Пролог

2

Первый рабочий день в этом теле, стал для меня уроком анатомии ада. Мы валили лес. Топор в руках Алексея казался продолжением его жилистых, но слабых рук, но для меня, давно отвыкшего от физического труда, это орудие было пыточным инструментом. Каждое движение отдавалось в ребрах, которые, судя по всему, были сломаны или сильно ушиблены в той самой драке. Это мне еще повезло, что в руках оказался топор, кто-то из зэка занимался тем, что валили стволы, елозя по ним изрядно затупленными lдвуручными пилами. Другие осужденные служили тягловой силой, впрягаясь по нескольку человек в срубленные стволы деревьев и перетаскивая их в сторону. При этом над каждой такой бригадой стоял человек, всячески подгоняющий их, не давая даже перевести дух.

Я работал, стиснув зубы, стараясь не выделяться. Мой мозг, натренированный десятилетиями управления активами, начал анализировать обстановку. Здесь, в лагере, действовала своя экономика, примитивная, жестокая, но подчиняющаяся тем же законам спроса и предложения, что и на бирже Ново-Архангельска. Еда была валютой, информация капиталом, а физическая сила, лишь инструментом, который быстро обесценивается, если за ним не стоит холодный расчет.

К обеду я уже понимал: Алексей Волков был «шестеркой», мальчиком на побегушках, которого использовали все, кому не лень. Его память, всплывающая обрывками, подкидывала мне имена: «Крот», «Рябой», «Валет». Я видел их лица, оскаленные, грязные, полные животной злобы. Они смотрели на меня не как на человека, а как на вошь, и были готовы раздавить при первом удобном случае.

— Эй, Волчок, — прохрипел кто-то за спиной, когда мы делали короткий перекур у поваленного кедра. — Ты чего сегодня такой тихий? Или в штаны наложил после вчерашнего?

Я медленно повернулся. Это был Рябой — верзила с лицом, изрытым оспой, который, судя по воспоминаниям Алексея, вчера и сломал ему ребра. В моей прошлой жизни я бы уволил такого сотрудника не задумываясь. Здесь же я был один на один с хищником. Я посмотрел ему прямо в глаза. Не с тем испугом, который был свойственен Алексею, а с той ледяной, отстраненной уверенностью, которую я выработал за годы жестких переговоров. Я не стал оправдываться или съеживаться. Я просто молчал, изучая его, как изучают неэффективный актив, подлежащий ликвидации.

— Ты что, ослеп, гнида? — Рябой сделал шаг вперед, занося руку для удара.

В этот момент я понял: если я отступлю сейчас, я умру. Не сегодня, так завтра. В этом мире уважают только силу, но еще больше непредсказуемость. Краем зрения заметил выступающую из ствола ветку, лежащее на ней бревно, и как бы невзначай наступил на бревно отшатываясь в сторону, и пригибая ветку к земле. Рябой, почувствовав мой страх, тут же сделал шаг вперед, оказавшись над ней и расставив ноги для лучшей опоры, делая очередной замах. Когда его кулак уже начал движение, я отшатнулся в сторону сходя с прижатого к снежному насту бревна, ненароком откатывая его в сторону и оно повинуясь моему джвижению, освободило ветку, которая распрямляясь, как лук с отпущенной тетивой, хлестко ударила моего противника в промежность, заставляя того на мгновение замереть на месте, тут же схватиться за причинное место, и почти беззвучно рухнуть на снег. Рябой еще раскрывал рот, как снулая рыба, пытаясь что-то сказать или закричать, но похоже удар оказался настолько силен, что ему перехватило дыхание, а мгновением позже, я заметил, как его ладони окрашиваются кровью, сочащейся из штанов, а сам Рябой, млеет прямо на моих глазах уплывая в небытие.

Я тут же отскочил в сторону, и закричал.

— Охрана! Люди, человека убило!

Всполошив своим криком всю бригаду, которая тут же побросав работу, ринулась на мой крик. Минутой позже оказалось, что на конце отпущенной и распрямившейся ветки, торчал заостренный от удара топора какой-то обрубок, длиной около десяти сантиметров, который со всей силы и вонзился в промежность рябого, вызвав шок ударом по яйцам, а заодно слегка соскользнув в сторону, повредив артерию, проходящую где-то рядом с промежностью. Итог был налицо. Еще минуту назад здоровенный лоб, держащий в страхе половину барака, и помыкавший всеми, как барин, заставляя выполнять тупые поручения, чисто для того, чтобы показать свою силу, и лишний раз унизить человека, лежал бездыханным телом на делянке, в луже собственной крови, пропитавшей не только штаны, но и испачкавшей снег под ним.

Люди, постоявшие над коченеющим трупом, подгоняемые окриками охраны, начали расходиться по своим рабочим местам, изредка бросая взгляды на лежащего в кровавом снегу Рябого, и, наверное, благодаря, кто бога, кто нечаянно распрямившуюся ветку, а кто и счастливый случай, очень надеясь на то, что хотя бы этот вечер, и последовавшая за ним ночь, пройдет относительно спокойно. Ну хотя бы без сильной драки, и тупