по высоте, что раньше наступит.

Технологическая доступность на 1935 год: изготовление часового механизма требуемой точности — освоено (часовая промышленность, взрыватели с часовым замедлением). Анероидные коробки — освоены (авиационные высотомеры, барографы). Принципиальных препятствий нет. Ограничение: требуется опытная база и полигонные испытания сериями по несколько сотен сбросов с манекенами.

Основной риск внедрения: несанкционированное срабатывание в самолёте до отделения.

Я перечитал дважды и убрал справку.

А потом попросил у Скрябина бумагу.

Писал я долго, и писал специально коряво. То есть аккуратно — «Каллиграф» никуда не делся, — но по существу скупо.

Никаких анероидных коробок. Никаких «комбинированных приборов, срабатывающих по времени или по высоте». Никаких цифр по количеству сбросов с манекенами.

Потому что взводный из стрелкового полка, впервые в жизни прыгнувший с парашютом два часа назад, не может знать устройство прибора, которого не существует. А если напишет — приедут разбираться не с парашютом, а с ним.

Так что рапорт вышел такой.

Что при существующем порядке раскрытие парашюта целиком зависит от действий прыгающего. Что прыгающий может быть ранен при обстреле в воздухе, контужен при отделении, потерять сознание, растеряться в первом прыжке или, как в моём случае, столкнуться с отказом и потратить драгоценные секунды. Что при массовой выброске неподготовленного личного состава — а при мобилизации иначе не будет — доля таких случаев неизбежно возрастёт.

Что представляется целесообразным иметь во-первых, принудительный вытяжной фал основного парашюта. Во-вторых, механическое приспособление, размыкающее замки ранца самостоятельно, без участия человека, по истечении заданного времени с момента отделения, — с возможностью установки выдержки перед прыжком. Что механизмы требуемой точности в стране изготовляются: часовые заводы, взрыватели с замедлением. Что в первую очередь такое приспособление потребно на запасном парашюте.

И одна фраза в конце, которую я написал и потом полминуты решал, оставить или вычеркнуть: «Полагаю также возможным впоследствии связать срабатывание прибора не со временем, а с высотой, использовав приборы, применяемые в авиации для измерения высоты».

Скрябин прочёл, шевеля губами. Потом перечитал ещё раз.

— Дай перо, — сказал он, качая головой — Ну ты и голова. С принудительными фалами уже эксперименты проводили, чего не внедрили?

Написал сверху: «Согласен. Считаю необходимым изучить вопрос. Полагал бы направить в Управление ВВС и в НИИ». Подписался, поставил дату.

— Отправлю с завтрашней почтой, — сказал он. — А ты, командир, ложись. Топчан вон там.

Я лёг, не снимая гимнастерки и мгновенно уснул.

Снова сон и снова тот самый кабинет в Кремле, тот же длинный стол, тёмные панели, зелёное сукно, лампа под абажуром. За окном чернота, ночь. Пахнет табаком.

Только теперь в кабинете сидел мой отец.

Не так, как сидят гости. Он сидел на стуле у самого края стола, поставленном отдельно от всех прочих, посреди пустого пространства, и руки держал на коленях.

Худой. Очень худой — белая, отглаженная рубашка на нём висела, а шея из воротника торчала тонкая, мальчишечья, и это было хуже всего, потому что отец был плотный, основательный человек. Лицо серое, под глазами не круги, а провалы. Гладко выбрит — видно, привели в порядок перед тем, как везти, — и от этой аккуратности он выглядел ещё страшнее, как покойник в парадном.

Сталин ходил вдоль стола с трубкой.

— Ещё раз, товарищ Синелобов. Про ход.

— Я докладывал. — Голос был тихий и ровный, без выражения. — Рабочая группа вела обследование подземных коммуникаций. Обнаружили галерею. Я в тот же день составил рапорт. Второго ноября.

— Кому?

— По команде. Коменданту, и копия — товарищу Енукидзе, как секретарю ЦИК, в ведении которого…

— Знаю, в чьём ведении. — Сталин остановился. — И что Енукидзе?

Пауза. Долгая. Отец сидел, чуть покачиваясь, и я вдруг понял, что он засыпает. Прямо здесь. Сидя.

— Товарищ Синелобов.

Он вздрогнул и открыл глаза.

— Виноват. Что вы спросили?

— Что ответил вам Енукидзе.

— Ничего. — Отец потёр лицо ладонью, медленно. — Рапорт был зарегистрирован, номер есть в журнале. Указаний не поступало. Ни закладывать, ни охранять, ни продолжать обследование. Ничего. Я через месяц напоминал письменно. Тоже ничего.

— А сам он вас вызывал?

— Нет. Я товарища Енукидзе с ноября вообще не видел.

Сталин затянулся и медленно выпустил дым.

— Значит, так, — сказал он в пространство. — Человеку доложили, что под Кремлём есть тайные ходы, по которым можно пройти к приёмной. Письменно доложили, с номером в журнале. И человек ничего не сделал. И даже не полюбопытствовал.

Он это не Синелобову говорил. Он это себе говорил, и от того, каким тоном, у меня по спине пошёл холод — хотя какой у меня во сне может быть холод и какая спина.

— Я тоже удивился. Но комендант сказал, что вопрос на контроле, а дальше не мое дело.

Сталин повернулся к отцу.

— Ваш старший сын сбежал.

Отец поднял голову.

— Мне говорил следователь.

— Убил двух сотрудников НКВД.

— Сезина. — Отец произнёс фамилию с трудом, будто она была тяжёлая. — Мне говорили про Сезина. И про второго, который с крыши сорвался… он умер?

— Умер. В больнице недавно.

— Вот несчастье, — тихо сказал отец.

И замолчал. И опять начал заваливаться, и опять вздрогнул сам.

— Вы это как объясняете? — спросил Сталин. — Он же не подготовленный оперативник….

— Я сам не понимаю, товарищ Сталин. — Отец смотрел куда-то в стол. — Ванька мальчик здоровый, спортом занимался, боксом второй год, тренированный. Но чтобы вот так, по крышам… — Он замотал головой.

— Люди меняются, — сказал Сталин.

— Не верю

Это прозвучало упрямо, и Сталин посмотрел на него внимательнее.

— Вы хотите сказать, что этого не делал ваш сын?

Отец долго молчал.

— Я хочу сказать, — произнёс он наконец, очень осторожно, — что человек, который это сделал, вёл себя не как мой сын. И если бы я при том присутствовал, я бы его остановил. Ванька бы меня послушал.

Сталин сел напротив него. Впервые за весь разговор — сел.

— Товарищ Синелобов. Скажите: вам кто-нибудь писал? После ареста, до ареста — неважно. Незнакомые люди. Записки, письма без подписи.

— Нет.

— Вашим сыном кто-нибудь интересовался? Спрашивал о нём? Может быть, знакомые, которых вы плохо знали. Может быть, по службе.

— Нет. — Отец хлопал глазами, силясь понять вопрос. — Кому Ванька нужен, товарищ Сталин? Он школу недавно закончил.

— Хорошо, — сказал Сталин, засписал себе что-то в маленькую, черную книжку карандашом. Потом вызвал конвой.

Отца увели. Он встал со стула тяжело, двумя руками оттолкнувшись от коленей, и в дверях обернулся — хотел что-то спросить и не решился. Про жену, наверное. Или про Лёвку.

Не спросил. Дверь закрылась.

А из другой двери, той, что за спиной у стола, почти сразу появился Ежов — маленький, аккуратный, с папкой под мышкой. Уровень тридцать пять горел над ним ровно, как лампочка.

— Иосиф Виссарионович.

— Слышал?

— Слышал. — Ежов положил папку на стол, но не раскрыл. — Разрешите доложить по существу. Следствие по кремлёвскому делу идёт медленно. Недопустимо медленно. За четыре месяца — двадцать с небольшим арестованных, и все — мелочь: уборщицы, библиотекарши, курьеры. А те, кто за ними, остаются в стороне. Скрытые троцкисты в аппарате, бывшие. Члены семей осуждённых, которые сидят на должностях и передают друг другу настроения.

— Это ты про Ягоду сейчас говоришь?

— Я про наркомат внутренних дел говорю, — сказал Ежов, не моргнув. — Который под руководством товарища Ягоды систематически тормозит там, где надо ускоряться. Иосиф Виссарионович, я вам докладную подготовил. Товарища Ягоду надо снимать.

Сталин курил и молчал.

Молчал он долго — так долго, что Ежов переступил с ноги на ногу.

— Подождём, — сказал наконец Сталин.

— Но…

— Подождём, Николай Иванович. — Он положил трубку в пепельницу. — Снять человека — дело одной минуты. Тут идет какая-то непонятная мне игра. Странная возня…

Ежов наклонил голову.

— Теперь по Синелобову. — Сталин побарабанил пальцами по сукну. — В деле он не нужен. Ничего не знает, ничего не скрывает, и держать его дальше — только людей занимать. Освободить.

— Освободить? — Ежов поднял брови. — С прекращением?

— С прекращением. И отправить в Астрахань, к семье в ссылку. Пусть живёт, работает, отмечается в комендатуре, как все.

— Понял. — Ежов сделал пометку.

— И вот что. — Сталин посмотрел на него. — Наблюдение. Плотное. За ним, за женой, за младшим сыном. Переписка, окружение, все контакты. Кто придёт, кто напишет, кто передаст. Всё — мне, отдельной сводкой.

Ежов чуть улыбнулся — тонко, понимающе.

— Из-за сына, Иосиф Виссарионович? Полагаете, объявится?

— Из-за сына тоже, — сказал Сталин. — Но главное не это.

Он встал и подошёл к окну.

— Главное то, Николай Иванович, что судьбой гражданина Синелобова, служащего комендатуры, интересуются очень непростые люди. Настолько непростые, что я о них ничего не знаю. И это меня беспокоит гораздо больше, чем один сбежавший парень.

Он помолчал, глядя в чёрное стекло.

— Хочу знать, кто эти люди.

Я проснулся рывком, чуть не свалился с топчана. Дощатый потолок конторки, полоса серого света в щели ставни. Кто-то ходил за стеной, гремел ведром — техник или дневальный, — и от этого звука я на секунду решил, что снова лежу в декорации и сейчас надо ползти на карачках, придерживая сапоги.

Голова была ясная. Тело болело всё, целиком, и особенно спина, которой я вчера пахал борозду.

Я лежал и смотрел в потолок.

Отца отпустят. Живого, целого, к матери и к Лёвке, в Астрахань. Это то, ради чего я лез в чужое окно, сидел на холодном полу и три часа шифровал цифрами.

Только теперь вокруг них будет сеть. Плотная, со всех сторон: почта, соседи, комендатура, работа, школа. И всё это — из-за меня. Не из-за того, что я сделал плохо, а именно из-за того, что сделал хорошо.

Вставать не хотелось. Спина ныла, правое бедро отзывалось на каждое движение, и я решил, что имею право полежать ещё десять минут.

— Тим. Статы. Полные.

Иван («Алекс»). Личина: командир Ковалёв Н. П. Уровень 6.

Интеллект — 6. Сила — 6. Скорость — 5. Здоровье — 7 из 9 (ушибы, растяжение; восстановление). Риск — 3 из 5.

Кошелёк: 40 трудодней, 578 рублей.

Навыки: Стрелковая подготовка — 3, Рукопашный бой — 2, Подрывное дело — 2, Радиодело — 2, Полевая фортификация — 1, Трезвый ум — 1, Шифровальщик — 1, Тихий шаг, Каллиграф, Радиолюбитель… то есть «Игра на фортепиано», Торговец, Звериное чутьё, Строевая выучка, Наставник.

Особенности: «Незримое влияние».

Действующие эффекты: «Наставник» (закреплён). «Лёгкое опьянение» — истекло.

Задания: «Голос из тени», «Небесная пехота» (этап 2 выполнен), «Плесень, что спасёт мир» (исполняется третьим лицом), «Основной закон» (ожидание публикации).

Доступно улучшение на выбор: «Хладнокровие» / «Реакция» / «Живучесть».

Я лежал и разглядывал этот столбик, как разглядывают собственную фотографию годовой давности.

Полтора месяца назад, в лазарете у окна, я был четвёртого уровня, с интеллектом пять и «Стрелковой подготовкой» на единицу, и всё моё имущество составляли чужие документы и страх. Теперь у меня взвод, шесть автоматов, две снайперские винтовки, договор с авиаторами, канал на Кремль и сорок трудодней в кармане.

И два ушиба, потому что вчера меня чуть не размазало по пашне.

Ладно. Улучшение.

«Хладнокровие» — снижение потери времени в критических ситуациях. Умная штука. Разумная. Ровно то, чего мне вчера хватило впритык, и то, чего может не хватить в следующий раз.

Именно поэтому я его и не взял.

Потому что вчера я не растерялся. Не потому, что у меня стальные нервы, — у меня их нет, я мальчишка девятнадцати лет, которого сегодня ночью трясло на топчане. Я не растерялся потому, что сержант со шрамом восемь раз заставил меня найти кольцо не глядя. Это не свойство характера, это натасканность. И если её можно наработать руками — значит, покупать её у системы глупо. Куплю — и перестану натаскиваться.

«Живучесть» — плюс к здоровью, ускоренное восстановление. Соблазнительно, особенно сегодня, когда каждое движение отзывается. Но это тоже защита от последствий.

А вот «Реакция»…

Плюс единица к скорости.

Я думал про это минут пять, честно взвешивая, и вот к чему пришёл.

Всё, что со мной случалось по-настоящему опасного в этом мире, решалось не умом и не выучкой. Оно решалось тем, успел я или не успел. В поезде, когда пришлось драться, — успел на полсекунды. Вчера в воздухе — успел, потому что рука пошла к груди раньше, чем голова поняла, что случилось. Хладнокровие говорит «не теряй времени зря». Скорость говорит «двигайся быстрее». Второе честнее: время всё равно теряется, просто с шестёркой я за то же время сделаю больше.

И ещё одно, о чём я старался не думать слишком подробно. Впереди у меня взвод, который придётся вести туда, где стреляют. И вот там разница между пятёркой и шестёркой — это разница между «командир взвода Ковалёв» и «покойный командир взвода Ковалёв».

— Реакция.

Улучшение применено. Скорость 5 → 6.

Тепло прошло по мышцам — знакомое уже, как глоток чая на морозе, — и ушибленное бедро на секунду отпустило.

Теперь дальше.

Сорок трудодней. Впервые за месяц я мог что-то планировать, а не считать копейки. И надо было решить, во что их закапывать.

Наставление по парашютной подготовке — четырнадцать. Со всеми случаями отказов и действиями. Вчера оно мне было нужно позарез, и я его не смог купить.

А сегодня, если честно… сегодня я знаю про отказы больше, чем написано в любом наставлении, и знаю на собственной шкуре. И у меня есть Скрябин, который расскажет бесплатно, и сержант со шрамом, который покажет руками. Нет. Не сейчас.

Справка по снайперскому делу? У меня есть наставление тридцать третьего года, выцарапанное через полковую библиотеку. Бесплатно и с печатью.

Медицина? Полезно и, пожалуй, скоро понадобится — если я собираюсь таскать людей за передний край, кто-то должен уметь остановить кровь. Но это можно взять и через людей: в полку есть военврач.

Я поймал себя на понимании некой закономерности.

Всё, что я купил у Тима за эти полтора месяца, — шифрование, стрелковку, французов с чехами, — я купил потому, что взять было больше неоткуда. А всё, что можно достать через живых людей, обходится дешевле, дольше и — вот тут самое главное — оставляет мне этих людей. Наставление по снайперам я получил через жену комиссара, и теперь она рассказывает при случае мне новости из газет. Взрывное дело мне дал Зотов, и теперь у меня есть полигон и взрывчатка. Прыжки мне даёт Скрябин, и теперь у меня есть аэродром.

За трудодни я покупаю знание. За разговоры я покупаю знание вместе с человеком. То есть социальный капитал!

Значит, копим.

Копим — на то, чего ни один человек в этом мире мне не расскажет. На то, что можно взять только из будущего.

А это, если подумать, ровно одна вещь: содержание следующих радиограмм.

Двадцать девятое марта — последняя пятница месяца. У меня на носу новый сеанс связи со Сталиным!

Я сел на топчане, охнул и стал натягивать сапоги.

К полудню за мной пришла машина из полка — Олейников прислал, не поленился. С Колывановым. И тот мне сразу вывалил все новости.

Выдавал он их всю дорогу, без пауз и без разбора, важное вперемешку с ерундой.

Начал он, естественно, с меня. Оказалось, что за двое суток история моего прыжка обросла подробностями, как днище баркаса ракушками. По первой версии, ходившей в роте у Довбни, взводный Ковалёв прыгнул с самолёта нарочно без парашюта, для испытаний. Все прошло удачно, скоро торжественный прием в Кремле у Сталина. По второй, у поваров в столовой, неисправный парашют мне подсунули вредители, а я в воздухе разгадал их замысел и раскрыл запасной зубами, так как и его они хитро испортили. По третьей, самой популярной, я разбился насмерть, но меня откачали. Колыванов пересказывал всё это с явным удовольствием и в конце спросил, какая версия правильная, потому что он поставил на вторую.

— Третья верна. Но меня не откачали, еду с тобой трупом. Видишь, совсем не дышу.

Я задержал дыхание, втянул щеки.

Колыванов засмеялся:

— Га, га, га…

Дальше пошла тема по хозяйству.

В полк приезжала комиссия из округа по конскому составу — три дня ходили по конюшням, считали лошадей, смотрели зубы и составляли акт. Итог: восемь лошадей признаны негодными к строевой службе, а с полкового ветеринара сняли стружку за состояние копыт. Ветеринар в ответ написал докладную, что фуража отпускают по норме тридцатого года, а кони с тех пор, извините, не похудели, а только раздались вширь. Жить стало лучше, жить стало веселее.

Этот лозунг отразился и на снабжении. С хлебом стало заметно лучше — Колыванов на этом остановился отдельно и говорил долго. С Нового года карточки на хлеб отменили, и теперь в городе хлеб просто продают, в лавке, за деньги, сколько хочешь. Он к этому до сих пор привыкнуть не мог. «Приходишь, кладёшь деньги, берёшь буханку и идёшь. Никаких талонов, никаких списков, никаких тобе скандалов у прилавка. Как при царе, ей-богу». Правда, тут же добавил, что цену подняли и что на карточки выходило дешевле, но зато очередей нет и «стыда нет».

Про полк: комиссар Шведко готовит доклад о международном положении, а по случаю германских дел доклад придётся переписывать, и он ходит злой. Ибо из дивизии никаких цу не спустили, а за самодеятельность и неправильную оценку политической ситуации может так достаться на орехи…. Скрытым троцкистом можно легко оказаться.

Комполка Олейников после моего ЧП ходит опять злой, проверяет все лично, особенно тир и стрельбище. Во избежание, как говорится…

В первой роте двое бойцов подрались из-за письма от девушки, оба сидят на гауптвахте, и командир, вместо того чтобы наказать строже, велел им написать этой девушке письмо вдвоём и подписаться обеими фамилиями — весь полк ждёт ответа. «Прямо театр» — резюмировал водитель.

Про мой взвод.

Фомин гонял их, как проклятых. Кросс каждое утро — уже пять вёрст, не три. Рукопашку без меня старшина проводить не рискнул, зато не вылезают со стрельбища. Осваивают снайперские винтовки, ППД. Гнатюк со вторым отделением ездил к Зотову на укрепрайон, доделывали обваловку. Там два красноармейца свалились в котлован из-за обвалившейся боковой стенки. Без последствий, только извалялись в грязи. Ну надо же… Прямо как я с Николой, вытаскивая грузовик из грязи.

Вербицкий заболел — простыл, лежит с горлом. Ангина? Селивёрстов ходил к Фомину проситься на снайперскую винтовку ещё раз, «сказал, что понял, в чём его ошибка, теперь все будет иначе», старшина допустил охотника к упражнениям.

Беда пришла оттуда, откуда ждал. Цыганков попался.

Ушёл в самоволку в город — по слухам, к какой-то молдаванке в предместье, — вернулся под утро и напоролся на дежурного по полку. Фомин ему устроил такое, что, по словам Колыванова, «хлопец аж посерел». Получил неделю нарядов вне очереди и выговор. Это было плохо, потому что Цыган у меня в списках на прыжки. Придется проводить воспитательную работу. А как? Я же не Макаренко? Интересно, где сейчас знаменитый воспитатель? Все еще строит беспризорников? Накоплю труднодней, запрошу Тима…

Ещё в полк наконец завезли новые противогазы, и с ними случилась история совершенно в духе этого времени: противогазов пришло двести штук, а коробок к ним — сорок. Начальник химслужбы написал в округ, из округа ответили, что коробки отгружены, и на этом переписка встала. Колыванов грешил на местных. Оказывается, фильтрами из коробок хорошо чистить самогон.

И последнее, что Колыванов выложил уже подъезжая, между делом, тем же тоном, что и про лошадей.

В расположении меня встречал Фомин. Дежурила 1-я рота, но старшине быстро сообщили и пока мы проезжали КПП, он был уже тут как тут.

— Здравия желаю тащ командир

— Давай с плохих новостей — я вылез из кабины полуторки, потянулся. Здоровье 8 из 9, жить можно.

— Если не брать Цыганкова, без происшествий.

Он оглядел меня с ног до головы, как оглядывают технику после аварии. — Ничего не поломали?

— Ничего.

— Комполка велел в лазарет сначала.

— Ну давай сходим…

— Соломон Маркович, злой как чёрт.

— Я тоже.

В санчасти пахло всё тем же — карболкой и лекарствами.

Соломон Маркович при моём появлении отложил перо, снял очки, протёр их, надел обратно и посмотрел на меня так, будто я лично испортил ему неделю.

— Вот он. Явился. — Он всплеснул пухлыми руками. — Товарищ Ковалёв, вы мне скажите одну вещь. Только честно, как больной врачу. Вам в детстве по голове не били?

— Не помню такого.

— Может падали с высоты неудачно?

— Нет.

— Ну зачем вы полезли в этот ТБ⁈

— Это секретные сведения. У вас есть допуск?

Доктора надо было поставить на место. Такие любят садится на голову пользуясь своей профессиональной незаменимостью.

— Раздевайтесь до пояса — военврач тяжело вздохнул — И сапоги снимите.

Мял он меня минут двадцать, обстоятельно, приговаривая все себе под нос. Полезная привычка. Впрочем, особист со мной бы не согласился.

Осмотрел руки, помял плечи, прошёлся по позвоночнику пальцами сверху донизу. Заставил наклониться вперёд, вбок, повернуться. Ощупал рёбра — тут я зашипел. Взял за стопу, покрутил, велел упереться, велел не упираться. Постучал молоточком по коленям. Осмотрел спину и сказал «мгм», и этот звук мне не понравился.

— Что там?

— Там красота, — сказал Соломон Маркович. — От лопаток до поясницы такие синячищи, что я в учебник можно. Вас чем возили, бороной?

— По пашне парашютом.

— Понятно. — Он повернул меня к свету. — Ну что я вам скажу, товарищ командир взвода. Позвоночник цел, рёбра целы, трещину я без рентгена не определю, а у нас его тут нет…

— Меня осмотрел фельдшер при авиаотряде…

— Ой! Да что могут понять эти коновалы!

Грубо…

— При трещине вы бы сейчас не разговаривали, вы бы стонали при каждом вздохе. Голеностоп потянут, правый, но не порван. Ушибы бедра и спины.

— Значит, здоров?

— Значит, вам повезло, — сказал он, глядя поверх очков. — Это разные вещи, молодой человек, запомните. Здоровье — это когда организм в порядке. А везение — это когда с восьмисот метров и всё ещё в порядке. — Он сел, придвинул журнал. — Денёк я вас у себя подержу.

— Товарищ военврач, у меня взвод…

— У вас взвод, у меня отчетность, — отрезал Соломон Маркович, обмакивая перо и делая запись в журнал. — Сутки под наблюдением. Потому что при таких ушибах бывает, что человек ходит-ходит, разговаривает, шутит, а потом падает, и оказывается, что у него внутри всё это время было внутренне кровотечение. Вы мне таким подарком быть не хотите?

— Не хочу.

— Вот и умница. Ложитесь во вторую палату, у окна.

Олейников с Гогоберидзе пришли через час, вместе.

Я сел на койке и приготовился к худшему — а худшего не случилось.

Оба были слегка навеселе, на удивление спокойны. Олейников даже не хмурился, а Шалва Ираклиевич вошёл со своей обычной тёплой улыбкой и сразу махнул рукой: сиди, сиди, не вскакивай.

— Ну? — сказал комполка. — Цел?

— Так точно, товарищ командир полка. Цел. Небольшое происшествие, а раздули на весь округ…

— Ты это брось, — перебил Олейников. — Не раздули, а как положено. Человек с восьмисот метров на запасном сел — это, Ковалёв, не баран чихнул.

— Обстановка сейчас какая, знаешь? — вступил Гогоберидзе, придвигая табурет и садясь напротив. Голос у него был мягкий, а глаза внимательные. — Бдительность нужна, дорогой. Скрытые троцкисты только и мечтают навредить: армии, промышленности, транспорту. Где не могут открыто — там вредят тихо. Одна деталь испорчена — и целый завод встал. Понимаешь?

— Понимаю.

— Вот поэтому и разбираемся. Не потому, что тебе не верим, а потому, что обязаны знать: случайность это или нет.

Составляли объяснительную целый час, спорили. Похоже, даже получили удовольствие от процесса, как все красиво оформить.

Шалва Ираклиевич писал сам — почерк у него оказался красивый, крупный, — а я диктовал и отвечал на вопросы. Вопросы были въедливые. Кто укладывал парашют. Сколько раз проверяли и при вас ли. Кто выдавал. Где хранились ранцы. Кто ещё имел доступ. Не было ли у вас с кем-нибудь на аэродроме конфликта. Не проявлял ли кто интереса к вашей персоне. Вы там впервые или бывали раньше, и кто знал заранее, что прыгать будете именно вы и именно в этот день. Взвод то ваш секретный, понимать надо!

На последнем я мысленно поёжился. Потому что заранее знали многие.

Про сержанта со шрамом я сказал ровно то, что и обещал: проверял при мне дважды, вслух проговаривая каждую операцию, и заставил восемь раз найти кольцо не глядя, чем и спас мне жизнь. Шалва записал слово в слово и хмыкнул.

— А перегиб этот на шланге, — спросил он под конец, — его нарочно сделать можно?

— Можно, — честно сказал я. — Только для этого надо знать, что делаешь. Пассатижами прижать через тряпку, чтобы следа не осталось, и обязательно там, где под чехлом не видно.

Я повторил разговоры в части десантуры, что слышал краем уха.

— То есть человек знающий…

— Знающий. Или ящик сверху поставили на складе. Вины на сержанте не вижу.

— Ладно, пусть будет ящик, — согласился Гогоберидзе и аккуратно промокнул написанное. — Вот мы и посмотрим, дорогой, ящик там или пассатижи.

— Для тебя последствий не будет, — прямо сказал Олейников, когда объяснительная была подписана. — Я в дивизию доложил лично. Комдив, между прочим, велел передать, что за успехами твоего взвода следит и рассчитывает увидеть скоро результат. Взвод экспериментальный, носятся с ним по приказам из Москвы…

Вот тут я и решил, что момент подходящий.

Лучше не будет: комполка в целом доволен, особист сыт объяснительной, а я лежу перед ними с ссадиной во всю спину — то есть в положении человека, которому неудобно отказать.

— Товарищ командир полка. Раз уж мы про результат и приказы из Москвы…. Разрешите доложить соображения по боевой подготовке взвода.

— Докладывай, — сказал Олейников, устраиваясь поудобнее.

— Мы уже месяц учимся. Самбо, подрывное дело, стрельба, автоматы, снайперы. Всё это хорошо, но это отдельные умения. Так у меня получится сорок человек, каждый из которых что-то умеет, а взвода не получится. Пора переходить к тому, ради чего взвод создан.

— Ну ка… — заинтересовался комполка

— Сначала марш-броски на двадцать-тридцать километров с полной выкладкой. Маскировка на местности. Скрытный выход к объекту. И нападение: штаб, склад с оружием, склад горючего, узел связи, мост. Разрешите составить план занятий на апрель-май?

Олейников переглянулся с особистом.

— Конкретнее.

— Конкретнее так, товарищ командир. Берём дот на укрепрайоне — тот, что Зотов сдаёт комиссии. Вы туда отправляете гарнизон. Тем более полку и так по боевому развертыванию положено. Гарнизон предупреждён, что нападение будет на этой неделе, но не знает, в какую ночь. Выставляет охранение по всем правилам. Мы выходим ночью, идём километров тридцать по бездорожью, скрытно подходим, снимаем охранение условно — закладываем макеты зарядов на амбразуру и на дверь и условно взрываем.

— Перестреляют вас

— У всех холостые патроны. Я узнавал в тире у каптерщика, на небольшие учения хватит запаса.

Комполка и особист переглянулись.

— Ладно, а судьи кто?

— Посредников назначьте. Вон, хотя бы начштаба. И от сапёрного батальона, чтобы Зотову тоже интерес был: он свои доты заодно проверит, у него комиссия на носу. Может какие минные поля придумает.

— И как считаем?

— Просто, — сказал я. — Прошли тихо, без стрельбы, сняли охрану и заряды заложили, никто не поднял тревогу — учения наши. Нашумели — ваша взяла, мы проиграли. Без всяких оценок и без всяких «в целом удовлетворительно». Или прошли, или нет.

Олейников задумался. Размышлял он потирая то правый локоть, то левый. Потом занялся самомассажем коленей. Бедняга, как бы ему помочь с радикулитом? Его и в будущем то нормально лечить не научились…

— А знаешь, — сказал он, — в преддверии больших манёвров — идея неплохая. Нам всё равно охранение отрабатывать. И, между нами, я давно хотел проверить, как у Зотова на объектах службу несут, а повода не было.

Гогоберидзе пожал плечами.

— В дивизию отчитаться — да, красиво. А так… — Он развёл руками. — Игра, дорогой. Прямо у тираспольских евреев ставки делай.

И вот тут я закинул.

— Товарищ начальник особого отдела, вы подумайте вот о чем… Ваше ведомство ведь тоже охраняет много важных объектов. Склады, узлы связи, элеваторы, мосты. И охрану им, между прочим, никто со стороны не проверяет — они сами себя проверяют. Мы могли бы и туда сходить. Тихо, без огласки, только с вашего ведома. И вы бы точно знали, чего стоит их бдительность на деле, а не по рапортам.

В палате стало очень тихо.

Шалва Ираклиевич внимательно на меня посмотрел и я увидел, как в его тёплых карих глазах загорается совершенно другой огонь.

Он ведь мгновенно всё сообразил. Не про бдительность — про то, что у него в руках может оказаться инструмент, о каком мечтает всякий особист: способ законно и без предупреждения проверить чужие караулы, чужие объекты и чужих начальников. И предъявить результат.

— Дорогой мой, — сказал он ласково. — А ты, оказывается, не только через голову бросать умеешь.

— Учусь понемногу, товарищ начальник особого отдела.

— Учись, учись. — Он поднялся, одёрнул гимнастёрку. — План свой напиши. Мне отдельно копию. И вот что, Николай Петрович… — Он улыбнулся. — Ты выздоравливай. Ты мне здоровый нужен.

Они ушли, а я откинулся на подушку и понял, что улыбаюсь.

Внимание: инициатива принята к рассмотрению командованием. Отношение: Гогоберидзе Ш. И. — «заинтересованность».

Открыто задание «Свои против своих»: разработать и провести цикл учений по скрытному нападению на охраняемые объекты. Награда: рост навыков взвода, репутация, доступ к объектам вне подчинения полка. Риск: средний.

Заинтересованность особиста.

Я лежал и думал, что только что своими руками сделал очень интересную вещь: превратил человека, который меня прощупывал, в человека, которому я полезен.

Это, конечно, гораздо лучше.

Ровно до того момента, пока я не перестану быть полезен.

Выписался я с утра, не дожидаясь обхода.

Соломон Маркович, поддался моему напору, но долго выговаривал мне о людях, которые не берегут единственное данное им природой здоровье, и о том, что он всё запишет в журнал, и пусть потом никто не удивляется. Я слушал, кивал и прощался. И так несколько раз.

Синяки за ночь пожелтели, спина уже не болела, голеностоп только ныл при ходьбе. Терпимо. Здоровье было все еще просевшим на единичку, но и это меня не беспокоило. Я переживал за взвод.

Его я выстроил перед казармой на плацу сразу, как выбрался от эскулапов.

Сорок человек, утренний холодок. Смотрели на меня с таким любопытством, что я почти физически ощущал, как из этих сорока голов торчат вопросы.

— Взвод, вольно. — Я прошёлся вдоль строя. — Слушать сюда. Про меня по полку ходит три версии, одна другой красивее. Чтобы вы не пересказывали друг другу глупости, рассказываю, как было на самом деле.

И рассказал.

Без прикрас и без геройства: восемьсот метров, отделился с кувырком, отсчитал три, дёрнул кольцо — и ничего не произошло. Тросик заклинило в перегнутом шланге, и перегиб этот был под чехлом, где его не видно глазом. Что дёрнул запасной, что он раскрылся, что приземлился на пашню и меня ещё метров тридцать протащило по борозде. И что жив я не потому, что храбрый, а потому, что сержант-укладчик восемь раз заставил меня найти кольцо не глядя, — и рука сама пошла куда надо, пока голова ещё соображала.

Строй молчал.

— Теперь главное. — Я остановился посередине. — Прыгать будем все. Это не обсуждается.

Шевеление. Ткач кашлянул в кулак.

— Разрешите вопрос, товарищ командир? — Гнатюк, конечно, кто же ещё. — А зачем? Мы же сапёры. Нам мосты рвать, а не с неба падать.

— Отвечаю. Где мы рвём мосты, Гнатюк?

— Так это… в тылу у противника.

— Правильно. А как мы туда попадём?

Он подумал. Прямо видно было как напряг мозг, на лбу сошлись складки.

— Ползком, товарищ командир. Ночью.

— Ползком, ночью, через боевое охранение, через посты, через проволоку и минные поля. Идет отделение, десять-двенадцать красноармейцев с грузом на себе. Двадцать килограмм на каждого. С автоматами и патронами еще больше — это половина шансов дойти. А потом обратно, с ранеными и с погоней на хвосте. — Я обвёл строй взглядом. — А можно иначе. Сесть в самолёт, лететь час и оказаться сразу там, где нужно. За двести километров. Плюс противник тебя не ждёт, потому что оттуда никто не приходит.

Пауза.

— Теперь про то, чего вы боитесь, и правильно боитесь. Первое: без подготовки не прыгает никто. Двое суток на земле минимум — трапы, подвесная система, приземление, пока ноги сами не начнут делать. Второе: прыгаем только с запасным парашютом, и я лично буду смотреть, как его укладывают и надевают. Третье, и это уже сделано: после моего случая на аэродроме введён новый порядок — перед каждой укладкой тросик протягивают через шланг рукой от начала до конца и записывают в журнал, кто проверил. То, что случилось со мной, второй раз не случится.

— А если случится? — тихо спросил кто-то из молодых.

— А если случится, — сказал я, — то ты дёрнешь второе кольцо. Как я. Потому что я тебя научу находить его не глядя. Восемь раз подряд. А потом ещё восемь.

Отношение личного состава взвода: «доверие повышено».

Я подумал рассказывать или нет про рапорт насчет системы принудительного выстреливания парашюта и фалов в самолете, но потом решил не забегать вперед. Еще неизвестно, как там все обернется.

— Вопросы?

Вопросов не было, но строй стоял уже по-другому. Я чувствовал это и без системных подсказок.

— Отлично. Тогда неприятная часть. Цыганков!

— Я!

— Выйти из строя.

Цыган вышел. Красный, глаза в землю. Он уже третий день ходил в нарядах, но с моим возвращением понимал, что главное впереди.

Я молчал секунд десять. Он от этого молчания стал ещё пунцовее.

— Что это было?

— Самовольная отлучка, товарищ командир взвода. Виноват.

— Куда ходил?

— Так это… — Он мучительно искал слова. — В предместье, товарищ командир. К одной… ну… знакомой.

По строю прошёл смешок. Я поднял руку — смешок оборвался.

— Взвод, слушать. — Я повернулся к строю. — Вы кто такие? Кто мы такие? Мы не стрелковая рота. Мы в дивизии одни такие, войска специального назначения! Если коротко, то спецназ.

Все удивленно на меня посмотрели. Теперь это слово явно пойдет в массы.

— Во всём округе таких больше нет — продолжал я — У нас автоматы, у нас снайперские винтовки. Нас на следующей неделе будут учить прыгать с парашютом. Мы, товарищи, элита Рабоче-Крестьянской Красной Армии, передний край военного дела, и в Москве про наш взвод знают по фамилиям.

Я снова повернулся к Цыганкову.

— А теперь смотри, что получается. Ты ночью, один, без оружия, идёшь через предместье. Тирасполь — приграничный город, до румын — тридцать минут на вёслах. Ты думаешь, тут нет румынской агентуры? Она тут есть, и её задача — узнать, что мы такое и чем занимаемся. И вот идёт по улице боец из секретного взвода, ночью, самовольно, то есть его никто не хватится до утра. Подарок! Мешок на голову, лодка, тот берег. И там уже спокойно, не торопясь, у тебя спрашивают: а что у вас за взвод, а что вам привезли, а зачем ваш командир на аэродром ездит.

— Товарищ командир! — Цыганков вскинул голову, и в глазах у него было настоящее оскорблённое достоинство. — Да я умру, но тайну не выдам! Хоть режьте на полоски!

— Дверью яйца прищемят — всё расскажешь, — сказал я. — И про взвод, и про автоматы, и про меня, и про свою молдаванку заодно. Все рассказывают, Цыганков. Вопрос только в том, на какой минуте.

Цыган открыл рот и закрыл.

Строй молчал совсем по-другому — так молчат, когда доходит.

Наказать его надо было. И надо было наказать так, чтобы, во-первых, дошло до всех, во-вторых, он не выпал из боевой подготовки — он у меня в снайперской паре и в списке на прыжки, — и в-третьих, чтобы это не превратилось в унижение, после которого человек ломается.

Три требования сразу. Я задумался.

— Тим. Способы наказания за нарушение дисциплины в армии.

— Справка обзорная. Стоимость — два трудодня. Подтвердите.

— Подтверждаю.

Списано: 2 трудодня. Остаток: 38.

Справка. Дисциплинарные взыскания и практика их применения.

Уставные (Дисциплинарный устав РККА): замечание; выговор, в том числе перед строем; назначение вне очереди в наряд по службе (до пяти нарядов); арест простой или строгий с содержанием на гауптвахте; понижение в должности; для младшего комсостава — лишение звания. Для сверхсрочнослужащих дополнительно: задержка присвоения звания, увольнение.

Практикуемые сверх устава (не закреплены, применяются командирами по усмотрению):

Работы. Назначение на наиболее тяжёлые и грязные работы части: выгребные ямы, чистка конюшен, кухня — картофель на всё подразделение, погрузка угля, разбор и подноска строительного камня.

Строевая. Одиночное хождение строевым шагом на плацу вне занятий, сдача строевого приёма командиру до полного исполнения.

Зачёты. Сдача обязанностей дневального, часового, устава караульной службы лично командиру, дословно, до положительного результата, в личное время.

Ношение груза. Постоянное ношение вещевого мешка с грузом (камень, кирпич, песок) в течение установленного срока, не снимая, включая часы занятий.

Упражнения в противогазе. Проведение теоретических занятий, чтение уставов вслух в противогазе.

Ритуальные. Применяются в частях с крепким коллективом: погребение окурка со строевыми почестями при нарушении правил курения; ношение изготовленного из дерева увеличенного изображения предмета, послужившего причиной нарушения.

Коллективные. Выполнение физических упражнений всем подразделением при бездействии нарушителя, наблюдающего со стороны.

Примечание. Коллективные меры наиболее действенны, поскольку взыскание производит не командир, а сослуживцы, однако при частом применении ведут к травле нарушителя и разрушают подразделение изнутри.

Я прочёл и мысленно присвистнул.

Похороны окурка с почестями — это, конечно, шедевр, и я даже пожалел, что Цыганков попался не на курении. Взвод бы запомнил это на всю жизнь.

Коллективное — отпадает. Заставить сорок человек отжиматься, пока Цыган стоит и смотрит, — способ действенный, но у меня во взводе бывший беспризорник, которого и так недолюбливают половина крестьянских ребят. Мне его не в изгои надо превратить, а в снайпера.

Противогаз — тоже мимо. Их применение, занятия в них — это важный этап обучения. Не надо превращать все в фарс.

Оставалось простое.

Я огляделся и увидел то, что искал. У торца казармы лежала куча бутового камня — привезли ещё зимой на замощение дорожки, да так и бросили до тепла.

— Дневальный! Вещмешок сюда.

Мешок принесли. Я подошёл к куче и стал сам выбирать камни — не торопясь, приподнимая, взвешивая на руке, откладывая. Взвод следил в полной тишине.

Отобрал четыре. Уложил в мешок, затянул, поднял, прикинул на вес. Прибавил пятый. Ещё раз прикинул.

Пудика полтора вышло. Не покалечит, но и не забудешь.

— Цыганков. Держи.

Он взял, надел на плечи.

— Носить сутки. Не снимая. На занятиях, на построении, в столовой, в наряде. Снять можно на ночь и на физподготовку. Через сутки принесёшь мне и доложишь.

— Есть носить сутки! — Цыган приободрился: он ждал худшего. Вот наивный… Его ждут тяжелые испытания.

— Это ещё не всё. Сегодня в двадцать один ноль-ноль явишься ко мне и сдашь наизусть обязанности часового. Дословно. Не сдашь — придёшь завтра. И послезавтра.

— Есть…

— И последнее. — Я подошёл к нему вплотную. — Ты у меня в снайперской паре и в списке на прыжки. Если ещё раз уйдёшь ночью один — я тебя из обоих списков вычеркну, а может вообще переведу в другой взвод. Понял?

Вот тут он побледнел по-настоящему.

— Понял, товарищ командир.

— В строй.

Цыганков: Отношение: «преданность».

После развода я засел за план учений.

Писал час, Вербицкий переписывал начисто — он к тому времени очухался от горла и был счастлив, что снова при деле. Вышло четыре страницы: задача, состав сторон, район, порядок обозначения условного поражения, обязанности посредников, критерии оценки, меры безопасности. Отдельным пунктом — холостые патроны и запрет на любые действия, могущие повлечь травму: снятие часового обозначать касанием деревянного муляжа ножа, никаких долгих драк. Не удалось быстро завалить караульного, все, проиграли.

С Зотовым договорился в тот же день, поймав его на укрепрайоне.

Комбат идею проглотил мгновенно.

— Отделение дам, — сказал он, вытирая руки ветошью. — И не просто отделение, а своих, сапёрных, из тех, что доты и строили. Они там каждый камень знают. — Он усмехнулся. — Вот и поглядим, Ковалёв, чья возьмёт. Только уговор: я в посредники.

— Вместе с командиром полка?

— А как же. Мне свой объект проверить — прямой интерес. У меня комиссия. Если твои орлы к доту подойдут незамеченными — я это в акт впишу и подпорчу кое-кому настроение. А если не подойдут — так и запишем, что охранение поставлено грамотно. Я везде в выигрыше!

Умный мужик, ничего не скажешь…

Тренироваться мы начали на следующее утро.

Схема была простая: одно отделение изображает караул при доте, второе подбирается и нападает. Потом меняются. Так весь день, до одури.

Для начала выбрали пустой недостроенный дот на дальнем фланге, который Зотов нам отдал в полное распоряжение.

Караульные выставляли три поста, ходили по маршруту, окликали. Нападающие уходили за полкилометра и возвращались — по складкам местности, по промоине, вдоль кустарника, ползком по мокрой мартовской пашне. Ножи изображали короткие палки, обмотанные тряпкой: коснулся спины или горла — часовой снят. Заорал раньше, чем коснулись, — атака сорвана.

Первые попытки были смешные.

Второе отделение поднялось и пошло почти в рост, полагая, что раз далеко, то не видно. Их окликнули за триста метров. Третье отделение полезло по промоине правильно, но всем скопом, и последние трое так гремели снаряжением, что часовой их услышал, не видя.

Разбирали ошибки на месте. Как ползти по мокрому — не на карачках, а тянуться, перекатываться змеей. Как переваливать гребень — не через верх, а сбоку. Что демаскирует: движение, блеск, звук, силуэт на фоне неба, и что самое опасное — это когда человек поднимает голову посмотреть.

К обеду начало получаться.

Лучше всех работало первое отделение — у Селивёрстова. Оно и понятно: там больше всего старослужащих, да и он сам был охотник, он к земле относился как к своему хозяйству. Его люди подобрались к доту на двадцать метров и сняли обоих часовых, а караульные так и не поняли, откуда взялись.

Гнатюк, у которого молодые ребята, злился и требовал переигровки. Переиграли. Он подобрался ближе, но нашумел на последних шагах, и его отделение «погибло» под условным пулемётным огнём.

А вечером мы вышли на ночную тренировку.

Это было совсем другое дело.

У дота развели два костра — по вводной, охранение обозначает своё присутствие и обогревается, а заодно проверяем, как костёр помогает и мешает. Помогает он, как выяснилось, только тем, кто подкрадывается: часовой, посидевший у огня, минут двадцать потом слеп, как крот, а сам был виден за версту.

Я пошёл со вторым отделением сам. Размялся, активировал «Тихий шаг».

Спина отзывалась на каждое движение, голеностоп ныл, и первые двести метров я думал, что зря полез. Потом втянулся.

Мокрая земля под животом, холод, запах прошлогодней травы и глины. Ползёшь, замираешь, слушаешь. Часовой ходит по маршруту — восемнадцать шагов туда, восемнадцать обратно, я считал. На дальнем краю маршрута он оказывается спиной, и в этот момент можно двигаться четыре секунды. Потом замереть.

Восемнадцать шагов. Четыре секунды. Ещё восемнадцать.

Полтора часа на четыреста метров.

Последние двадцать я прошёл в тот момент, когда часовой закурил, отвернувшись от ветра, и огонёк спички съел ему остатки зрения. Тронул палкой между лопаток.

— Готов.

Он подпрыгнул так, что чуть не выронил винтовку.

— Товарищ командир⁈ Да откуда ж вы…

— Оттуда, — сказал я, показывая рукой в темноту. — Из-за той промоины. Ты меня раз шесть мог заметить, если бы не садился к огню.

Мы закончили в третьем часу ночи. Взвод возвращался в казарму мокрый, грязный, замёрзший и — я это слышал по голосам — довольный собой.

А мне система выдала итог уже на койке.

Проведены практические занятия по маскировке и скрытному сближению (дневные и ночные).

Навык «Тихий шаг»: 1 → 2. Открыто: движение в темноте по счёту маршрута часового.

Навык «Полевая фортификация»: 1 → 2. Открыто: оценка охраняемого объекта с точки зрения нападающего.

Навык «Наставник»: усилен.

Взвод: маскировка и скрытное передвижение — начальный уровень освоен всеми, первое отделение — уверенный уровень.

Здоровье: 7 из 9 (нагрузка на повреждённые ткани). Рекомендуется покой.

Увы, покой, нам только снится…

Ночь для учений была почти идеальная.

К вечеру натянуло облачность — низкую, ровную, без единого разрыва, — и небо стало не чёрным, а мутно-серым, как немытое стекло. Ни луны, ни звёзд. Днём подтаяло, к ночи прихватило морозцем, и верхняя корка пашни держала, а под ней всё ещё чавкала грязь. Дуло с северо-востока, метра три-четыре в секунду — то есть шум с той стороны сносило к нам, а наш к ним не доносило. Считай, подарок.

Людей я отбирал два дня.

Не по отделениям, а лучших. Второго шанса произвести первое впечатление на Олейникова и Ко у меня не будет. В итоге получилось девять красноармейцев. Их я разбил на тройки, во главе поставил Селиверстова и Ткача. Одно возглавил сам.

Еще раз проиграли роли. Кто на какой караул выходит, кто условно убивает, кто вяжет… Специально сделали кляпы на веревках. Дабы в темноте и суете не придумывать ничего на ходу. Свёрнутая валиком тряпка, к ней тесёмка, чтобы обвязать вокруг головы. Ткач, глядя на это, спросил, не разбойники ли мы часом. Я сказал, что разбойники, только советские и очень элитные.

Зотов сработал на пятерку, даже с плюсом.

Гарнизон дота — своё сапёрное отделение, десять человек — он поставил туда за двое суток и предупредил ровно так, как договорились: нападение будет на этой неделе, ночью, дату не знает. И в тот же вечер, часов в шесть, лично приехал и заменил им боевые патроны на холостые, объяснив про учения.

А сам вместе с Олейниковым и Гогоберидзе уехал в соседний дот, наблюдать. Ведь что такое социализм? Это учет и контроль. Второе важнее первого.

Вышли мы из расположения. Пять километров по бездорожью, в обход дорог, с полной выкладкой. Дабы усилить впечатление и прокачать спайку внутри взвода, велел набить вещмешки камнями, как у Цыгана. Который тоже шел с нами, посеревший и уставший. Сам взял рацию — надо приучать штаб, что она со мной всегда на выходе — да еще ППД с патронами. Тяжело! Но зато пока иду — улучшу себе показатели силы. А может и скорость заодно.

Шли молча, с передовым охранением, все как положено.

Ноги проваливаются сквозь корку, вытаскиваешь её вместе с двумя кило глины на подошве, через сотню шагов ноги весят по пуду. Полынь цепляет за штанины. В темноте не видно ни ямы, ни борозды.

Уложились в сорок минут, замаскировались недалеко от линии дотов. Я послал тестовую радиограмму в штаб — Мэлу тоже надо учиться, пасти группу на выходе…

Дальше начиналась работа.

Дот сидел на небольшом холме, серый бетонный лоб с тремя амбразурами, глядящими на реку и по бокам. Вокруг метров на двести всё выкошено и вычищено — сектор обстрела. А вот сзади поленились, заросшая промоина, да еще полоса кустарника идет.

И два костра.

Один у входа, второй слева. Возле ближнего сидели двое караульных, и я минут двадцать смотрел на них в бинокль, лёжа в промоине. Потом поразглядывал дальний — еще пара. Наконец, был и третий пост, пеший. Одни из красноармейцев курсировал вокруг дота. Явно подготовились. Вооружены обычными Мосинками, штыков нет. Зотов постарался?

Потом я уставился на ближайший дот справа. Увидел в амбразуре горящую папиросу. Нда… начальство не спит, но и маскироваться не видит смысла тоже.

Тут мне вспомнилось насчет отблика снайперского прицела на солнце. И бинокля наблюдателя, второго номера. Надо будет вдолбить в головы снайперам эту особенность, чтобы не спалились. Ну и про курение на выходе тоже рассказать. Демаскрируешься папироской — убиваешь все отделение.

Наблюдал я час. Дал посмотреть руководителям троек.

За этот час стало ясно всё. Пять человек в охранении: двое у входа, двое у левого костра, один — самый серьёзный — ходит по маршруту вокруг сооружения, тридцать два шага. Остальные пятеро спят внутри, дверь притворена, но не заперта.

Часовые у костров были слепые, как кроты, зря они огонь зажгли. Тот, что ходил, — зрячий, но и он раз в три обхода останавливался у огня погреть руки.

Я отполз назад и распределил.

Первая тройка, Селивёрстова, — на левых, через кустарник. Вторая, Ткача, — на костёр у входа, по промоине. Третья, моя, взять ходячего, когда он будет скрыт дотом.

Сигнал: крик ночной птицы. Кричать Ткачу — у него, как выяснилось на репетициях, получалось лучше всех, глухо и по-настоящему, а не как обычно кричат в кино.

— Всем на местах быть в два тридцать, — прошептал я. — Крик один. По крику — все сразу. Не по одному, а разом, иначе первый же заоравший поднимет остальных. Кляпы наготове. Ткач — если твой дёрнется, держи крепко, но не души, как прошлый раз на тренировке.

— Тащ командир, ну сколько раз вы еще будете вспоминать тот раз…

— Столько, сколько надо. Бурак отправился к Соломон Марковичу, ты ему чуть шею на сломал!

Расползлись.

Следующие сорок минут были самые длинные в моей жизни после падения с восьмисот метров.

Мокрая земля под животом. Холод, который начинается со стоп и медленно поднимается вверх. Полынь под ладонью. Двадцать два шага туда — четыре секунды движения — замереть. Двадцать два обратно.

Один раз ходячий остановился и стал смотреть в мою сторону — просто так, без причины, — и я лежал, вжавшись щекой в грязь, и считал про себя, и на счёте «сорок» он повернулся и пошёл дальше.

В два тридцать я был в восьми шагах от его маршрута, за кучей вынутого грунта. Двое из 2-го отделения позади меня. Тоже вжавшиеся в землю.

Время!

Из темноты справа поплыл негромкий двусложный крик — тоскливый, сиплый, совершенно птичий.

И всё случилось разом.

Я взял своего в тот момент, когда он был ко мне спиной на дальнем конце маршрута: три быстрых шага, левой рукой через рот, правой — деревянный муляж ножа под ухо и одновременно подсечка, чтобы он потерял опору. Он рванулся один раз, сильно — здоровый попался, — и обмяк, когда понял, что держат намертво — подоспела моя тройка и его схватили за ноги. Я успел только шепнуть ему в ухо:

— Тихо, учения! Ты условно убит.

Один из бойцов сунул ему кляп в рот и обвязал тесёмкой.

Слева, у левого костра, что-то коротко звякнуло и стихло — Селивёрстов чисто сработал.

Справа, у входа, вышло грубее: один из часовых успел мыкнуть, и мык этот, как мне показалось, разнёсся на всю округу. Но Ткач навалился сверху, и все звуки тут же оборвались.

Пять красноармейцев, десять секунд. Ни одного выстрела, ни одного громкого крика.

Я приподнялся и осмотрелся.

Часовые лежали связанные, с кляпами, на своих местах. Костёр у входа и слева продолжал гореть как ни в чём не бывало. Из дота не доносилось ни звука.

— Гнатюк, заряды.

Работали как учили. Я сам повесил взрывпакет на дверь — не на створку, а на петли, потому что вышибать надо там, поджог шнур. Ткач тоже самое сделал с одной из амбразур.

Я поднял руку, мы бодро отошли назад. Отсчитал.

И два взрывпакета хлопнули почти одновременно — резко, зло, на всю ночную степь.

Условное поражение объекта: дверь, амбразура. Сооружение поражено. Повышен уровень «Подрывное дело»: 2 — 3

Внутри мгновенно заорали.

Заорали, загремели, ударилась о бетон опрокинутая табуретка, кто-то потребовал винтовку. Дверь я держал приоткрытой ровно настолько, насколько нужно, — и когда за ней послышался топот, сунул в щель дымовую шашку и отскочил.

— Граната!

Шашка зашипела.

Из дота они посыпались через полминуты — кашляющие, полуодетые, со слезящимися глазами, один босиком, — и попадали прямо в руки моим людям. Обезоружили их без всякого сопротивления: во-первых, темно, во-вторых, дым, в-третьих, человек, который только что спал, а теперь задыхается, воевать не способен вообще.

Пятеро. Всё.

— Стой! Стой, свои! Учения! — заорал я во весь голос уже больше для начальства в соседнем доте. — Оружие на землю, всем стоять на месте!

И тогда стало тихо.

Только костёр потрескивал, шипела догорающая шашка, кашлял босой боец да где-то за спиной у меня Ткач тяжело дышал.

Судьи пришли через семь минут — от соседнего дота с фонариками.

Первым был Гогоберидзе, с папиросой в зубах. Это он курил за амбразурой! За ним Олейников, потом Зотов.

Шалва Ираклиевич обвёл фонарём картину: связанные часовые с кляпами, пятеро кашляющих у входа, взвод при оружии, дымящаяся дверь, чёрное пятно на бронезаслонке.

И расхохотался.

— Ай, молодца! — Он хлопнул меня по плечу так, что я качнулся. — Ай, дорогой! Мы же сидели вон там, в амбразуру смотрели, специально смотрели, знали, что вы придёте! И ничего не видели! Совсем ничего! Огонь горит, часовой ходит, всё как надо — и вдруг бах!

— Десять секунд, — сказал я. — От сигнала до последнего.

— Поздравляю! — одобрил особист. — Я напишу начальству. Обязательно напишу, подробно, с хронометражом. Это надо повторить, Николай Петрович. Обязательно повторить, и не один раз, и не только здесь. Понимаешь, о чём я?

Понимал я прекрасно.

Олейников молчал дольше всех. Прошёлся, посветил фонариком на дверь, на заряд, на петли, хмыкнул. Потом сказал:

— Молодцы. Честно скажу — не верил. Думал, шумнёте на подходе и всё. — Он повернулся к Зотову. — Запиши: нападение проведено скрытно, охранение снято полностью, объект условно уничтожен. Гарнизон сопротивления оказать не успел.

Комбат саперов тоже все обошел, снял кляпы со своих людей.

Посветил, присел у двери, потрогал пальцем то место, где стоял заряд. Потом выпрямился.

— На петли ставил?

— На петли.

— Правильно, — сказал он мрачно. — Створку не вышибешь, а петли вырвешь. Сколько у тебя по расчету на железную дверь?

— Полкило тола

— Правильно, этого с запасом хватит.

Потом Зотов сказал пару ласковых своим красноармейцам. И это комбат ни разу не повысил голос, говорил он минут пять и что за эти пять минут разобрал по косточкам всё: и костры на открытом месте, и часового, который греет руки вместо того, чтобы нести службу, и притворённую дверь, и то, что ни один из десяти человек не додумался выставить пост не там, где положено по схеме, а там, откуда действительно подойдут.

— А главное вот что, — закончил он. — Вам стыдно, но вы живы. А румын или немец возьмёт вас ножом, и стыдно вам уже не будет никогда. Всё. Разойтись, привести себя в порядок.

Босой боец пошёл искать сапоги.

Мы возвращались уже засветло, и я всю дорогу разбирал в голове ошибки — свои. У меня не было запасного плана вообще. Повезло.

Плюс я слишком долго наблюдал. Час — это много. Можно на рассвет угодить.

Система выдала еще, когда мы уже подходили к казармам.

Задание «Свои против своих». Этап 1 выполнен: проведено учение по скрытному нападению на охраняемый объект. Результат: полный успех, потерь нет, объект условно уничтожен.

Начислено: 25 трудодней.

Навык «Тихий шаг»: 2 → 3. Открыто: работа в составе группы, координация по сигналу.

Навык «Наставник»: 2 → 3. Открыто: подготовка малых групп специального назначения.

Репутация: командование полка +2, особый отдел +2, сапёрный батальон +1.

Взвод: боевое слаживание — «хорошо» → «отлично» (ударная группа).

Личный состав ударной группы:

Селивёрстов — «Тихий шаг» 2 → 3, достигнут уровень 9.

Гнатюк — «Подрывное дело» 3 → 4.

Ткач — «Рукопашный бой» 1 → 2, достигнут уровень 6.

Цыганков — «Тихий шаг» 2 → 3, достигнут уровень 7.

Гриценко — «Стрелковая подготовка» 2 → 3, «Тихий шаг» 0 → 1.

Открыто: этап 2 — учение на объекте вне подчинения полка.

Кошелёк: 63 трудодня.

Я шёл по раскисшей дороге и улыбался как дурак.

Шестьдесят три трудодня. Гуляем!

Следующий день всем участвовавшим в учениях я дал отоспаться. Остальных Фомин погнал на стрельбище осваивать ППД и снайперки — сам вызвался гонять бойцов, я даже не требовал.

Лёг спать и я. Заслужил, кажется. Тем более здоровье просело, надо все вернуть.

Но выспаться мне не дали.

Часа через два в углу зрения знакомо звякнуло, и я вынырнул из сна мгновенно, как от выстрела.

Письмо!

Сердце ударило куда-то в горло. Три недели тишины, три тикета с номерами — и вот.

Я сел на койке, вытер лицо ладонью, открыл конвертик.

Общество с ограниченной ответственностью «Скайнет». Юридический департамент. Отдел по работе с обращениями участников программы бета-тестирования.

Уважаемый участник программы бета-тестирования!

По результатам рассмотрения Ваших обращений (регистрационные номера БТ-0047/1, БТ-0047/2, БТ-0047/3) сообщаем следующее.

6. Обращения, поступающие непосредственно от Вас, к рассмотрению по существу не принимаются и приобщаются к материалам дела в качестве технической информации.

С уважением,

Юридический департамент ООО «Скайнет»

Я перечитал это дважды.

Потом ещё раз.

Потом сказал вслух, в пустую комнату, длинное и совершенно нецензурное.

Не порождает… Юридически значимых последствий. Приобщаются в качестве технической информации. Долбанные крючкотворы!

Технической, мать вашу, информации….

То есть я — техническая информация. Я сижу тут, дышу, командую сорока живыми людьми, общаюсь с товарищем Сталиным через ключ Морзе, у меня спина в синяках и на счету куча трудодней — а там, в чистеньком офисе с кондиционером, сидит юрист и пишет, что моё волеизъявление не является волеизъявлением. И хорошо бы еще если он сам это пишет, а не ии…

Я — овощ. Юридически я теперь овощ.

Живой, разумный, пишущий грамотные письма недееспособный, чьи письма подшивают в дело как «техническую информацию». Прекрасно. Просто прекрасно.

Я встал, походил по комнате босиком, наступил на что-то, выругался ещё раз.

И начал соображать.

Соображалось плохо, потому что внутри всё колотилось, но кое-что доходило.

Первое. Мама подала в суд. Значит, есть деньги на юриста, или адвокат взялся за процент от будущего взыскания. А он тут может быть немалый.

Второе, от чего я даже остановился посреди комнаты. Ей предложили мировую. Без признания вины, то есть деньги молча, тихо, подпись и разошлись. И она отказалась.

Я стоял и чувствовал, как у меня щиплет в носу, и это было совсем некстати.

Третье. Уголовное дело ещё не возбуждено. Проверка идёт, объяснения даны, журналы изъяты… Знаем мы такие подходцы, все решается совсем на другом уровне и другими людьми.

И четвёртое, самое паршивое.

Признание меня недееспособным выгодно им.

Пока я — субъект, я могу требовать, писать, свидетельствовать, объяснять, что со мной происходит и что я в сознании. Как только я — объект под опекой, всё, что от меня исходит, превращается в «техническую информацию». Со мной больше не спорят. Обо мне договариваются в суде.

И договариваться будут с уставшей, опустошенной женщиной, у которой больное сердце и диабет. Противостоять ей будет команда корпоративных юристов. Годами. Пока она не сломается и не подпишет то, что подсунут.

А подсунуть могут разное. В том числе бумагу о прекращении поддержки. Опекун ведь имеет право решать вопросы лечения. А еще отключения от капсулы жизнеобеспечения… Думать об этом не хотелось совсем. Мама будет за меня биться до конца!

Я сел обратно на койку.

— Тим.

— Слушаю.

— Ответ на письмо. Диктую.

— Готов записывать.

И я продиктовал. Долго, зло, дважды переделывая начало, потому что первые два варианта состояли в основном из слов, которые в деловой переписке не употребляются.

В юридический департамент ООО «Скайнет».

От участника программы бета-тестирования, сессия BT-0047, Ефремова А.

Ваше уведомление получено и прочитано мной лично.

Обращаю внимание на очевидное: если бы я был неспособен к волеизъявлению, я не смог бы прочитать Ваше письмо, понять его содержание и составить настоящий ответ. Вы утверждаете, что моя переписка не порождает юридически значимых последствий. При этом Вы её мне направляете!

Заявляю следующее.

Первое. Я нахожусь в полном сознании, ориентирован во времени, месте и собственной личности, сохраняю память, речь, счёт и способность к рассуждению. Сохранность интеллекта подтверждается самим фактом ведения мною переписки на протяжении семи недель. Требую зафиксировать это документально и приобщить к материалам процессуальной проверки — не как «техническую информацию», а как объяснение потерпевшего.

Второе. Требую предоставить мне возможность быть опрошенным дознавателем через доступный мне канал связи. Я являюсь единственным очевидцем обстоятельств инцидента, находившимся внутри системы в момент его наступления. Отказ в опросе очевидца при наличии технической возможности связи считаю сокрытием доказательств.

Третье. Требую предоставить мне заключение судебно-психиатрической экспертизы, на основании которого решается вопрос о моей дееспособности. Требую сообщить, был ли эксперт проинформирован о наличии со мной устойчивого двустороннего канала связи и было ли содержание моих обращений предоставлено эксперту для исследования. Если не было — заявляю, что экспертиза проведена с существенным нарушением и подлежит оспариванию.

Четвёртое. Требую немедленно организовать мою переписку с законным представителем Ефремовой Т. Н. и обеспечить передачу ей моих сообщений в неизменном виде. Лишая меня связи с единственным лицом, уполномоченным принимать решения о моём лечении и моей жизни, вы лишаете её возможности узнать мою волю. Последствия любого решения, принятого без учёта моей воли при технической возможности её выяснить, будут поставлены в вину Обществу.

Пятое. Требую сообщить, по каким основаниям отстранён куратор сессии Аркадий Петрович и является ли он фигурантом служебной проверки в связи с моим случаем. Довожу до сведения, что он надлежащим образом предупредил меня о рисках до подписания договора, и я готов подтвердить это в любой форме, в какой моё подтверждение согласятся принять.

Ефремов Алексей, сессия BT-0047.

— Отправить.

Сообщение отправлено. Присвоен регистрационный номер БТ-0047/4.

Ещё один тикет в копилку. Если есть ад, то каждый котел с серой должен сопровождаться отдельным тикетом.

Я лёг обратно, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок.

За стеной кто-то из вернувшихся с учений всхрапнул, за окном орал ротный старшина, где-то далеко били в железку — обед, что ли, уже.

А в голове крутилась одна-единственная фраза, и она мне очень не нравилась.

Скорость времени — один к четырём.

Пока суд рассмотрит дело по существу — пока экспертиза, пока заседания, пока отложат, пока перенесут, — там пройдёт год. А здесь, стало быть, четыре.

Здесь будет тридцать девятый… Ох!

В дверь постучали, когда я уже заснул. Что такое невезет и как с этим бороться…

— Не спишь?

Олейников зашёл, не дожидаясь ответа, — по-хозяйски, как и полагается человеку, для которого в этом городке нет запертых дверей. Я поднялся с койки, но он махнул рукой: лежи. Но я все-таки встал и принялся одеваться.

Комполка встал посреди комнаты и огляделся.

Смотреть было особо не на что. Койка с панцирной сеткой. Стол, два стула. Гвоздь в стене, на гвозде шинель. Чемодан под кроватью. И два окна на плац, занавешенные тем, что нашлось при вселении, — выцветшая ситцевая тряпица неопределённого цвета, местами штопаная.

— Голо тут у тебя, — заключил Олейников. — Ты тут уже месяц живёшь, а как будто вчера заехал. Занавески вон, гляди, ещё от Скворцова остались.

— У семейных побогаче будет, — согласился я вяло.

— У семейных жёны. — Он подошёл к окну, потрогал занавеску двумя пальцами и брезгливо отпустил. — А тебе бы хоть в хозчасть сходить, попросить. Дадут ведь. Ты у нас теперь фигура, тебе не откажут.

Я пожал плечами.

Олейников сел на стул верхом, положил руки на спинку и посмотрел на меня внимательно.

— Ты чего грустный такой?

— Не спится, товарищ командир полка. Устал что-то.

— Ага. — Он покивал. — Загонял ты себя. И взвод загонял. Всё тебе надо: автоматы, снайперки, прыжки эти твои, теперь вот учения ночные. Знаешь, сколько лет я служу? Семнадцать. И я тебе так скажу: командир, который жжёт себя без остатка, сгорает к третьему году, и остаётся от него зола и характер скверный. Не вздумай пить! Сопьешься.

— Результат-то есть.

— Есть, — согласился он неожиданно легко. — Есть результат, за тем и пришёл. Доложил я в дивизию об учениях. Подробно, рапортом, с приложением схемы. Григоренко доволен, я по голосу слышал. Гуляев твой копию рапорта в Разведупр отправит, я с ним договорился, чтобы все красиво.

Он усмехнулся.

— Шалва, между прочим, тоже пишет. Свои бумажки. Так что о вашем ночном художестве узнают сразу по двум линиям, и по обеим — хорошее.

— Спасибо, товарищ командир полка.

— Дальше. — Олейников поднял палец. — Орден тебе не дадут, не мечтай. За учения награды не дают, за учения дают выговоры, когда плохо, и молчат, когда хорошо. А вот к почётной грамоте наркомата я тебя представлю. И взвод отмечу.

Я, видимо, скривился, потому что он тут же нахмурился.

— Ты не криви морду. Грамота — это вроде как бесполезная бумага, да. Но бумага ложится в личное дело. И через три года, когда будут решать, кого двигать, а кого держать, кто-то раскроет твоё дело и увидит: грамота наркомата, другое какое поощрение. Плюсик набежал, понимаешь?

Я мысленно покосился в угол зрения — по привычке.

Система молчала.

Ни строчки. Ни «получено достижение», ни «репутация повышена», ни даже завалящего трудодня. То есть в игровом смысле грамота наркомата не стоила ровно ничего.

Ну да, плюсик в личное дело.

Хотя, если подумать, система как раз честнее Олейникова: бумага, которая сработает через три года, для человека, которому надо продержаться до сорок первого, — это, мягко говоря, вложение с отдалённой отдачей.

— Спасибо. Правда спасибо, товарищ командир полка.

— Да что ты заладил — спасибо, спасибо. — Олейников прищурился. — Нет, ты объясни: чего кислый-то? Учения хорошо прошли, начальство хвалит, взвод на тебя молится. Другой бы петухом ходил.

Что я мог ему сказать?

Что полтора часа назад мне сообщили, что я юридически не человек? Что каждая моя написанная строчка в системе теперь — «техническая информация»?

— Немного переведу дух, товарищ командир, соберусь — сказал я — Обещаю вам.

Лицо у Олейникова сразу изменилось, стало проще и человечнее.

Он побарабанил пальцами по спинке стула.

А потом вдруг ухмыльнулся — широко, хитро, совсем не по-начальственному.

— Слушай, Ковалёв. А может, тебе увольнительную дать? В Одессу, а? Подружка твоя, художник-декоратор, — она как, настроение поднять способна?

— Способна, — сказал я честно. — Очень буду благодарен, товарищ командир полка.

— Ну так и не сиди тут, как сыч в дупле! — Олейников хлопнул ладонью по спинке стула и поднялся. — Зайди в штаб к Плахову, скажи, что я дал добро. Трое суток тебе от меня. За учения. Взвод сдашь Фомину, он справится, он у тебя мужик толковый.

— Есть трое суток. Спасибо!

— И это… — Он уже в дверях обернулся. — Занавески у неё попроси. Она ж по тканям мастерица, декоратор! Ей это раз плюнуть. А то смотреть на твоё окно тошно.

Дверь закрылась.

Я посидел ещё немного, глядя на выцветшую тряпицу образца тридцать второго года.

Трое суток.

А жизнь то налаживается. По крайней мере, та её часть, где я пока ещё числился живым человеком.

В Одессе я по укоренившейся уже привычке сначала пошёл в штаб дивизии. Гуляева нашёл в его комнате двенадцать, и выглядел он паршиво. Круги под глазами — прямо панда, на столе три стакана с недопитым чаем разной степени остывания и судя по цвету высокой крепости, пепельница полная. Усы обвисли.

— Ковалёв. — Он поднял голову. — Ты откуда?

— В увольнении, товарищ командир. Заехал доложиться.

— Опять доложиться. — Гуляев потёр глаза кулаками, как ребёнок. — Ну садись, докладывайся. Выглядишь, как-будто не выспался.

— Так учения же…

Мне стало его жалко.

Человек тянул отдел за арестованного начальника, третий месяц ходил врио без приказа, жена уехала с зубным врачом в Винницу, а теперь ещё, судя по столу, работал ночами. И ни одна живая душа, я подозреваю, за последний месяц не спросила его, как он.

— Товарищ командир, а вы сами-то спите?

— Что? — Он уставился на меня. — Ты чего это?

— Ничего. Вид у вас нехороший.

— Вид, — проворчал Гуляев. — Ты за собой смотри, у тебя вид тоже не как у именинника. — Но было видно, что ему приятно. — Ладно. Раз пришёл — пойдём со мной. Есть дело.

Он поднялся, запер стол, сейф, взял ключи.

— Куда идем?

— В секретку.

Пока шли по коридору, он говорил — отрывисто, глядя вперёд:

— Ты, Ковалёв, авторитет себе, считай, сделал. В полку тобой довольны, Олейников про тебя два раза в неделю поминает. В дивизии знают и ценят. Учения твои ночные наверх ушли по трём линиям сразу.

— По трём?

— Полк, особый отдел и мы — Он покосился на меня. — Смотри, высоко взлетел, больно падать будет.

Секретка была маленькая, без окон, с железной дверью и решёткой на форточке под потолком. Пожилая женщина в нарукавниках приняла у Гуляева требование, ушла в глубину между стеллажами и вернулась с опечатанным пакетом.

Он расписался в двух журналах. Я в одном. Женщина ушла, плотно прикрыв дверь.

— Садись.

Гуляев вскрыл пакет, вынул сложенную в несколько раз карту и развернул её на столе, придавив углы чернильницей и пресс-папье.

Румыния.

Она лежала передо мной вся — от Прута до Карпат и от Черновиц до Дуная, — исчерченная, испятнанная, с наклеенными кое-где кусочками кальки с пояснениями. И по всей этой карте были расставлены значки: кружки, треугольники, квадраты, и возле каждого — номер и мелкая надпись писарским почерком.

— Изучай — сказал Гуляев. — Первоочередные цели в случае начала войны.

Я вчитался.

Плоешти. Жирный, обведённый дважды, с целым созвездием мелких значков вокруг: нефтеперегонные заводы, резервуарные парки, насосные станции. И от Плоешти в разные стороны — тонкие линии с номерами: нефтепроводы. На Бухарест, на Джурджу к Дунаю, на Кымпину.

Констанца. Порт, нефтеналивные причалы, склады.

Дальше на запад — Решица. Металлургия и оружейное производство, обведено красным.

Копша-Микэ, химия.

Железные дороги: линия от Бухареста на север, к Плоешти и дальше в горы; линия Бендеры — Галац вдоль нашей границы; узлы в Яссах, в Галаце, в Черновцах. Мосты через Прут, через Серет, большой мост через Дунай у Черноводы. Возле каждого моста — треугольник с номером. Я сверился с калькой — первоочередная цель, даже важнее Плоешти.

И совсем близко к нам, вдоль Днестра, россыпь мелких значков: переправы, паромы, склады, казармы приграничных частей. Это все второстепенное.

Я смотрел на эту карту, и мне пришла в голову одна идея.

И одновременно, не двигая губами, позвал:

— Тим. Можешь это сохранить?

— Уточните запрос.

— Карту. Всю, как она есть, со значками и надписями. Мне нужно, чтобы я мог посмотреть её потом.

— Фиксация визуальной информации доступна. Стоимость — один трудодень за операцию. Качество соответствует остроте вашего зрения в момент фиксации. Подтвердите.

Один трудодень. За карту, которую мне сейчас свернут и унесут в железный шкаф.

— Подтверждаю. Снимай.

Списано: 1 трудодень. Остаток: 62. Изображение сохранено в разделе «Материалы».

Ну надо же… И ни одна сука на инструктаже не обмолвилась, что в игре есть скриншоты! А еще папка «Материалы», которая появилась рядом с кошельком. В ней же лежали все ранее купленные справки.

— Тим, какие еще недокументированные особенности игры существуют?

— Не обладаю нужной информацией, конкретизируйте запрос.

— Можно ли вести видеофиксацию зрением?

— Нет.

— А запись звука?

— Нет. Вы можете включить ваши пожелания в отчет бэта-тестера.

Я захотел выматериться за такое оскорбление, но смысл ругаться с Тимом? Он же ничего не знает про то, как я сейчас лежу овощем в капсуле vr-игры.

Ладно, и скриншот уже это хорошо. Как говорится, на безрыбье и рак рыба.

Стоп, Ковалёв. Не радуйся. Ты только что, считай, сфотографировал секретную карту в помещении секретной части, при начальнике разведотдела. И если бы у тебя в руках был «Кодак», а не игровой интерфейс в голове, за это полагалась бы стенка без долгих разговоров. Надо быть в форме! Я тут хожу по минному полю, а респауна нет.

Я невольно оглянулся. Гуляев зевал, прикрыв рот кулаком.

Ладно. Раз пошла такая пьянка.

— Тим. Румыния. Что она из себя представляет к будущей войне: армия, промышленность, чем именно и в каком объёме поможет Германии. И конкретно — какое значение имеет Плоешти. Сделать выводы о возможности уничтожения.

— Справка специальная, уровень: подробный, с экономической частью. Стоимость — одиннадцать трудодней. Подтвердите.

Денех жалко.

Я подумал секунды три. Передо мной лежала карта, которую через десять минут унесут, а через шесть лет по этим кружочкам придётся работать всерьёз. А справочка останется лежать в «Материалах».

— Подтверждаю.

Списано: 11 трудодней. Остаток: 51.

Справка. Королевство Румыния как военно-экономический фактор.

Нефть. Основной район добычи — долины рек Прахова, Дымбовица, Яломица и Теляжен; на него приходится более девяноста восьми процентов румынской нефти. Центр — Плоешти, вокруг которого сосредоточено около семнадцати нефтеперегонных заводов, резервуарные парки, насосные станции. От Плоешти отходят нефтепроводы и продуктопроводы на Бухарест, Кымпину, Бэйкой и на дунайский порт Джурджу. Вывоз морем — через Констанцу.

Добыча в текущем десятилетии растёт и к концу тридцатых достигнет более шести миллионов тонн в год. Разведанные запасы ограничены — порядка шестидесяти миллионов тонн, все в одном районе.

Значение для будущего противника. Германия не имеет собственной нефти. Её потребность покрывается импортом и производством синтетического горючего из угля, каковое дорого и не даёт высокооктанового авиационного бензина в потребных количествах. Румынская нефть становится основным внешним источником: к началу войны на Востоке доля румынских поставок в германском топливном балансе — определяющая, больше двух третей. Плоешти обеспечивает горючим танковые и авиационные соединения противника.

Уязвимость. Вся добыча и переработка сосредоточены на площади порядка сорока на сорок километров. Резервуарные парки и перегонные установки поражаются малыми зарядами и зажигательными средствами; восстановление скважин и колонн занимает месяцы. Прецедент имеется: в 1916 году британская инженерная группа при отступлении вывела район из строя, уничтожив вышки, оборудование и около восьмисот тысяч тонн запасов; нефтепромыслы горели неделями.

Прочая промышленность, работающая на войну. Металлургический и оружейный центр в Решице (сталь, орудия, боеприпасы). Химическое производство в Копша-Микэ. Угольный бассейн Петрошани. Судостроение и порты Галац, Брэила, Констанца.

Сельское хозяйство. Румыния — крупный экспортёр зерна; в военное время поставки хлеба, кукурузы и растительного масла в Германию приобретают то же значение, что и нефть. Главная цель — бункеры и резервуары масла в портах.

Армия. Многочисленна, но слабо оснащена: артиллерия устаревших систем, авиация смешанного иностранного производства, бронетанковые силы незначительны, командный состав низкого качества, снабжение неудовлетворительное. Как самостоятельный противник опасности не представляет. Как союзник сильной державы — обеспечивает численность и, главное, ресурсы.

Позиция и союзы. В настоящее время Румыния ориентирована на Францию, состоит в Малой Антанте и Балканской Антанте. По мере ослабления французского влияния переориентация на Германию неизбежна; она произойдёт постепенно, экономическим путём — через торговые соглашения о поставках нефти и зерна в обмен на вооружение — и завершится политически к концу десятилетия.

Прогноз. В будущей войне Румыния выступит на стороне Германии и предоставит: территорию для развёртывания, нефть, хлеб и войска. Театр военных действий, включающий Бессарабию и нижнее течение Днестра, станет одним из первых.

Я дочитал и невольно посмотрел на карту другими глазами.

Вот он, кружочек с номером двадцать три.

Сорок на сорок километров. Семнадцать заводов, резервуарные парки, насосные, трубы на Джурджу и Кымпину. Всё в одном месте, всё горит, всё восстанавливается месяцами. И через шесть лет от этого пятачка будет зависеть, сколько километров пройдут немецкие танковые дивизии на Москву и сколько часов пролетают их самолёты.

Один раз это уже проделали. В шестнадцатом году англичане пришли и сожгли — вышки, установки, восемьсот тысяч тонн в резервуарах.

Значит, и сейчас можно.

Ладно, не забываем про осторожность, не будем изображать из себя супермена.

— Какой в этом смысл? — спросил я наконец. — Товарищ командир, я командир взвода. Мой предел — тридцать километров от границы, если очень повезёт с погодой, то пятьдесят. Плоешти — это шестьсот километров. Как я туда попаду?

— Никак, — сказал Гуляев спокойно.

— Тогда зачем?

— Приказали ознакомить — я ознакомил. — Он постучал пальцем по журналу. — Вот тут распишись, внизу карты.

Я поставил автограф, пожал плечами. Армейская бюрократия.

Гуляев вздохнул и сел напротив, отодвинув пресс-папье.

— Ладно. Объясню, как сам понимаю, а понимаю я, может, и неправильно.

Он положил ладонь на карту.

— Вот эти цели кто-то составлял. Годами, по крупицам: агентура, тайная съемка, справочники, газеты, торговцы, моряки. И это всё лежит в папке, а папка лежит в сейфе. И в тот день, когда начнётся, эту папку откроют и станут раздавать задачи. Кому что достанется — никто заранее не знает. Может, и правда авиации. Может, флоту. А может, окажется, что до какого-то из этих номеров дотянуться можно только группой, которую туда высадят.

— С самолёта! — сказал я.

— Инициатива имеет инициатора. — Гуляев усмехнулся уголком рта. — Вот и получается, Ковалёв, что человек, который умеет ходить ночью и рвать мосты, может понадобиться не там, где ему удобно, а там, где будет нужно. И в тот день у тебя не будет двух месяцев на изучение обстановки. У тебя будет ночь. Поэтому составить общее представление, заранее, это важно. Это, считай, твоя учеба.

Я покивал, начальник разведотдела свернул карту, начал упаковывать ее обратно в пакет.

— Когда в угрожаемый период тебе выдадут цель и задачу, а ты уже будешь в курсе дела. Не с нуля начнёшь. Понял? Тем более мы планируем к карте сделать специальное досье. Схема расположения румынских частей по Пруту и по Бессарабии — какой полк где стоит, где казармы, где склады, где посадочные площадки. Описание театра военных действий — вот это тебе нужнее всего: дороги и какие они в распутицу, мосты и что под ними, броды, характер грунтов по сезонам, ёмкость железнодорожных узлов, где можно провести колонну, а где не пройдёт и телега.

— Это, товарищ командир, ценнее карты, — сказал я честно.

— Ещё бы. Карта тебе скажет, что взрывать. А описание — как туда дойти и как оттуда уйти. — Гуляев поднял палец вверх, пошло самое важное — Дальше: сводки по пограничной обстановке. Нарушения, задержания, перебежчики, как ведёт себя румынская погранохрана, где у них слабое место, где контрабандисты плавают через реку и почему именно там. Дальше — фотокарточки на лица: офицеры их погранохраны на нашем участке, кто пьёт, кто в долгах, кто с кем связан на нашем берегу. Может даже какой агентурой с нами поделится НКВД…

В этом месте начальник разведотдела тяжело вздохнул.

Он помолчал и вдруг устало махнул рукой в сторону стеллажей.

— Только вот что я тебе скажу, Ковалёв. Всё, что я сейчас перечислил, — это как должно быть. А как есть — сам видишь.

— Не вижу, товарищ командир.

— Зашиваюсь, работать некому. — Гуляев потёр лицо ладонями. — У меня по штату отдел. Знаешь, сколько людей работает? Я, писарь и один переводчик, который с румынского переводит со словарём.

— А остальные?

— А остальных нет. — Он сказал это ровно. — Начальника отдела взяли в январе, ты знаешь. А на прошлой неделе арестовали ещё двоих. По его же делу.

Я молчал.

— Один был у меня по погранучастку, шесть лет на этом направлении сидел, всю ту сторону знал по фамилиям. При обыске, все его материалы изъяли. Представляешь? Второй — молодой совсем, картограф, он как раз описание театра и вёл.

— И что теперь?

— А ничего. Пишу запросы, чтобы прислали людей. Мне отвечают, что вопрос рассматривается. — Он усмехнулся одними усами, без глаз. — Вот так, Ковалёв. Досье будет. Обязательно будет, я его составлю. Вопрос когда…

Я задумался над тем, как помочь Гуляеву. Может с правым берегом Днестра? Надо наладить связь с начальником местной погранзаставы. Он многое знает про румын.

У проходной я стоял без десяти шесть — с букетом и коробкой, перевязанной шпагатом. Чувствовал себя полным идиотом. Ибо на меня пялились примерно все. Выходящие рабочие, актеры и актрисы, даже «вратарь», тот самый дедок, вышел покурить, дал мне много ценных советов.

Начал он с того, что цветы — дело хорошее, но нарциссы, между прочим, покойницкий цветок, и вообще всё, что пахнет сильно, к добру не ведёт. На мой вопрос, что же тогда дарить, ответил: ничего не дарить, а копить, потому что цветы завянут, а деньги останутся. Тут же, впрочем, оговорился, что жёнам всё равно надо дарить, иначе они делаются нервные.

Дальше выяснилось, что торт я купил зря — не потому, что дорого, а потому, что это сразу задаёт планку. Раз принёс торт от Фанкони, то во второй раз меньше нести уже неудобно, а в третий и подавно, и так человек и разоряется. Правильно, по его мнению, начинать с малого: принести, например, кулёк семечек. Тогда всё, что будет потом, идёт в рост, и барышня всю жизнь считает тебя щедрым.

Я чуть ли не перекрестился, когда он докурил и свалил обратно на проходную. Иначе бы мы дошли до советов по половой жизни и деторождению.

Букет достался тяжело. Подснежники в этот раз не годились — второй раз одно и то же дарить нельзя, это я понимал. На Привозе бабки предлагали фиалку и вербу, но верба — это как-то к Пасхе, а фиалка в кулаке выглядела жалко. Спас меня цветочник на Пушкинской, старик с зелёной тележкой, у которого нашлись гиацинты в горшочках, из теплицы, и три штуки нарциссов, привезённых, по его словам, аж из Крыма. Их я и взял.

А торт — это была отдельная история.

За сладостями меня направил тот же цветочник, узнав, что я иду к барышне. Сказал: молодой человек, если вы всерьёз, идите к Фанкони. Ведь лучше в Одессе нет.

Кафе Фанкони на Екатерининской я нашёл по запаху — сначала кофе, потом ваниль. Внутри было чисто, светло и совершенно не по-советски: мраморные столики, зеркала, официантки в белых передниках. Публика сидела разная — командиры, инженеры, две дамы в шляпках, и все ели пирожные с таким сосредоточенным лицом, с каким едят люди, для которых это редкость.

За стеклом витрины лежало такое, чего я тут увидеть не ожидал вовсе: эклеры, корзиночки с кремом, миндальные пирожные, ромовые бабы. И торты.

— Что порекомендуете? — спросил я продавщицу.

— Смотря куда и кому, — деловито ответила она.

— К девушке. И к её матери.

— К матери, — повторила она с уважением. — Тогда бисквитный с орехом и кремом. Вон тот, с розочками. Мать оценит розочки, а девушка — крем.

Стоил он двенадцать рублей.

Двенадцать. Обед в столовой стоил семьдесят копеек, три пирожка — рубль. За этот торт можно было кормить бойца полторы недели. Я тяжело вздохнул:

— Заворачивайте.

Продавщица уложила его в картонную коробку, перевязала шпагатом с петелькой для пальцев — и с этой коробкой я и стоял теперь у входа в кинофабрику, поглядывая на часы.

В шесть ноль пять из проходной повалила толпа. И спустя еще две минуты появилась Зоя. Комбинезона на ней не было. Не было и белильных разводов на руках, и косынки, и вообще ничего от той девчонки, которая три недели назад говорила с трибуны под кумачом.

Она была в тёмно-синем платье с белым отложным воротничком — из тех, что шьют дома по выкройке из журнала и надевают раз в месяц. Поверх — жакет, тоже синий, чуть не по погоде: явно вышла в нём не потому, что тепло, а потому, что красиво. Волосы, обычно взъерошенные, лежали ровно и блестели, и было видно, что над ними работали. Губы подкрашены — чуть-чуть, аккуратно. Туфли вместо рабочих ботинок. Светлые чулки. В руке маленькая сумочка, которую она держала не как вещь, а как непривычный трофей.

И только руки её выдавали: под ногтями правой руки темнела не отмывшаяся краска.

Она собиралась. Готовилась, стояла перед зеркалом, что-то переделывала, наверное, дважды меняла воротничок — и всё это ради того, чтобы выйти из проходной в шесть ноль семь и притвориться, будто она так каждый день ходит.

От этого у меня как-то нехорошо ёкнуло под рёбрами. Не сладко, а именно нехорошо: человек старался, а я тут стою под чужой фамилией, бета-тестер-неудачник.

Вылетела, увидела меня, всплеснула руками и побежала через двор, размахивая сумочкой, и уже на бегу закричала:

— Коля! А меня повысили!

Она врезалась в меня, чуть не сбив с ног вместе с тортом, и я успел только поднять коробку повыше.

Зоя Тихославская. Уровень 7. Роль: художник-декоратор. Отношение: влюблённость.

Я на секунду завис на этой плашке.

Седьмой уровень. У Довбни, командира стрелковой роты, — седьмой. У Мэла на узле связи — шестой. То есть двадцатилетняя девчонка сравнялась вровень с ротным командиром!

А вторая строчка была ещё интереснее.

Отношение: влюблённость. Прямым текстом, без всяких «доверие» и «расположение».

Я не знал, радоваться мне или пугаться. Прямо киберпанк наяву. Видишь репу с близкими людьми. Поссорился? Дебаф от любимого… Помирился? Получи ачивку. Стремно.

— Сильно повысили?

— Старший декоратор! — Она отступила на шаг, сияя. — Приказ сегодня вывесили. У меня теперь оклад двести двадцать вместо ста семидесяти, представляешь? И своя бригада, четыре человека. Правда, из них двое — Петька с Мишкой, они меня знают с двадцать девятого года и слушаться не будут, но приказ есть приказ! Ой. Это мне?

— Тебе.

Она взяла нарциссы, сунула в них нос, зажмурилась.

— Крымские, да? Я по запаху чую. Коля, ты на мне разоришься.

— Ага, банкротом стану.

— А это что в коробке?

— Это к чаю.

— Торт? — Она попыталась заглянуть под крышку, я коробку отвёл. — Ладно, ладно, потом. Пойдём, а то мама с семи ждёт и уже небось три раза стол перестелила.

И мы пошли.

Точнее, пошёл я, а Зоя, взяв меня под руку, летела и болтала без умолку, и это был поток, который остановить не смог бы, наверное, никто.

Про то, что фанерный самолёт на грузовик к празднику уже готов и стоит в цеху, и что у него отваливается хвост, и что Емельянов предлагал прибить хвост наглухо, а она приделала растяжки, и теперь хвост держится, но качается, и это даже лучше — будто летит.

Про то, что на фабрику приезжал кто-то из Киева и ходил по павильонам с блокнотом, и все страшно нервничали, а он в итоге только спросил, почему у них так много расходуется гвоздей.

Худяков — тот самый, что делал хату, — уходит на другую картину, а его декорации остаются ей, и это значит, что она теперь отвечает за целый объект, а не за печку.

Про то, что у соседки по коммуналке, тёти Пёси, окотилась кошка, шесть штук, и она раздаёт их всему двору с таким видом, будто оказывает большую услугу, и что одного, рыжего, Зоя чуть было не взяла, но мама сказала: только через мой труп. Заслышав имя соседки, я вспомнил, что оно мне знакомо. Мама очень любила сериал Ликвидация с Машковым и Маковецким — регулярно его пересматривала. Там тоже была такая толстая одесситка тетя Пёся, мать странноватого толстячка Эмика. Надеюсь, разрабы не перенесли все это в игру?

Дальше Зоя выдала прямо жизненный план. Про то, что в мае они всей фабрикой поедут на маёвку в Люстдорф, на берег, и что она возьмёт меня с собой, если начальство даст увольнительную.

Я слушал и молчал, мое участие в этом монологе не требовалось.

Потом всё-таки вставил:

— А тот моряк не беспокоил больше?

— Гришка? А, этот. Нет, что ты. В рейсе, наверное. Их же на полгода отправляют.

— Ясно.

— А вот кто тебя точно побеспокоит, — сказала Зоя, покосившись на меня, — так это моя мама.

— Чем же?

— Тем, что она обязательно спросит, какие у тебя намерения. — Она произнесла это с материнской интонацией, важно. — На-ме-ре-ния. Сто процентов спросит, я её знаю. И готовься к вопросам про оклад, положенные выплаты военным…

Вот оно.

Я шёл, держал коробку с двенадцатирублёвым тортом и очень старался не сбиться с шага.

Потому что вопрос о намерениях был простой, а ответить на него я не мог примерно никак.

Какие у меня планы в отношении Зои? Самые прекрасные. Я хочу приходить сюда каждую неделю, слушать про хвост фанерного самолёта и про кошку тёти Пёси, и чтобы это никогда не кончалось. Хочу проводить время с Тихославской сколько, сколько получится. И даже больше. Но жениться?!?

У меня в удостоверении чужая фамилия! И человек, чьё имя я ношу, лежит на дне реки под Житомиром — это если не всплыл и не найден, а настоящий Иван Синелобов числится в розыске за убийство двух сотрудников НКВД. Между прочим не кот нассал.

Если я женюсь на Зое, то впишу девушку в свою липовую биографию. И в тот день, когда меня возьмут — а взять могут в любой день, я это понял ещё в поезде, — её арестуют следом. Как ЧСИРовку. И даже не спросят, знала она или нет: жена врага народа — это реальность данная нам в ощущениях.

И самое главное. Через шесть лет здесь будет война, и Одесса окажется в осаде, а потом под румынами. И я знаю это, а она нет. Устраивать тут семейное гнездышко? Спасибо, но нет.

— Самые серьёзные, — твердо сказал я.

Получилось так себе.

Зоя посмотрела на меня искоса, и в глазах у неё запрыгали чёртики.

— Ну-ну.

— Что «ну-ну»?

— Ничего. — Она взяла меня под руку. — Да не нервничай ты так! Мама сейчас добрая.

— С чего бы?

— Она у следователя была.

Зоя сказала это буднично, и я не сразу понял, о чём речь.

— У какого следователя?

— По папиному делу. — Она чуть сбавила шаг. — Я тебе рассказывала, он из бывших, его выслали в Печору зимой. И он же больной, Коля, с империалистической весь израненный, у него осколок в лёгком и нога не гнётся.

— И что следователь?

— Мама заявление написала. В Особое совещание при НКВД. Чтобы статус сняли — по состоянию здоровья. Ей раньше и подавать не советовали, говорили, бесполезно, а тут… — Она пожала плечами. — Тут она пришла, а следователь ей говорит: подавайте. Говорит, спустили новые указания. Велено пересматривать по каждому делу отдельно, а не оптом, и по больным особо. Дескать, бывшим, чсировцам и лишенцам послабление вышло, особенно, если их берет на поруки какой-нибудь трудовой коллектив или из наркомата кто-то ручается. Папа в пароходстве служил, там обещали сделать бумагу. Следователь маме сам бланк дал и подсказал, как писать.

Я остановился посреди улицы.

— Что? — обернулась Зоя.

— Ничего. Камешек в сапоге.

Я нагнулся, стянул сапог, потряс его — камешка там, разумеется, не было, — и в это время в углу зрения проступило:

Задание «Голос из тени». Зафиксировано косвенное подтверждение результата.

Изменение в мире: в органы внутренних дел направлены новые указания о порядке рассмотрения дел врагов народа и их семей; введено требование индивидуального рассмотрения с учётом состояния здоровья и характера вины.

Соответствие содержанию переданных вами сведений: частичное.

Начислено: 30 трудодней.

Получена особенность «Отложенное действие»: вы наблюдаете последствия своих решений в жизни посторонних людей, не имея возможности доказать связь.

Внимание: подтверждение является косвенным. Причинно-следственная связь не является однозначной.

Кошелёк: 81 трудодень.

Я стоял, натягивая сапог, и у меня звенело в ушах.

Я отстучал это ключом Сталину и вот, получите, распишитесь, начали откатывать с репрессиями. Прислушались ко мне в Кремле?

Ладно, трудодней насыпали и за это спасибо!

— Коля, ты чего замер? Пойдём, мама уже ждет! Небось, вся извелась.

— Иду. Может ей тоже надо было цветы купить?

— Ой, ладно, не изображай из себя столичного кавалера. В коробке же торт?

— Да, фирменный Фанкони.

— Ты чудо! Мама тебя полюбит. Она обожает розочки сверху торта Фанкони!

До Молдаванки мы дошли за полчаса, я почти сразу опознал уже знакомый дом буквой П с галереями внутри и двором-колодцем. Только теперь заметил больше деталей. В наличии была водозаборная колонка, на веревках сушилось многочисленное белье. Большей частью женское. За столом мужики забивали козла в домино. Ну и подпивали. Я увидел внизу, у ножек початую бутылку водки, рюмки на столе.

Во дворе на табуретке сидела громадная женщина в халате и чистила рыбу.

— Зоечка! — крикнула она, не переставая чистить. — А это шо за красавец?

— Это ко мне, тётя Пёся.

Ну хоть не стукачка тетя Ада… И то хорошо. Как они тут живут, когда все на виду?

— Ой, я вижу, шо к тебе, я не слепая! — Тётя Пёся оглядела меня, коробку и нарциссы с профессиональной оценкой антиквара. — С тортом. Мадам Тихославская, вы меня слышите? К вам идут с Фанкони! Это же какой кардебалет!

Ничего себе у нее глаз-алмаз! По коробке без надписей опознала торт!

— Мадам Каплан! Мадам Каплан, я извиняюсь, вы помните того командирчика, шо Гришку через себя кинул? Так он вернулся! И с тортом! Представляете?

Где-то наверху скрипнуло окно.

— Маман спит! Прошу потише

— Тётя Пёся, ну зачем на весь двор… — возмутилась Зоя

— А как надо? Шёпотом? — искренне удивилась соседка. — Деточка, у нас двор, тут шёпотом только покойникам говорят, и то не всем. — Она снова повернулась ко мне. — Молодой человек, а как вас звать?

— Николай.

— Николай. Хорошее имя, простое. — Она вытерла руки о фартук. — И вы, Николай, военный?

— Военный.

— Это я вижу, я не совсем ещё… — Она пошевелила пальцами. — А в каком вы чине?

— Командир взвода, — сказал я.

Тётя Пёся посмотрела на меня с сочувствием.

— Взвода. — Она произнесла это так, как произносят диагноз. — А взвод — это сколько людей?

— Сорок.

— Сорок человек. — Пауза. — Зоечка, ты слышишь? Всего сорок.

— Тётя Пёся!

— А шо я такого сказала? Я ничего не сказала, я только спросила! — Женщина всплеснула руками, чуть не уронив нож в таз. — Николай, вы не обижайтесь, просто у нас на Ришельевской живёт Фима Гринберг, так он тоже военный, и он руководит… как это… полком!

— Полк — это тысяча человек, — сказал я.

— Тысяча! — торжествующе подтвердила тётя Пёся. — Вы слышите разницу? Он тысячей, а вы сорока.

— Тётя Пёся, он молодой ещё! — не выдержала Зоя. Она покраснела так, что это было заметно в темном дворе — Только приехал с учебы в Москве!

— О! Столица это совсем другое дело — теперь тетка смотрела на меня уважительно.

— Ладно, ладно, идите, — сжалилась тётя Пёся, возвращаясь к рыбе. — Не буду вам мешать. Только, Николай, я вам скажу одну вещь, и вы её запомните: Ядвига Каземировна — женщина строгая. Очень. Так вы там не рассказывайте про сорок человек, вы лучше расскажите про столицу и оклад.

— Тётя Пёся!!

— Молчу, молчу.

В парадной было темно, пахло кошками и керосином, и в углу тускло белели почтовые ящики с теми самыми замочками «одно название». Те самые, в которых любит копаться тётя Ада.

— Прости, — прошептала Зоя, не оборачиваясь. — Пёся… она хорошая на самом деле. Просто шумная.

— Да мне понравилось.

— Правда?

— Правда.

Мы стали подниматься. Ступеньки были щербатые, чугунные перила холодные, где-то наверху капало.

— Ты про маму так и не рассказала. Все про аэроплан, да про Худякова…

— Просто не хотела пугать — Зоя остановилась на площадке второго этажа, оглянулась вниз, в темноту, неловко мне улыбнулась.

— Все так серьезно?

— Она врач. Хирург.

Я не сразу нашёлся.

— В смысле — работала врачом?

— В смысле военный врач, — повторила Зоя с нажимом. — Мама закончила Женский медицинский институт в Петербурге, в двенадцатом году. Их там было мало, женщин-то, на весь курс несколько человек. И она сразу пошла в хирургию, хотя её отговаривали и говорили, что это не для дам.

Она пошла дальше по ступенькам, и голос стал глуше.

— А в четырнадцатом война, и она поехала на фронт. Сама поехала, добровольно. Сначала в полевой госпиталь, Юго-Западный фронт, потом Румынский. Она про это почти не рассказывает, только иногда проговорится, когда настойки выпьет. Однажды сказала: за одну ночь после атаки — двадцать восемь операций. Одна. Ассистент был фельдшер, который до войны коров лечил.

Я молчал. А что тут сказать? Военный врач профессия явно не для женщин. А это значит у маман Зои — железные яйца. Должны быть!

— К семнадцатому году она была начальником хирургического отделения госпиталя. Понимаешь? Женщина. В двадцать девять лет. У неё в подчинении были мужчины вдвое старше и они её слушались, потому что она была лучше всех.

— А отец?

— А отец — её раненый, — сказала Зоя, и я услышал по голосу, что она улыбается. — Осколок в лёгком, шестнадцатый год. Его привезли уже почти готового, и все сказали — не жилец. А она сказала — жилец. И три часа его собирала, там еще другие раны были, переломы. Он потом рассказывал, что первое, что увидел, когда очнулся, — это её злое лицо, и она ему сказала: «Не смейте умирать, поручик, я на вас полночи потратила».

— И он не посмел.

— Не посмел. — Зоя фыркнула. — Через два года расписались.

Мы поднялись на третий этаж. Она остановилась перед дверью, но стучать не спешила.

— А потом всё кончилось, — сказала она уже совсем тихо. — В двадцать восьмом папу забрали, и её из больницы попросили. Сказали: сами понимаете, жена такого-то. И всё.

— И что она теперь?

— Счетоводом. — Зоя тяжело вздохнула — В конторе «Заготзерно». Считает мешки.

Она помолчала. А я покачал головой. Да, такой хирург должен по конференциям не вылезать, передавать опыт, а не мешки считать.

— Она, конечно, лечит. Весь двор к ней ходит, и соседний тоже. Бесплатно. У тёти Пёси зять руку распорол по локоть, так мама его на нашем столе зашила, при керосинке, и он теперь этой рукой работает. Роды принимала раза три. Мальчишке с четвёртого этажа аппендицит вырезала прямо тут, потому что до больницы бы не довезли, а фельдшер сказал — колики, не возьму, в скоропомощной карете помрет, мне отвечать.

— И ей за это ничего не было?

— Пока нет. — Зоя пожала плечами. — Приходил участковый, беседовал. Но у него у самого спина больная, мама ему банки ставит.

Она взялась за дверную ручку и вдруг посмотрела на меня в упор.

— Так что ты имей в виду. Она не строгая, она просто разучилась быть другой. Восемь лет молчать, писать письма через комендатуру и считать мешки — от этого, знаешь, характер портится.

— Понял.

— И ещё, Коля.

— Что?

— Она сразу увидит, если ты врёшь, — сказала Зоя очень спокойно. — Она четыре года смотрела людям в глаза и решала, кого на стол первым, кого вторым, а кого уже не надо. Такое просто так не проходит.

Зоя сунула ключ, открыла дверь.

А я стоял на площадке третьего этажа с коробкой от Фанкони на пальце и очень отчётливо понимал, что сейчас войду в комнату к человеку, который умеет отличать живых от мёртвых по одному взгляду. Ну и ладно, ну и пусть! Прокачаю Интеллект.

Внутри оказалась классическая коммуналка, с длинным коридором заставленным велосипедами, бидонами и еще черт те чем. Запах, конечно, тоже впечатлял. Жареный лук, рыба, хлорка… А еще снова веревки с влажным бельем. Оно тут вообще высыхает?

Мы прошли по коридору, Зоя распахнула серую дверь.

Комната была одна.

Метров восемнадцать, с высоким потолком и одним окном во двор.

Обстановка — бедная до аскетизма. Две кровати, разделённые ширмой из выцветшего ситца. Накрытый на 3 персоны стол под скатертью, четыре стула, из которых два разные. Шкаф с зеркалом, треснувшим в углу. Этажерка с книгами, плюс керосинка на подоконнике. На стенах — ни ковра, ни фотографий, только вырезанная из журнала репродукция в самодельной рамке. Эй, а где снимок поручика?

И два предмета, которые к этой комнате не подходили совершенно.

Первый — сервиз в шкафу за стеклом. Тонкий, белый, с синим ободком и золотом по краю, чашки почти прозрачные. Такие вещи не покупают на оклад в сто семьдесят рублей. Такие вещи остаются от прежней жизни.

И второй — пианино. Мастер, судя по надписи, некто Фридрих Дидерихс. Немец?

Оно стояло у стены, занимая едва ли не четверть комнаты. Чёрное, старое, с подсвечниками по бокам и с потёртой крышкой, на которой лежала стопка нот.

Пианино в комнате, где две кровати за ширмой.

— Сейчас схожу за мамой. Она на кухне, готовит. Поставь торт на стол — Зоя взяла вазу, ушла. А я сгрузил Фанкони, снял шинель, повесил ее на крючок на двери. Пригладил прическу, оправил гимнастерку под ремнем. Волнуюсь? Ну есть немножко…

— Мама, это Николай, — сказала Зоя, открывая дверь…

Я резко повернулся. Невысокая, прямая, худая. Седые волосы забраны туго, без единой выбившейся пряди. Тёмное платье, наглухо, с брошкой у горла. Лицо усталое, но не расплывшееся, а сухое, с чёткими скулами — и очень знакомое, потому что это было Зоино лицо лет через тридцать. Однозначное фамильное сходство!

Руки она держала перед собой, сложив пальцы, и по этим рукам сразу было видно всё: работали они много и не по хозяйству. Кисти как у Зои — тонкие, сильные, с чуть искривлёнными, выпирающими суставами.

— Тихославская Ядвига Казимировна, — представилась она.

И я, осторожно пожимая её сухую ладонь, посмотрел выше.

Тихославская Ядвига Казимировна. Уровень 21, врач-хирург, отношение настороженное.

Двадцать один.

Да… Это будет посильнее Фауста Гетте.

Двадцать один — это больше, чем у Гогоберидзе с его особым отделом. Это уровень человека, который стоит наравне с начальником разведотдела дивизии и заметно выше комбата Зотова.

Женщина в перешитом платье, в комнате на восемнадцать метров, с сервизом за стеклом и пианино у стены.

— Здравствуйте, — сказал я. — Ковалёв Николай Петрович. Краском Кировского полка.

— Это который в Тирасполе стоит?

Мы прошли за стол, сели. Зоя волновалась сильнее меня, все-время поправляла подол платья. Ничего так ее мать выстроила. Живчик пропал, остался птенчик, что смотрит в рот матери.

— Да, тот самый.

— Раньше он назывался попроще, 152-й полк. Таких номерных в дивизии было через одного.

— Отметило начальство — пожал плечами я — За отличную службу.

— А, ну да… Кто там сейчас полковником? Олейников?

Ничего она себе подкованная. Хотя если работала в военном госпитале, через нее многие прошли.

— Нету полковников, командиры

— Это у вас нету…

— Да, он

— И все мается радикулитом?

Ну о врачебной тайне тут не слышали, понятно.

— Я не уверен, что…

— Ладно, Николай, не будем об этом. А кто военврачом в полку? Соломон?

— Смотрю, вы всех знаете.

— Моня у меня в госпитале начинал, как не знать его… — Она чуть шевельнула бровью. — Зоя, стол.

Это было сказано таким тоном, что дочь вскочила прежде, чем прозвучало сказуемое.

Дальше пару минут я сидел под изучающим взглядом, а Зоя бегала — на кухню и обратно, на кухню и обратно, через длинный коридор с бидонами и велосипедами, и каждый раз возвращалась с чем-нибудь: миска, тарелка, кастрюлька, обёрнутая полотенцем, солонка.

Ядвига Каземировна при этом с места не сдвинулась. Она сидела, сложив руки, и коротко направляла:

— Селёдку в середину. Хлеб нарежь, не ломай. Огурцы в стеклянную, не в эту. Стаканы протри, они в пыли.

— Мама, они чистые.

— Протри.

Зоя протирала.

Я сидел и наблюдал этот театр с большим интересом. Никакой ругани, никакого повышения голоса — просто женщина обозначала, что и куда, а вокруг неё всё двигалось. Так, я подозреваю, она когда-то и оперировала: зажим, тампон, шире, ещё шире. Двадцать восемь операций за ночь, ассистент — фельдшер, лечивший коров.

Потом Ядвига Казимировна взялась за коробку.

Развязала шпагат — не разорвала, а именно развязала, аккуратно, и шпагат смотала и убрала в буфет, потому что шпагат вещь в хозяйстве нужная. Открыла. Заглянула.

И хмыкнула.

Один раз, коротко.

Я так и не понял, чего в этом хмыканье было больше — одобрения или чего-то другого. Она поставила торт на середину стола, отодвинув селёдку, посмотрела на розочки, потом на меня.

— Двенадцать рублей, — сказала она.

— Простите?

— Он стоит двенадцать рублей. — Она села напротив. — Я знаю, сколько стоит бисквитный с орехом у Фанкони, Николай. Я хожу мимо этой витрины восемнадцать лет.

Зоя за её спиной сделала мне страшные глаза.

— Ну, — сказал я, — раз в жизни можно.

— У вас какой оклад?

И прозвучало это так… уместно. Типа понять соотношение затрат и доходов.

— 275 рублей без доп.выплат

— Можно, — согласилась Ядвига Казимировна, посчитав что-то в голове. — Раз в жизни — можно.

И больше про торт не сказала ни слова.

А я сидел и думал, что за эти две минуты меня взвесили, измерили и записали в какую-то графу, и графа эта мне пока неизвестна.

Сели. Начали кушать. С ножом и вилкой я управлялся нормально, вроде не осрамился. Потом разлили чай. В те самые чашки — тонкие, с синим ободком, и когда мне подали такую, я на секунду испугался, что раздавлю её пальцами.

Разговор не шёл.

То есть шёл, но плохо. Ядвига Казимировна спрашивала — я отвечал. Кто семья? Сирота. Как кормят ли в полковой столовой? Вполне прилично. Есть ли в баня и как часто можно посещать. Всё это было вежливо, по существу и совершенно безжизненно, будто анкету заполняли.

Зоя тарахтела в паузах, пытаясь склеить куски, и от этого становилось только хуже.

Надо было ломать.

Я оглядел комнату — второй раз, уже внимательно, — и мой взгляд опять упёрся в чёрную махину у стены.

— Ядвига Каземировна, а можно нескромный вопрос?

— Смотря какой.

— Инструмент, — я кивнул на пианино. — Фридрих Дидерихс. Это ведь дореволюционная фабрика, петербургская?

Что-то в её лице сдвинулось. Едва заметно, но сдвинулось.

— Вы разбираетесь?

— Немного.

— Дидерихс, — сказала она, и голос у неё стал другим — не мягче, а живее. — Петербург, фабрика на Ямской. Одна из лучших в России, между прочим. Их кабинетные рояли брали в консерваторию. А это — пианино, девятьсот девятый год, я на нём училась.

— Оно ваше с детства?

— Оно единственное, что у меня осталось от отца.

Она сказала это ровно, без нажима, и я понял, что за этой фразой стоит очень многое — и о чем расспрашивать не надо. Это уже про дореволюционную Россию. А за нее поручик сейчас в Печоре.

— Как оно сюда попало? — спросил я вместо этого. — Такую тяжесть на третий этаж…

— Восемь человек тащили, — впервые за вечер она чуть усмехнулась. — В двадцать втором. Двое с судоремонтного, четверо биндюжников и двое соседей. Разбирать не стали, боялись повредить, тащили целиком. Развернули на площадке второго этажа, ободрали перила — Она помолчала. — Мне тогда сказали: Ядвига Каземировна, вы сумасшедшая, продайте вы эту дуру, она вам полкомнаты съест. И знаете, что я ответила?

— Что?

— Что вторую полкомнаты можно и потерпеть ради Дитриха.

Зоя за столом сидела тихо-тихо и смотрела на нас с таким выражением, будто при ней происходило что-то невозможное. Ага, сейчас мы начнем костерить советскую власть и хрустеть французской булкой.

Музыка и пианино были явно тем ключом, которым можно было открыть эту плотно закрытую «дверь» по имени Ядвига Каземировна.

Оставалось выяснить, что у меня вообще есть в загашнике.

Пока Зоя резала хлеб, я посмотрел в потолок с видом человека, размышляющего о вечном, и позвал:

— Тим. По навыку «Игра на фортепиано». Что я умею на своём уровне и что могу докупить?

— Навык «Игра на фортепиано» — базовый, без градации. Соответствует уровню любителя с четырьмя годами регулярных занятий в детстве и последующим перерывом. Доступно: чтение с листа в умеренном темпе, аккомпанемент, воспроизведение по слуху знакомых мелодий, простая импровизация в пределах трёх-четырёх тональностей.

— Негусто.

— Доступны платные улучшения. Перечислить?

— От простого к сложному, с ценами.

— Первое. «Салонный репертуар». Вальсы, романсы, популярные пьесы конца прошлого — начала текущего века. Уверенное исполнение, приемлемое для домашнего музицирования. Стоимость — четыре трудодня.

Мимо. Она такое много раз слышала и играет явно лучше.

— Второе. «Классический репертуар, начальный». Отдельные произведения Шопена, Шумана, Грига в облегчённых редакциях. Позволяет исполнить одну-две пьесы на приличном уровне. Стоимость — девять трудодней. Примечание: при слушателе с профессиональной подготовкой недостатки техники будут очевидны.

— То есть я сяду играть Шопена перед человеком, который играет Шопена много лет — у меня проблемы?

— Совершенно верно.

— Дальше.

— Третье. «Аккомпанемент и подбор». Умение подобрать на слух любую услышанную мелодию, транспонировать в удобную тональность, аккомпанировать поющему без нот. Стоимость — семь трудодней. Практическая ценность высокая, впечатление — умеренное.

Полезно на будущее, для прослушивания радио, не сейчас.

— Дальше.

— Четвёртое. «Джазовая манера исполнения». Освоение приёмов американской фортепианной школы: синкопированный ритм, свинговое смещение доли, блюзовые ступени, «шагающий бас» в левой руке, импровизация на гармоническую сетку. Включает несколько тем в стиле страйд и буги. Стоимость — двадцать два трудодня.

Я сел ровнее. Много незнакомых слов, надо выяснять.

— Подробнее.

— Манера характеризуется независимостью рук: левая ведёт непрерывный ход бас-аккорд, правая свободно импровизирует поверх. Ритм поддерживается корпусом и притопыванием ноги — исполнитель фактически заменяет собой ударную секцию. Для слушателя, воспитанного на европейской традиции, эффект неожиданный: гармонии узнаваемы, но ритмическая организация непривычна.

— Когда появился синкопированный ритм?

— В Соединённых Штатах манера сложилась в двадцатые годы. В СССР известна ограниченно: через грампластинки, иностранные радиостанции, гастроли, портовые города. Одесса — один из немногих пунктов, где такие пластинки доступны. Опознаваемость происхождения: высокая. Опознаваемость конкретных произведений: низкая, поскольку большинство исполняется в свободных импровизационных версиях.

Вот это уже интересно.

Гармонии знакомые, а звучит непривычно. Опознать невозможно, потому что каждый играет по-своему. И объяснимо: наслушался пластинок, портовый город, ресторан, знакомый моряк.

— Пятое есть?

— Пятое. «Собственная манера». Формирование индивидуального исполнительского почерка, включая сочинение и разработку собственного материала. Стоимость — сорок трудодней. Примечание: приобретение данного улучшения делает вашу игру неопознаваемой ни по репертуару, ни по школе. Возможны вопросы об источнике.

Сорок трудодней… И вопросы об источнике.

Спасибо, но не сегодня. Мне только не хватало сыграть в этой комнате что-нибудь, чего ещё не написали, и объяснять потом женщине с абсолютным слухом, чьё это.

— Тим, а четвёртое — оно как встанет? Мне же руки нужны, а не только знание партитуры.

— Улучшение затрагивает моторные навыки. Освоение приёмов происходит немедленно, свобода исполнения — в пределах вашей текущей координации. С учётом показателя «Скорость» — шесть — ограничений не предвидится.

Двадцать два трудодня. У меня восемьдесят один.

Я подумал ровно одну секунду и мысленно поморщился от собственной формулировки: покупаю впечатление на одну женщину за двадцать два трудодня, которые мог бы потратить на подготовку к войне… С другой стороны, Ядвига Казимировна профессиональный хирург с огромным опытом. Будем считать, что потраченные трудодни — это инвестиция. Вклад в нашу будущую совместную работу. Какую? Да очень простую — мне во взвод нужен инструктор по медицине. Который обучит нескольких красноармейцев в каждом отделении навыкам оказания первой медицинской помощи на поле боя. Идеально, конечно натаскать всех. Но пока начнем с малого. Я поставил себе в памяти галочку разобраться с индпакетами во взводе. Их я вообще ни у кого пока не видел. Лежат на складе?

— Подтверждаю. Четвёртое.

Списано: 22 трудодня. Остаток: 59.

Получено улучшение навыка «Игра на фортепиано»: джазовая манера исполнения. Открыто: синкопа, свинг, шагающий бас, импровизация на гармоническую сетку.

Пальцы у меня на коленях дрогнули сами — коротко, будто кто-то потянул за сухожилия, — и на секунду возникло странное ощущение: правая рука вдруг захотела лечь на воображаемую клавиатуру не так, как я привык.

— А строй держит? — спросил я, когда чай был повторно разлит по чашкам.

— У нас сыро тут — Ядвига Казимировна тяжело вздохнула — Плохо, но держит. Настройщик приходит два раза в год, старик из оперного, Мойша Абрамович. Он у меня в госпитале лежал в шестнадцатом, с колотой раной в бедро — не на фронте, между прочим, а по глупости, в трактире подрались. Он и настраивает бесплатно, третий десяток лет. Говорит: пока я жив, мадам Тихославская, вы будете играть в строе.

— А что вы играете?

— Что придётся. — Она пожала плечами. — Шопена. Он у меня лучше всего получается, хотя суставы уже не те. Немного Баха, когда нужно привести голову в порядок. И романсы, если Зоя просит.

— Мама поёт, — вставила Зоя.

— Мама не поёт, мама аккомпанирует, — отрезала Ядвига Казимировна. — Поёт у нас соседка со второго этажа, и весь дом от этого страдает.

Я засмеялся. И она посмотрела на меня уже как-то иначе.

— А вы, Николай Петрович? — спросила она вдруг. — Вы играете?

Пауза. Рисковать с новым навыком? Впрочем, трудодни потрачены.

— Играю, — сказал я. — Немного.

В комнате стало тихо.

Ядвига Казимировна очень медленно поставила чашку на блюдце — и я услышал, как фарфор коротко звякнул.

— Где вы учились? — спросила она.

— В детском доме. — Я смотрел ей прямо в глаза. — Была одна воспитательница, она учила меня и ещё нескольких ребят. Бесплатно. Потом она умерла, а я так и продолжал сам.

— Ты мне ничего не говорил! — встряла Зоя

— Не было повода.

— Военный и играет на пианино… Удивительно!

Наконец, в этой ледышке польской что-то дрогнуло.

Потом сказала:

— Допивайте чай и сыграйте нам.

Прямо захотелось вскочить и отдать честь.

— Мама! — вспыхнула Зоя. — Может, человек не хочет!

— Хочет!, — сказала Ядвига Казимировна и придвинула ко мне кусок торта. — Ешьте, Николай Петрович, мы уже в предвкушении!

Пианино открыли торжественно.

Ядвига Казимировна сама сняла с неё стопку нот и подняла крышку — двумя руками, аккуратно, протёрла клавиши куском фланели, лежавшим тут же, и отодвинула табурет.

— Прошу.

Я сел.

Клавиши были жёлтые, костяные, стёртые по краям. Педаль под ногой отозвалась мягко. Я тронул несколько клавиш наугад — инструмент откликнулся густо, чуть глуховато, но живо, и в верхнем регистре звенел так, что стало ясно: за ним ходили.

— Расстроен на четверть тона в третьей октаве, — сказала за спиной Ядвига Казимировна. — Не обращайте внимания.

— Не буду.

И я положил руки.

Начал я с малого — просто чтобы проверить, что купил.

Левая рука сама пошла вниз, взяла басовую ноту, перескочила через две октавы вверх на аккорд, вернулась вниз, снова вверх. Бас-аккорд, бас-аккорд, ровно, как метроном, — и я с изумлением почувствовал, что она делает это сама, без всякого моего участия, будто её кто-то ведёт.

Шагающий бас. И это было круто. Я с большим трудом сохранил на лице скучающее выражение.

А правая тем временем нащупывала сверху что-то простое, вальсоватое, узнаваемое. Я обернулся, увидел на лицах удивление. Ну сейчас я вам добавлю шока…

Я сместил долю.

Не туда, где её ждут, а чуть позже — на волосок, на четверть дыхания, — и мелодия вдруг поехала, закачалась, перестала маршировать и пошла вразвалку, с ленцой, будто ей некуда торопиться. Правая рука тут же нашла блюзовую ступень — ту самую грязноватую ноту между мажором и минором, которую в приличном обществе играть не полагается, — и уронила её в мелодию, как каплю чернил в воду.

За спиной кто-то вдохнул. Потом еще. Это была Зоя.

Я поймал ритм ногой. Носком сапога об половицу — раз, два, три, четыре, — и это оказалось не просто удобно, а необходимо: без притопывания вся конструкция расползалась. Я был сам себе барабанщик, сам себе контрабас и сам себе труба.

И тут меня понесло.

Я дал полный страйд — левая заходила по всей клавиатуре, прыгая через октавы так, что запястье загорелось уже через полминуты, а правая пошла импровизировать поверх, разбрасывая синкопы, срывая фразы на середине, отвечая сама себе. Темп полез вверх. Комната с её ширмой, керосинкой и сервизом за стеклом наполнилась звуком, которого в ней никогда не было: наглым, весёлым, ни на что не похожим.

Половица гудела. Чашки на столе тихо звякали в такт.

Я сыграл одну тему, соскользнул во вторую — медленную, тягучую, с ленивым переваливающимся басом. Дал ей три круга, каждый раз украшая иначе, а потом разогнал финал так, что руки почти перестали за мной успевать, и оборвал на резком аккорде.

Тишина.

Я снял ногу с педали и снова обернулся.

У Зои было такое лицо, будто при ней в комнату вошёл слон. Рот приоткрыт, глаза круглые, кусок торта на вилке так и не доехал.

А Ядвига Казимировна стояла, опершись рукой о край стола, качала головой. Звякнула система:

Отношение: Тихославская Зоя — «влюблённость» (повышена). Тихославская Ядвига Казимировна — «настороженность» → «изумление».

— Что это было? — спросила она наконец.

Голос у неё сел.

— Ну… — я пожал плечами. — Так, ничего особенного.

— Николай Петрович. — Она подошла ближе. — Не морочьте мне голову. Я слышала регтайм, я слышала синкопы. Но вы сейчас играли не регтайм. Что это?

— Это… — Я подбирал слова осторожно. — Это то, что теперь играют в Америке. Джаз называется.

— Джаз, — повторила она. — Я слышала это слово. У нас в клубе оркестр, они называют себя джазом, но они играют фокстроты.

— Ну, они не совсем виноваты. С пластинок много не разберёшь, а джаз подразумевает импровизацию.

— А вы где так научились⁈

Вот он, главный вопрос.

— С пластинок и разобрал, — сказал я. — Моряки привозят. Ну и на концерты пару раз сходил.

— К Цфасману?

Да она сама мне подсказывает!

— Да, к нему. Пианисты его оркестра много импровизируют.

— Как именно?

Я развернулся к ней на табурете. — Тут нет нот, которые надо выучить. Есть сетка — последовательность аккордов, она короткая, повторяется по кругу. А сверху ты играешь что хочешь, каждый раз новое. Хоть двадцать кругов подряд, и все разные.

Она молчала секунд пять.

— Вы хотите сказать, что вы это сейчас сочиняли?

— Ну да.

Она отошла к окну, постояла спиной, потом вернулась. Зоя тайком показала мне большой палец.

— Николай Петрович. Я тридцать лет за инструментом. Я знаю, что такое импровизация, — Бах импровизировал, у Листа была школа, это умели. Но то, что делали сейчас вы… — Она поискала слово. — У вас руки живут отдельно друг от друга. Левая ведёт железный ход, а правая при этом гуляет сама по себе и не сбивается. Удивительно!

И вдруг спросила совсем другим тоном:

— Зачем вам армия?

— То есть?

— У вас талант. Настоящий! — Она смотрела на меня в упор. — Вам двадцать пять лет. Вас возьмут в консерваторию, даже с вашими пробелами возьмут — за одну эту голову и эти руки. В Москве, в Ленинграде. Через три года вы будете играть в филармонии, а не месить грязь на полигоне. Вы понимаете, что вы делаете со своей жизнью?

Зоя за столом смотрела на меня, приоткрыв рот, и в глазах у неё было очень опасное выражение — что-то вроде «а ведь маман права».

Ага, подумал я.

В консерваторию. Три года учиться, потом филармония, гастроли, программка с фамилией. Аккурат к сорок первому году я стану приличным пианистом с бронью или без брони, а в сорок первом Одесса сядет в осаду, и потом сюда войдут румыны и немцы. И буду я, значит, играть в полковом клубе марши для оккупационного гарнизона — за паёк и за то, чтобы не расстреляли. Или не буду. Тут уж как повезёт.

Прекрасная перспектива. Спасибо, Ядвига Казимировна, жду квеста от системы.

— Не могу, — сказал я вслух — Да и не хочу.

— Почему⁈

— Потому что скоро будет война. — Я сказал это ровно, и в комнате опять стало тихо. — И на ней нужны будут совсем не пианисты.

— А кто?

— Те, кто сейчас месят грязь на военных полигонах.

Ядвига Казимировна очень долго на меня смотрела.

Она ведь знала про войну больше, чем я. Она четыре года смотрела ей в лицо через операционный стол, и никакие мои сорок восемь трудоденных справок этого не заменят.

И она не стала спорить.

Не сказала «что вы такое говорите» и не сказала «типун вам на язык». Просто медленно кивнула — раз, другой — и опустила глаза.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, Николай Петрович. Только вы играйте иногда. Не бросайте. Такое бросать — грех, а я, между прочим, женщина верующая, хотя об этом в анкете сейчас не пишут.

Отношение: Тихославская Ядвига Казимировна — «изумление» → «расположение».

— Договорились.

Она подобрала со стола две чашки, потянулась за блюдцами.

— Пойду уберусь и посуду помою.

Зоя вскочила.

— Мама, я помогу!

— Займись гостем, — сказала Ядвига Казимировна, не оборачиваясь. — Я сама.

И вышла с посудой в длинный коридор, где пахло жареным луком и хлоркой.

А мы с Зоей остались вдвоём в комнате с открытым пианино.

И я, честное слово, впервые за этот вечер выдохнул. Вроде пронесло.

Дверь за Ядвигой Казимировной закрылась, и в коридоре послышались её шаги.

Мы с Зоей посмотрели друг на друга. А потом нас магнитом потянуло друг к другу.

И через полторы секунды мы сидели рядом на её кровати за ширмой, и целовались так, будто у нас отбирали время по секундомеру.

Причём Зоя ухитрялась при этом ещё и говорить. Между поцелуями, шёпотом, торопливо:

— Коля, ты… ты чего молчал-то… ты же вообще… я думала, ты просто военный…

— Просто военный.

— Не просто! — Она отстранилась на сантиметр, посмотрела на меня совершенно шальными глазами. — Мама сказала — ты талант. Она никогда никого не хвалит, никогда, я в жизни не слышала…

— Зоенька…

— Что?

— Помолчи полминуты.

— Не могу, — сообщила она и снова полезла целоваться. — И ты такой умный, ты с ней про Дидерихса, а она аж… м-м…

Тут она наконец замолчала, потому что моя рука уже была у неё под платьем, и разговоры кончились сами собой. Попытка прорваться под панталоны не удалась, там было все плотно сжато, но даже этот невинный петтинг вызвал бурную реакцию Зои. Она задрожала, тихо ахнула.

Все это продолжалось те самые полминуты, потом резко кончилось.

— Коля! — Зоя перехватила моё запястье. — Ты с ума сошёл? Сейчас мама войдёт!

— В нашу «хату»?

Зоя фыркнула. Потом прыснула. Потом уткнулась мне в плечо и затряслась, зажимая себе рот ладонью, чтобы не заржать в голос на всю коммуналку.

— Дурак, — выговорила она наконец. — Господи, какой ты дурак.

— Зато с талантом!

— В хату… — Она вытерла глаза. — Всё, теперь это наше слово. Секретное. Скажешь при маме — я умру от стыда.

— А ты не умирай.

— Тогда не говори.

Дверь скрипнула ровно в тот момент, когда всё это стало окончательно неприличным.

Мы отскочили друг от друга с быстротой, которой позавидовал бы мой взвод на учениях. Зоя оказалась на другом конце кровати и очень внимательно рассматривала свои руки. Я обнаружил, что стою у пианино и с большим интересом изучаю стопку нот.

Ядвига Казимировна вошла, поставила на стол вымытые чашки и оглядела нас.

Красную до ушей дочь. С зацелованными губами. Меня, сосредоточенно листающего чужие ноты вверх ногами.

И усмехнулась уголком рта.

— Молоко кончилось, — сказала она. — И масло. Схожу в лавку, пока не закрыли.

Она сняла с гвоздя платок, повязала, взяла с подоконника пустой бидончик и авоську.

— Николай Петрович, проводите меня до подъезда.

Зоя побледнела. Я поймал её взгляд и подмигнул: спокойно, Маша, я Дубровский. Очень мощный Дубровский. Тот, помнится, тоже жил под чужой личиной. Причем французского препода, не кот чихнул.

Хотя сам спокоен не был ни капли. Сейчас будет сереьезный разговор — подумал я, спускаясь следом за ней по щербатым ступеням. Про намерения, про оклад, про то, что моя дочь порядочная девушка, а вы, молодой человек, извольте объясниться и определиться.

Я ошибся.

В подъезде она остановилась, посмотрела на меня.

— Николай Петрович.

— Слушаю.

— Я в вас ошиблась. Это так редко со мной случается…

Я молчал.

— Когда Зоя сказала, что придёт военный, я решила, что будет сапог. — Она говорила ровно, глядя мимо меня, в темноту лестничного пролёта. — Знаете, такой: чистенький, бодрый, с правильными речами. Про международное положение, про бдительность и про то, что надо крепить. Я таких видела достаточно, и они, в общем, не злые. Просто пустые.

— А оказалось?

— А оказалось, что вы не сапог. — Она наконец, внимательно посмотрела на меня. — И это меня, если честно, испугало гораздо больше.

— Почему?

— Потому что я знаю, что бывает с такими.

Она поправила платок.

— Мой муж… Он тоже был не сапог. Умный, читающий, с идеями. И ещё у меня был заведующий отделением в больнице, Гурвич, — он в двадцать шестом нашел наших умельцев, придумал как обходиться без импортных инструментов, и три года его носили на руках, а в тридцатом взяли. И был начальник госпиталя на румынском фронте, который в шестнадцатом году сделал у себя школу для сестёр, потому что их не хватало. Его расстреляли ещё в девятнадцатом.

Она помолчала.

— Я к чему это говорю. Наша нынешняя жизнь устроена так, что она выпалывает людей. Как сорняки на грядке. Всё, что выше уровня, всё, что заметно, всё, что делает не как велено, не ходит строем, выпалывается. Не сразу. Иногда через десять лет. Но почти всегда.

— И вы считаете, что я тоже…

— Я считаю, что вы очень заметный человек, Николай Петрович. — Она сказала это почти с жалостью. — Вам двадцать пять лет, у вас взвод, вас хвалит начальство, вы играете американскую музыку и говорите вслух, что будет война. Вы даже не понимаете, насколько вы на виду.

— И тяну в это вашу дочь, — закончил я за неё.

Ядвига Казимировна не стала возражать.

— Да, — сказала она просто, тяжело вздохнула.

Мы стояли на тёмной площадке, и сверху тянуло кошками.

— Вы и так уже в беде, Ядвига Казимировна, — сказал я — Не думаю, что сейчас создам вам дополнительные риски.

— Вы про мужа?

— Про него.

Она чуть склонила голову — то ли соглашаясь, то ли ожидая продолжения.

— Я вам скажу прямо, а вы решайте. — Я подбирал слова осторожно, но врать здесь было нельзя, а полуправда была единственным, что у меня оставалось. — В обычное время я бы уже сделал Зое предложение. В полку бы договорился, дали бы квартиру в Тирасполе… К декабрю бы вы уже нянчили внука. Или внучку.

— Но?

— Но у Кировцев очень внимательный начальник особого отдела. Умный, доброжелательный и очень внимательный. И как только я подам рапорт о вступлении в брак, он посмотрит документы невесты. А там: отец — бывший офицер, поручик, на поселении с двадцать восьмого. Мать — лишенка, жена ссыльного.

— Это конец карьеры, — спокойно закончила она.

— Именно так. Меня уволят по несоответствию, и это в лучшем случае. А в худшем начнут разбираться, как вообще краском с таким кругом знакомств оказался на секретной должности у самой границы. И тогда потянут всех. Вас, Зою, меня. Придумают какой-нибудь заговор… Ну да вы и сами все знаете.

Ядвига Казимировна смотрела на меня очень долго.

— Знаете, что самое неприятное? — сказала она наконец. — Вы правы. Абсолютно, до последнего слова.

Внимание: контакт с персонажем значительно превосходящего уровня. Интеллект 6 → 7.

Навык «Игра на фортепиано» — 1 (закреплён практикой при квалифицированном слушателе).

Я чуть не выругался вслух.

Вот оно как, значит. Постоял рядом с человеком двадцать первого уровня, поговорил с ним всерьёз, о жизни — и поумнел на единицу. Хорошая механика. Надо будет чаще общаться с теми, кто умнее меня, — конечно, если найду их.

— Я постараюсь помочь, — сказал я.

— В чём?

— В вашей беде. С Иваном… как его по отчеству?

— Станиславом, — машинально поправила она — Ивановичем. И тут же спохватилась: — Погодите. Как это — поможете? Каким образом простой командир взвода может помочь ссыльному в Печоре?

— Есть способы.

— Какие?

— Разные, — сказал я.

Она прищурилась.

— Николай Петрович. Не надо авантюр. Слышите? Не надо. Я восемь лет живу среди людей, которые обещали помочь. Один написал письмо не туда, куда надо, и после этого мужа вызывали в НКВД. Другой взял деньги и пропал. Третий пошёл хлопотать и сам сел. — Она покачала головой. — Не лезьте. Вы себе навредите, а ему не поможете.

— Авантюр не будет.

— Ну-ну.

По лицу её было прекрасно видно, что она мне не поверила ни на грош. Смотрела так, как смотрят на мальчишку, который обещает достать луну.

Ну и пусть.

Открыто задание «Ссыльный».

Условие: добиться изменения положения ссыльного Тихославского С. И. (снятие статуса, перевод, освобождение).

Награда: вариативна, зависит от способа и результата.

Риск: высокий. Внимание: любое обращение по данному вопросу привлекает внимание к вам и к вашей легенде.

Награда вариативна. То есть игра сама не знает, чем это кончится.

Как и я.

Ядвига Казимировна поправила авоську на локте, открыла дверь подъезда.

— Идите уже, Николай Петрович. Зоя заждалась. Меня не будет час.

Час.

Она сказала это совершенно нейтральным голосом, не оборачиваясь, и я секунды две стоял и переваривал.

А потом, уже снаружи донеслось:

— И ребёнка ей только не заделайте.

Дверь парадной хлопнула.

Когда я поднялся обратно, на площадке третьего этажа, у окна, курил старик.

Маленький, сухой, в подтяжках поверх нижней рубахи и в галошах на босу ногу. Папироса у него была самокрутная, и дым он выпускал в форточку — аккуратно, как человек, которому за это дома выговаривают.

— Здравствуйте, — сказал я, попровляя гимностерку.

— Здравствуйте, здравствуйте. — Он оглядел меня, задержавшись на петлицах. — Ты Зойкин ухажёр, что ли?

— Выходит, что так.

— Ага. — Старик пыхнул и покивал сам себе. — Слыхал. Мне Пёся уже всё доложила, она у нас быстрее телеграфа, никакой радиоточки в доме не нужно. И про торт, и про пианино. Ты, говорят, играл?

— Играл.

— Слышно было. — Он посмотрел на меня с некоторым уважением. — Кучеряво так. У нас Митька со второго на баяне умеет «Кирпичики», и всё.

— Тим. Что за «Кирпичики»?

— Уточнение по контексту разговора. Короткая справка, бесплатно.

Ага. Значит, если вопрос мелкий и касается того, что происходит прямо сейчас, — не берёт. Полезно знать.

Справка. «Кирпичики», городская песня.

Мелодия заимствована из вальса «Две собачки» С. Бейлезона, известного с дореволюционных лет. Текст сложился в середине двадцатых годов, авторство приписывается П. Герману.

Содержание: девушка с кирпичного завода и её возлюбленный; война, остановка производства, разруха; после революции завод восстановлен, герои становятся его хозяевами.

Распространение: чрезвычайно широкое. Исполняется в быту, на гармони и баяне, издана на пластинках, звучит в пивных и на танцевальных площадках. Породила множество переделок и пародий, в том числе блатных.

Официальное отношение: неодобрительное. Критикуется как образец мещанского вкуса и «нэпмановской пошлости», однако запрету не подвергается ввиду массовой популярности.

Старик помолчал, стряхнул пепел за окно.

— Ты, парень, вот что. Ты подумай, прежде чем…

— Прежде чем что?

— Сам знаешь. Девка хорошая, порядочная, я её с горшка помню. Только она чэсэировка, и мать её чэсэировка, и ты с ними намучаешься так, что ой. Тебе ж по службе анкета — это первое дело.

Я присмотрелся к плашке соседа.

Кац Наум Львович, наборщик типографии (на пенсии). Уровень 6. Отношение: доброжелательное.

— Уж как-нибудь сам разберусь, — сказал я.

— Ну разбирайся. — Кац не обиделся. — Дело твоё, я так, по-соседски. Мне-то что.

Затянулся ещё раз.

— А с Ядвигой ты поосторожнее. Ядвига у нас баба с яйками, я тебе прямо скажу. Утром построение, вечером отбой, шаг влево — расстрел на месте. Она весь двор в кулаке держит, и меня в том числе. Мне вон курить в комнате не велит — говорит, береги лёгкие, Наум.

— Так вы её слушаетесь?

— А как её не послушаешься? — искренне удивился старик. — Она ж права, глаз-алмаз.

Я засмеялся и пошёл к двери. В коридоре бубнило радио, бегала пацанва. Совсем мелкие, годика три или четыре. Я вошел в комнату, накинул крючок на дверь.

Зоя стояла у стола и зачем-то переставляла солонку с места на место.

Она обернулась.

— Ну что? — спросила она, и голос у неё дрогнул. — Что она тебе…

Зоя посмотрела на крючок. Потом на меня. Солонка осталась стоять посреди стола, забытая.

— Коля.

— Час, — сказал я. — Твоя мама сказала у нас есть час.

— Прям вот так?!?

Я подошёл.

Зоя стояла, запрокинув лицо, и на белой её шее под подбородком было видно, как колотится жилка. Пахло от неё духами, похоже Красной Москвой…

— Она… — начала Зоя и не договорила.

Я и не дал ей договорить.

Поцеловал не в губы — в шею, под самое ухо, туда, где билась эта жилка, и Зоя коротко ахнула, вцепилась мне в плечи и обмякла, будто у неё разом отключили колени.

— Коля…

Я уже расстегивал ее платье.

Пуговки шли по спине, мелкие, обтянутые тканью, и я возился с ними непозволительно долго, а Зоя дышала мне в ключицу и не помогала совершенно — только держалась и вздрагивала, когда я задевал губами шею, ушко…

Наконец платье поехало вниз.

Под ним обнаружилась комбинация — простая, светлая, с узкими бретельками и с кружевом по вырезу, явно перешитая из чего-то. Она была ей чуть велика в плечах и коротковата, и от этого белая кожа над кружевом казалась ещё белее.

— Это мамино, — сказала Зоя зачем-то, шёпотом, и покраснела вся, от лба до груди, прикрыв грудь руками. — Досталось… я перешивала.

— Красивая!

— Дурак.

Она сама потянулась ко мне, и больше мы не разговаривали.

За стеной у соседей бубнило радио, во дворе кто-то звал детей домой, а под нашими содрогающимися телами, стучала и дребезжала кровать.

Обратно в часть меня вёз Колыванов.

Я даже усмехнулся, залезая в кабину. Похоже, игра решила чередовать: то — молчун Никола c двумя фразами за сто десять вёрст, обратно — Петро, который всю дорогу не замолкает ни на минуту. Значит, в следующий раз опять молчун.

— Ну шо, товарищ командир! — Колыванов крутанул баранку, выруливая со двора. — Отдохнули?

— Отдохнул душевно, с девушкой погулял, погода не подвела.

Водитель пошел трепаться о том, о сем.

Первые двадцать вёрст ушли на полковые новости, и я слушал вполуха, глядя на бегущую мимо степь. Она за эти три дня зазеленела всерьёз: озимые пошли, по обочинам полезла трава, и воздух стал другим — тёплым, тяжёлым, пахнущим землёй.

А потом Колыванов сказал такое, от чего я очнулся:

— А Цыганков-то ваш совсем перековалси.

— В каком смысле?

— В прямом. — Петро довольно хмыкнул. — После того, як вы його з камнями по двору погоняли, вин зробився прямо показательный красноармеец. Ни в самоволку, ни в карты, ни шо.

— Надо же, какой я Макаренко…

— Кдо ето?

— Не важно.

— Так це ще не всё! — Колыванов даже баранку отпустил на секунду, чтобы развести руками. — Вин же в клубе танцует!

— Кто танцует?

— Цыганков! Вы шо, не знаете? Так до Первого мая ж концерт готовят. Вашему взводу дали «Яблочко».

Вот тут я вспомнил.

Действительно, Фомин мне про это говорил ещё до Одессы, а я пропустил мимо ушей: полковой концерт самодеятельности к празднику, каждому подразделению номер, взводу досталось «Яблочко». Я тогда ещё усомнился — какое, к чёрту, «Яблочко», мы же не моряки, мы сапёры. Танец-то флотский.

Оказалось, никого это не смутило.

— И как? — спросил я.

— Та отлично! — Колыванов сиял так, будто танцевал сам. — Вин же цыган, кровь же играет! Вин так пошёл вприсядку, шо у комиссара очи на лоб полезли. Шведко сказав: беру! И ще подтанцовку йому дали, з першой роты хлопцев. Цыганков обещав их за неделю натаскать.

— За неделю?

— За дви, як не выйдет. Вин теперь ходит по казарме и всем показывает, як ногу ставить. Хлопцы стонут.

Я представил себе Цыганкова, обучающего пехоту танцевать, и мне стало смешно.

Дальше Колыванов перешёл на противогазные коробки, и я снова отключился.

Потому что вспомнил Зою.

Мы тогда лежали под лоскутным одеялом, оставалось минут двадцать до возвращения Ядвиги Каземировны, и подруга тарахтела мне в плечо про то же самое — про Первое мая. У них на фабрике тоже готовились: колонна, грузовик с фанерным самолётом, который уже опробовали на день Парижской коммуны, транспаранты, костюмы для физкультурниц, и всё это шьётся в пошивочном цеху, и он завален работой по горло.

Вот на слове «пошивочный цех» у меня в голове и щёлкнуло.

— Зой. А цех у вас большой?

— Ну, швей семеро. А что?

— А сшить сможете кое-что? Не для кино.

Она приподнялась на локте, обнажив грудь. Ойкнула, подтянула одеяло выше.

— Смотря что.

Я встал, оделся. Нашёл на столе карандаш и лист бумаги с каким-то эскизом — начал, под заинтересованным взглядом Тихославской, рисовать на обороте.

Получалось плохо, но узнаваемо: жилет без рукавов, на груди в ряд 4 плоских кармана, снизу подсумок пошире, сзади лямки крест-накрест и ремень по низу.

— Вот такая штука. Надевается поверх гимнастерки, застёгивается спереди. Вот тут карманы под магазины к автомату ППД, вот тут — под гранаты, вот сюда фляга. Называется разгрузка.

Зоя взяла лист, повернула к свету, нахмурилась.

— Зачем столько карманов под эти твои магазины?

— Воевать. Чем больше несешь на себе патронов, тем дольше можешь вести стрелковый бой.

— Четыре сделаем. — Она ещё раз посмотрела на рисунок. — А зачем вообще? У вас же брезентовые подсумки есть.

— Есть. На поясе. И когда ты ползёшь на животе — ты ползёшь по этим подсумкам, и они тебе врезаются в бок, и достать из них ничего нельзя, пока не перевернёшься. А тут всё на груди, всё под рукой, и вес распределён: не тянет вниз, а лежит на плечах. Ты десять вёрст с полной выкладкой пройди — поймёшь разницу.

— А сзади лямки крест-накрест зачем?

— Чтоб не сползало.

Зоя ещё повертела рисунок и вдруг фыркнула.

— Коля.

— Что?

— Оно же похоже на бюстгальтер — сказала она с удовольствием. — Мужской. Только с карманами. Вот тут чашечки, вот тут бретели крест-накрест. Одно в одно.

Я посмотрел на свой рисунок ещё раз.

Она была абсолютно права.

— Только бойцам этого не говори, — посоветовала Зоя, укладываясь обратно мне под руку. — А то не наденут.

— Не скажу.

— Пошьём, — сказала она уже деловито. — Мешковина есть, брезент есть, обрезков полно. Размеры дашь — сошьём хоть десять. Только не быстро, у нас впереди Первое мая. А сколько надо?

Я задумался. На взвод не получится, хотя бы отделения поучить.

— Десять

— Я договорюсь.

— А что по деньгам?

Этот вопрос Зою поставил в тупик.

— Разве не полк все оплатит?

Прямо вижу лицо Олейникова. А также начштаба. Неет… Пока за свои.

— Сильно сомневаюсь. Может потом, когда поймут полезность разгрузок.

Я вытащил кошелек, достал оттуда пять купюр по десять червонцев каждый. Ленин осуждающе смотрел меня с денег.

— Хватит?

— Тут даже много — Зоя покачала головой — Мы же из обрезков будем делать.

— На остаток купи себе что-нибудь нужное.

Тихославская внимательно на меня посмотрела, ничего не сказала. Нам явно стоило обсудить все вопросы взаимоотношений, но точно не при маме, которая вот-вот придет.

И тут я вспомнил еще кое про что. Обрезки! Помнится я смотрел фильм с Томом Беренджером. Снайпер. Там главный герой шарился по джунглям в костюме Гилли. Лохматый, из нашитых лоскутов и травы, в котором человек превращался в куст.

— Зой. И ещё одно дело. На миллион

— Как с Корейко?

Мы посмеялись, я продолжил:

— Полосы. Из зелёной ткани, разной — потемнее, посветлее, серо-зелёной. Ленты шириной в палец, длиной с ладонь. Нашить на обычный военный маскировочный костюм, часто, внахлёст, чтобы висели свободно. И на шапочку такую же, с полями.

Зоя скомандовала мне отвернуться, начала одеваться.

— Это на что похоже будет?

— На куст.

Я краем глаза подглядывал за девушкой. Вот мелькнула грудь, попка…

— На куст, — повторила она.

— На заросли. Понимаешь, обычный халат — он ровный, у него силуэт человеческий, и глаз его находит, даже если цвет подходит. А когда всё лохматое, силуэта нет вообще. Есть пятно, которое шевелится вместе с травой. Снайперу лежать в зелёнке по шесть часов, и его не должно быть видно с двадцати шагов.

— Погоди. — Зоя натянула платье, стянула полосы в пучок. — То есть ты хочешь, чтобы человек выглядел как… как копна?

— Именно.

Зоя посмотрела на меня очень внимательно. Так же, как её мать смотрела вчера в подъезде.

— Коля, а откуда ты вообще всё это знаешь?

— Придумал.

— Ага, — сказала она. — Придумал.

Но спорить не стала.

— В принципе не вижу трудностей. Ткань я найду, крашеных обрезков у нас навалом. Пришлёшь мне халаты с оказией — сделаем.

Я ждал.

Ждал, что сейчас в углу зрения проступит знакомое: открыто задание такое-то, награда такая-то. Я, честно говоря, за полтора месяца привык, что игра отзывается на каждый мой чих.

Но нет, не вылезло ничего.

И вот это меня зацепило. Где квест?

Уже сидя в полуторке, под колывановский рассказ о том, как начхим ездил в округ за противогазами и снова вернулся ни с чем, я перебирал варианты. Самый тухлый был — админы начали резать функционал игры. Да, юристы обещали, что ничего на серваке трогать не будут, но кто им верит? Точно не я.

А может, дело в другом? Может мой перс перегружен заданиями?

— Тим. Статы. Полные.

Иван («Алекс»). Личина: командир Ковалёв Н. П. Уровень 6.

Интеллект — 7. Сила — 6. Скорость — 6. Здоровье — 9 из 9. Риск — 3 из 5.

Кошелёк: 59 трудодней, 50 рублей.

Навыки: Стрелковая подготовка — 3, Тихий шаг — 3, Наставник — 3, Рукопашный бой — 2, Подрывное дело — 3, Радиодело — 2, Полевая фортификация — 2, Трезвый ум — 1, Шифровальщик — 1, Игра на фортепиано — 1 (джазовая манера), Каллиграф, Торговец, Звериное чутьё, Строевая выучка.

Особенности: «Незримое влияние», «Отложенное действие».

Задания активные:

«Голос из тени» — очередной сеанс связи: ночь на 29 марта, 01:00.

«Небесная пехота» — этап 3: подготовка группы к прыжкам.

«Свои против своих» — этап 2: учение на объекте вне подчинения полка.

«Ссыльный» — добиться изменения положения Тихославского С.

«Плесень, что спасёт мир» — исполняется третьим лицом.

«Основной закон» — ожидание публикации проекта.

Внимание: количество активных заданий близко к предельному. Новые задания не открываются до завершения текущих.

Я перечитал последнюю строчку дважды.

Ну вот и ответ. Никакой мистики: у меня просто переполнена корзина.

Шесть заданий разом. Радиограмма Сталину, прыжки, диверсии на чужих объектах, вытащить из ссылки человека, которого я в глаза не видел, плюс два висящих без моего участия. И это не считая обещания комдиву показать взвод осенью, снайперских пар, описания берега для Гуляева и маскировочных костюмов, которые я только что заказал в зоиной постели.

И, если честно, игра была права. Я хватался за всё сразу, потому что каждое дело казалось важным, а времени до сорок первого — в обрез. Только вот человек, который делает шесть дел, не делает ни одного.

Значит, надо закрывать побыстрее висящие квесты.

Полуторку швырнуло на выбоине так, что я стукнулся плечом о стойку.

— От же ж холера! — Колыванов вывернул руль, притормозил. — Це не дорога, це стиральна доска! Я по ней третий год езжу и третий год кажу: засыпьте вы её, хлопцы. А воны кажут: в плане нема.

— Петро.

— Га?

— Смотри вперёд.

Он посмотрел вперёд и сбросил газ.

Впереди, там, где грунтовка выходила из низины к перелеску, поперёк дороги стояла машина. Не наша — зелёная. Возле неё маячили фигуры в фуражках, и одна из фигур неторопливо поднимала руку.

Пограничники.

— Оце да, — сказал Колыванов уже совсем другим голосом и начал тормозить. — Тут же сроду постов не було.

Их было четверо.

Трое с винтовками — двое у машины, третий чуть в стороне, на обочине, и стоял он так, что держал под прицелом всю дорогу разом. Четвёртый шёл к нам, а рядом с ним, натягивая поводок, шла овчарка — та самая ушастая, серо-рыжая, и я даже подумал, не она ли смотрела на нас с полуторки в то февральское утро, когда взвод бежал кросс.

Собака нас обнюхала издали и потеряла интерес.

— Заглушите двигатель. Выйти из машины.

Мы вышли.

Начальник наряда оказался невысоким, широким в плечах, белобрысый. С таким простым крестьянским лицом. Гимнастёрка мятая, сапоги в глине по колено, под глазами тени. Человек не спал сутки, а то и больше.

— Помощник начальника заставы Дейнека. Документы.

Дейнека Мирон Захарович. Помощник начальника пограничной заставы. Уровень 10. Отношение: настороженное.

Мирон передал повод овчарки одному из подчиненных, проверил документы,

— Кировский полк.

— Так точно.

— Куда следуете?

— В расположение. Возвращаюсь из увольнения.

— Из Одессы? Увольнительную.

Я подал.

Он быстро просмотрел ее, забрал бумаги у Колыванова — путевой лист, накладную. Читал медленно, шевеля губами, и Петро от этого чтения слегка приуныл.

— Что в кузове?

— Так це ж по накладной, товарищ командир, — заторопился Колыванов. — Консервы для столовой, двадцать ящиков. Почта в двух мешках, опечатанная. И крупа — пшено, перловка, шесть мешков.

Дейнека кивнул одному из своих. Тот залез в кузов, откинул брезент, потыкал прикладом мешки, сдвинул пару ящиков, заглянул за них. Спрыгнул.

— Чисто.

Мне вернули документы.

— Товарищ Дейнека, — сказал я. — А что случилось?

Он посмотрел на меня — прикидывая, видимо, стоит ли говорить. Потом решил, что стоит: командир, свой, не гражданский.

— Прорыв через границу, товарищ краском. Сегодня, под утро.

— Много?

— Шесть человек. С реки, ниже переправы, там плавни и камыш. Наряд обнаружил след, когда они уже прошли. — Он поморщился. — Час примерно упустили.

— Взяли кого?

— Никого. — Дейнека сказал это ровно, но я услышал, чего ему стоила эта ровность. — Прошли балкой, потом вышли на дорогу и по грунтовке километра три. А после дождя за перелеском собака потеряла.

Овчарка при слове «собака» подняла морду, будто поняла, что о ней плохо говорят.

— И кто это может быть? — спросил я.

— Кто угодно.

— А по-вашему?

Он чуть повёл плечом.

— По-моему — контрабандисты. Ходят они как раз шестёрками — четверо с грузом, двое налегке для прикрытия. Оружие есть почти всегда, наганы или обрезы. Будьте осторожны, товарищ краском. Оружие есть?

— Наган.

— А у водителя?

— А у меня баранка, — вздохнул Колыванов.

Дейнека посмотрел на нас двоих, потом на дорогу, уходящую в перелесок.

— Знаете что. Дождитесь попутки. Через час-полтора пойдут машины с молокозавода, они колонной ходят. Караваном безопаснее.

Я прикинул.

Час-полтора здесь, потом ещё ползти в колонне со скоростью самого медленного грузовика. До полка доберёмся в темноте. Как-то не очень…

Колыванов, разумеется, был того же мнения, только по другим причинам.

— Та ну, товарищ командир! — Он всплеснул руками. — До города — година езды, ну може трохи бильше. Шо там ехать? По светлому проскочим, а до вечера я ще у столовую успею.

— Дело ваше, — сказал Дейнека. — Я предупредил.

— Едем, — решил я.

Пограничники отогнали свою машину к обочине. Мы залезли в кабину, Петро крутанул заводную рукоятку, полуторка чихнула и завелась.

Дейнека махнул рукой: проезжайте.

И я, уже проезжая мимо, встретился с ним глазами и увидел в них то, что бывает у человека, который сделал всё, что мог, и знает, что этого недостаточно.

А через полверсты, когда перелесок подошёл к дороге вплотную и стало темнее, в углу зрения проступило:

Риск: 3 из 5 → 4 из 5.

Я вытащил наган из кобуры, откинул дверцу барабана, проверил патроны и сунул обратно, оставив клапан расстёгнутым.

— Петро.

— Га?

— Гони быстрее, на кочках не тормози. Может быть засада.

Дождь начался, когда мы уже отъехали от поста километра на три.

Не ливень — мелкая морось, из тех, что не столько мочит, сколько превращает дорогу в кисель. Колыванов включил единственный дворник, и тот пошёл ёрзать по стеклу, размазывая грязь.

А сам Петро, отойдя от испуга, немедленно повеселел и начал рассказывать.

— Ото я вам скажу, товарищ командир, погранцы наши — це отдельный народ. Про корову чулы?

— Про какую корову?

— Ага! — Он обрадовался. — Значит, не чулы. Так слухайте.

И рассказал.

Был, по его словам, в позапрошлом году под Слободзеей мужик, у которого корова ходила через Днестр вплавь. Сама. Приучил он ее как-то, выдрессировал. Вечером выгонял её к воде, она переплывала на ту сторону, там ей на рога румынские родственники навешивали мешок с мануфактурой — чулки, ситец, часы, — и под утро корова возвращалась домой. Хозяин снимал груз и гнал её в стадо. И так повторялось несколько раз за неделю.

Погранцы полгода не могли понять, откуда в районе берётся румынский товар. След на берегу коровий, собака по нему не идёт — ну корова и корова, их тут сотни. Проверяли лодки, сети, рыбаков, перекупщиков. Ничего.

— И как же взяли?

— А корова пришла пьяная! — Колыванов хлопнул ладонью по баранке от восторга. — На тем берегу налакалась тайком браги у хозяив, ушла плыть сама. Так вона перепливла, вылезла на наш берег и легла. И лежит. И не встаёт. И мукает. Наряд идёт — а тут корова лежит пьяная, след из реки, як було раньше.

— Врёшь.

— Та щоб я так жив! Про це весь округ смеялся полгода. Начальник заставы, кажуть, писав рапорт и не знав, як… як записать нарушителя. Скотина, кажэ, задержана з поличным. Хозяина потом конечно, заарестовали, призналси.

Я засмеялся, и Петро засмеялся, довольный.

Дорога свернула, огибая перелесок. Тут её зажали с обеих сторон канавы — глубокие, полные мутной воды после дождей, — а за канавами по левую руку шёл кустарник, по правую начинались молодые посадки.

И на дороге стоял человек.

Стоял на самой середине, шагах в пятидесяти, и поднял руку.

Гражданский. Пиджак не по погоде, кепка, сапоги. Один. За спиной — ничего, ни мешка, ни котомки. Просто стоит на пустой дороге и голосует.

Колыванов начал сбрасывать газ.

Риск: 4 из 5 → 5 из 5. ФАТАЛЬНАЯ УГРОЗА.

— Жми! — заорал я.

— Га?

— Жми на газ, я сказал! Не останавливайся, это засада!

Петро начал выворачивать руль, пытаясь объехать голосовавшего. Я видел, как он смотрит вправо, на обочину, прикидывая, как обогнуть человека по краю.

Обочины не было. Была канава по колено, и полуторка с грузом ушла бы туда передним мостом намертво. И всё, нам хана.

Я перехватил руль и рванул его на себя, возвращая машину на дорогу.

Машина взревела, вильнула и пошла прямо на стоящего.

Он всё понял в последний момент — я успел увидеть, как под кепкой открывается рот, — и метнулся вправо, но не туда и не вовремя.

Удар пришёлся левым крылом. Глухой, короткий, тяжёлый. Тело подбросило и швырнуло куда-то за борт, и полуторка на секунду просела, будто наехала на бревно.

— Шо вы робите⁈ — завизжал Колыванов. — Ви ж людину!..

— Жми!!

Устранена угроза. Применён навык «Звериное чутьё». Реакция: своевременная.

И тут началось.

Слева, из кустарника, ударил выстрел. Потом сразу второй, справа, из посадок. Что-то тупо стукнуло в борт. Третий выстрел разнёс лобовое стекло — оно брызнуло внутрь кабины россыпью, и Колыванова залило кровью с рассечённой брови, и он заорал так, что перекрыл мотор.

— Пригнись! — Я вдавил его голову вниз свободной рукой, а сам сполз по сиденью, глядя в дорогу поверх приборов.

Полуторка неслась, вихляя.

И тут справа, из-за откоса, вымахнул человек и прыгнул на подножку.

Я увидел его в полуметре от себя — молодое злое лицо, чёрная щетина, и обрез в руках, который он разворачивал стволом в кабину.

Времени не было совсем. Клапан кобуры растегнут, рука на рукояти Нагана, осталось только вытащить его и выстрелить в голову нападавшего. В упор. Попал я в лицо, под скулу, и всё, что было выше воротника, перестало быть лицом. Он отлетел от подножки и покатился по дороге позади нас.

Стрельба накоротке в движении, в условиях стресса. Навык «Стрелковая подготовка»: 3 → 4.

Я быстро глянул на Риск. Он все еще был 5 из 5.

Вслед нам стреляли — я насчитал ещё выстрелов пять или шесть, и одна пуля прошла сквозь кузов и вышла где-то у меня над головой, потому что в крыше кабины появилась дырка с завёрнутыми внутрь краями.

А потом машину повело.

— Пробили нам баллон, товарищ командир! — Петро вцепился в баранку обеими руками, размазывая кровь по лицу. — Задний!

— Жми на ободе!

— Так я и жму, шоб воно горило!

Мы прошли так, наверное, полкилометра, может больше.

Кругом была самая мирная местность на свете: мокрая степь, бурая с прозеленью, чёрная пашня по левую руку, лесополоса вдоль дороги — молодая акация, ещё голая. Впереди, далеко, торчала одинокая ветряная мельница без крыльев. И над всем этим низкое серое небо и морось.

Полуторка ползла всё медленнее, кренясь на левый борт. Обод резал грязь, машину тянуло в канаву, мотор ревел на пределе.

— Матерь божа, — бормотал Петро на своём. — Матерь божа, матерь божа, доедем, доедем…

Не доехали.

Задние колёса пошли юзом, машина развернулась поперёк дороги, дёрнулась и встала.

— Всё, — выдохнул Колыванов. — Приехали. Кранты.

— Вылезай! Живо!

Мы вывалились на дорогу.

Оба задних колеса были пробиты — левое разорвано в лохмотья, правое просто спущено. Из кузова через дыры сыпалось пшено.

А сзади, по дороге, бежали в нашу сторону люди.

Четверо. Далеко, шагах в четырёхстах, но двигались быстро и не таясь. И у всех четверых были в руках ружья, которые ни с чем не спутаешь.

Винтовки. Не обрезы.

Я лёг за колесо, положил ствол нагана на скат и выстрелил три раза подряд.

Попасть с четырёхсот шагов из нагана — дело безнадёжное, я это знал и они, наверное, тоже. Но пули куда-то полетели, и одна, судя по вжикнувшему звуку, прошла не так уж далеко.

Все четверо сразу залегли и начали стрелять в ответ.

Двое поползли вправо, к посадке, двое остались и начали выцеливать меня — методично, с упора, метя по машине. Пуля высекла искру из обода в полуметре от моего лица. Другая пробила крыло насквозь.

Я ответил ещё двумя выстрелами, скорее для приличия, и откатился за кабину перезаряжаться. Там дрожа от страха сидел водитель. Да, не боец Петро…

Наган перезаряжается долго. Открыл дверцу, выбил стреляную гильзу шомполом, вставил патрон, повернул барабан. И так семь раз.

Целая вечность.

— Петро! — крикнул я, ковыряясь с барабаном. — Ну что же ты без оружия ездишь, а⁈

— Так не положено! — заорал он от переднего колеса, где лежал, вжавшись в грязь. — Мени по должности не положено! У мене и права стрелять нема!

— Так у них тоже нема права, а стреляют!

Ещё одна пуля ударила в борт.

— Хана нам, товарищ командир…

— Не хана. Слушай сюда. — Я защёлкнул дверцу барабана. — Отходим. Вон туда, в посадку, потом по низине. У них винтовки, у меня наган на семь патронов и восемнадцать в кармане. На дистанции они нас перестреляют, как в тире.

— А машина⁈ — Колыванов приподнял голову. — Товарищ командир, машина ж! Груз! Почта!

— Пусть забирают.

— Та як же⁈

— А куда они на ней поедут? — Я показал стволом на разорванный скат. — На ободах в город? Через пост, где Дейнека стоит? Они просто еще не знают, что баллоны пробиты. Как увидят, уйдут. — Я толкнул его в плечо. — Или ты за гречку помирать собрался?

Он посмотрел на меня совершенно круглыми глазами. Потом на машину.

— Так це ж… под трибунал.

— Не будет никакого трибунала! Еще и наградят

— Га?

— Идем!

Мы поползли — сначала по канаве, полной холодной воды, потом через кювет в посадку, и я в жизни не думал, что молодая акация может быть таким прекрасным укрытием. Позади ещё стреляли, но уже не по нам, по машине.

В посадке я поднял голову.

Поздравляем! Достигнут уровень 7.

Открыта новая характеристика: «Харизма» — уровень 1. Определяет способность располагать к себе, убеждать и вести за собой. Влияет на отношение персонажей и на исход переговоров.

Риск: 5 из 5 → 4 из 5.

Ну вот, награда нашла героя. И риск упал. Мы все правильно делаем.

— Не отставай, — сказал я Петру. — И не шуми.

Мы отползли метров на двести и залегли в промоине, заросшей прошлогодним бурьяном.

Дождь усилился.

— Товарищ командир, — прошептал Колыванов через минуту. Весь заляпанный грязью, лицо-маска, выглядел он страшно. — А шо теперь?

— Ждём.

— Скильки?

— Пока они уйдут. — Я вытер наган полой шинели. — Скоро стемнеет.

— А мы?

— А мы полежим и посмотрим.

— В такий дощ?

— В такой дождь, — согласился я.

И мы лежали.

Оттуда, из промоины, было слышно, как они возятся у машины: голоса, стук, скрежет. Потянуло табачным дымом. Потом всё стихло.

Начало темнеть быстро, как всегда весной: только было светло и вот уже сумерки.

Мы выждали сорок минут.

Потом пошли обратно — медленно, по одному, я впереди. Тихий шаг третьего уровня, оказывается, работал не только на учениях: я двигался и сам не слышал собственных ног, а вот Петро за спиной хрустел как стадо коров-контрабандистов.

Машина стояла посреди дороги, накренившись, — чёрный силуэт в темноте.

Никого.

Кузов был вскрыт, брезент сорван, мешки распороты. Пшено и перловка лежали по дороге вперемешку с грязью — забрали не всё, унесли, сколько могли. Ящики с консервами вскрыты, половина исчезла. Мешки с почтой валялись рядом, тоже вспоротые, письма мокли в лужах.

Петро увидев это, застонал, бросился собирать корреспонденцию.

— Тихо ты.

Я обошёл машину. В борту насчитал одиннадцать пробоин. И что теперь делать? Я задумался. Кач наше все, пойду по следу, хотя бы немного. Авось, еще какой-нибудь навык подниму. Тот же тихий шаг…

— Жди тут, я схожу, посмотрю, где они

— Не надо, тащ командир, — взмолился Петро — ну их к бису!

— Жди.

След нашёлся сразу — тяжело гружёные люди шли на юг. Я прошел по нему сотню шагов, и уткнулся в ручей, разлившийся от дождей.

Здесь след кончался. Контрабасы ушли по воде. Хитрые! Уже почти стемнело, я вернулся обратно к машине. Петро собрал письма, уложил все в мешок и даже сумел его стянуть ремнями.

— Надо пройтись по дороге обратно — решил я, не зная чем заняться. Иди в город? По темноте? А может они бросили раненых на дороге? Второго то я точно убил, а вот задавленный… Может еще жив.

Петро тяжело повздыхал, но пошел со мной.

Первый лежал в канаве в двухстах шагах от машины — тот, с обрезом, что прыгнул на подножку. Обреза при нём не было, забрали свои. Развороченное лицо производило тяжелое впечатление, мы вытащили труп из канавы, набросили на голову пиджак контрабандиста.

Второй, сбитый, лежал у самого поворота, шагах в тридцати от того места, где я убил вскочившего на подножку. Кепку он потерял. Молодой оказался, лет двадцати пяти. И тоже пустой — ни оружия, ни документов, ничего.

— Оттащим и его на обочину, — сказал я.

Мы взяли за руки и за ноги, и почти волоком перенесли вправо.

И как раз когда мы, мокрые, грязные и с чужой кровью на руках, разогнулись над этим вторым, из-за поворота ударил свет фар.

Полуторка. Зелёная.

Она встала в двадцати шагах, фары уперлись прямо в нас, и оттуда посыпались люди с винтовками, а над всем этим зашёлся яростным лаем пёс.

— Стоять! Руки!

Мы подняли руки.

Свет бил в глаза, и я ничего не видел, кроме силуэтов. Потом один силуэт шагнул вперёд, и я узнал голос.

— Ковалёв? — сказал Дейнека. — Ах ты ж… Живые?

Разговор с Дейнекой вышел коротким и деловым.

Выяснилось, что выстрелы услышал пеший наряд километрах в двух от нас, за перелеском. Пока они добрались до дороги, пока дошли до основной группы, пока Дейнека собрал людей и завёл машину — ушло больше часа. Обычная арифметика: расстояние, грязь, отсутствие связи.

Я рассказал всё, что видел. Четверо живы, вооружены винтовками, даже разжились консервами с нашей полуторки. Двоих я, точнее мы с Петром, упокоили. Вон трупы лежат.

— Давай к нам в пограничники… Такие боевые краскомы нам нужны!

Дейнеко впечатлился, сходил проверить ближайший труп.

Потом мы разложили на крыле его машины планшет с картой, и я под светом фонарика показал: вот здесь стоит наша полуторка, вот сюда они пошли — на юг, к балке, — и вот тут, у ручья, след кончился.

— По воде ушли, — сказал я. — Метров сто прошёл, выхода не нашёл. Темно уже было.

Дейнека посмотрел на карту, потом на ручей, обозначенный тоненькой синей ниткой, и тяжело вздохнул.

— Ясно.

— Плохо?

— Плохо, что они грамотные. — Он потёр лицо ладонью. — Я уже послал на заставу за подмогой. Прочешем ручей по обе стороны, от истока до места, где он попадает в Днестр. Где-то они должны были выйти — с грузом по воде далеко не уйдёшь, ноги собьёшь. Значит, вышли. Значит, найдём где.

Он свернул планшет.

— И ваших, я думаю, тоже подняли.

— Наших?

— Кировских. — Дейнека посмотрел на меня как на маленького. — У нас это отработано, Николай. Прорыв на участке — застава сообщает в комендатуру, комендатура в полк. Дальше выставляются посты по дорогам и вдоль реки, прочёсываются рощи и плавни.

Он отдал мне карту и кивнул на свою полуторку.

— Садитесь. Довезу… то есть довезут. Я тут остаюсь.

Мы пожали руки, пошли грузится. Петр все никак не мог расстаться с мешком с почтой. Так и ехал с ним на коленях.

Тащились мы еще больше часа.

Разбитая дорога с нашей брошенной машиной осталась в стороне — водитель, молчаливый парень в зелёной фуражке, повёл в объезд, через поле и по грунтовке вдоль лесополосы. Дважды мы буксовали. Приходилось вылезать и толкать. А одни раз подкладывать ветки.

В полк приехали в десятом часу вечера.

И сразу стало понятно: тут аврал.

Городок светился всеми окнами. На плацу стояли четыре полуторки с заведёнными моторами и две подводы — в них грузились красноармейцы — при винтовках, в скатках, с подсумками. Из оружейки таскали цинки с патронами. Двое волокли на плечах ручной пулемёт Дегтярева и «блины» к нему. Кто-то орал не забыть про фонарики, ему отвечали, что их уже погрузили.

Я вылез из кабины, и первым, кого я увидел, был Олейников.

Он стоял посреди этого столпотворения с планшетом в руках, вокруг него — ротные, и он что-то показывал им на карте, тыча пальцем.

Увидел меня. И вот тут я впервые за всё время увидел на его лице настоящее облегчение.

— Живой!

— Так точно, товарищ командир полка. Командир взвода Ковалёв…

— Да погоди ты. — Он подошёл, оглядел меня с ног до головы. — Мы уже плохое подумали, когда Колыванов вовремя не пришёл. Час нет, два нет, а тут ещё сообщение о прорыве. Я, честно скажу, решил, что вас положили.

— Почти.

И я доложил. Коротко, по существу: где, когда, сколько их было, что сделали.

Олейников слушал, не перебивая, потом развернул планшет.

— Показывай.

Я показал. Поворот у перелеска, канавы с обеих сторон, место, где встала машина, балка, ручей.

— Двоих из шести, — сказал Олейников, глядя на карту. — Одного машиной, одного из нагана. И сам целый. Поверить не могу…

— Так вышло.

— Нееет! Это отличная подготовка, — комполка хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял. — Так и доложим в дивизию. Молодец! Слышите, товарищи? Берите пример! Только грязный весь, как чёрт из болота. Жди награды, Ковалёв. В этот раз точно будет, это тебе не показательные выступления.

Он тут же повернулся к одному из командиров:

— Ремонтную летучку к машине Колыванова. С охраной, отделение минимум! И чтоб до утра всё вытащили, там почта и продовольствие.

— Почту мы привезли

— Выношу вам благодарность! — Олейников кивнул Колыванову с мешком — Молодец, боец, службу знаешь!

— Служу трудовому народу! — вразнобой ответили мы.

И тут я спохватился:

— Товарищ командир полка, — сказал я. — А где мой взвод?

— В поле твой взвод. — Олейников снова уткнулся в карту. — Фомин повёл первым, ещё в девять, как телефонограмма пришла. Вдоль Днестра, навстречу погранцам. Прочёсывают.

— Всех забрал?

— Всех до одного. Старшина у тебя толковый, поднял по тревоге за двенадцать минут, я засекал. — Комполка усмехнулся.

— А мне что теперь делать?

— Тебе? — Олейников поднял голову. — Тебе, Ковалёв, сначала отмываться. На тебя смотреть страшно, ты у меня людей распугаешь. А потом — к Шалве Ираклиевичу. Рапорт, объяснительная, всё как положено. Оба идите, и ты, и водитель.

Делать было нечего, придется идти. Наган я сдал в оружейку.

Дежурный принял, проверил, посчитал патроны — и вот тут выяснилось, что расстрелял я двенадцать штук, а помнил про семь. В журнале записали, конечно, максимально число, после чего я поставил автограф.

Потом мы с Колывановым пошли в баню.

Банщика подняли специально, воду грели минут сорок, и всё это время мы, сдав грязную форму прачкам, сидели в предбаннике и молчали. Разговаривать не хотелось совершенно. Хотелось накатить по сто грамм и лечь спать. Но нет, наши приключения еще не закончились.

Мылись долго. Вода в шайке была бурой, и я трижды менял её, прежде чем начал ощущать себя человеком. У Петра оказалась рассечена бровь — не пулей, стеклом, — и рана уже слиплась, и её пришлось отмачивать. Он шипел и терпел.

Один раз он сказал в пространство:

— А я ж думав, шо усё.

Я не ответил. Я тоже думал, что всё.

Форму нам выдали запасную, из каптёрки: гимнастёрки чужие, стираные до белизны, шаровары не по росту.

К особому отделу мы подошли около полуночи.

Шалва Ираклиевич не спал. У него горел свет, и он вышел на крыльцо нам навстречу, раскинув руки.

— Ай, какие герои! — Голос у него был тёплый, радостный, и разносился на весь двор. — Оба герои! Слышал уже, всё слышал! Двое лежат, четверо бежали, машина цела, почта цела — да это же готовый очерк в «Красную Звезду»! «Доблестные красноармейцы-кировцы дали отпор нарушителям границы»!

Он обнял за плечи сначала меня, потом Колыванова, и Петро от такой ласки заметно скукожился.

— Заходите, дорогие, заходите. Чаю дам. Или, может, чего покрепче? Нет? Правильно, нельзя, вам ещё писать. Бутербродов прикажу сделать.

В кабинете он усадил нас за разные концы стола, положил перед каждым бумагу и чернильницу.

И вот тут я заметил, что глаза у него совершенно не соответствуют голосу.

Голос был праздничный. А глаза — цепкие, внимательные, и они ощупывали нас обоих.

— Значит, так. — Он сел напротив. — Пишете рапорты. Каждый свой. От и до, подробно: во сколько выехали, где встретили пограничников…

— Так точно, — сказал я.

— И ещё. — Гогоберидзе поднял палец. — Завтра-послезавтра приедет следователь военной прокуратуры. Он будет повторно опрашивать. Так что пишите сегодня, пока помните, и пишите точно. Потому что если завтра вы скажете одно, а в бумаге написано другое — это уже совсем другой разговор, дорогие мои.

Петро побледнел так, что стало заметно даже при керосиновой лампе.

Мы взяли перья.

Я успел вывести только «Рапорт» и дату, когда Шалва Ираклиевич, уже стоя в дверях, вдруг обернулся.

— Ах да. Ковалёв.

— Слушаю, товарищ начальник особого отдела.

— Тут к тебе проверка едет. — Он улыбнулся. — Из Москвы. Из Разведупра, по твоей линии. Телефонограмма пришла сегодня утром, я думал завтра тебе сказать, а раз уж ты тут сидишь…

С пера сорвалась капля и расплылась по бумаге кляксой.

— Когда⁈

— В понедельник. Ждать не долго. Готовься встречать сослуживцев, дорогой.

И вышел.

Внимание! Риск: 4 из 5 → 5 из 5.

Личина под угрозой!

Конец 2 тома. Начало 3-го — жмите на кнопку =

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.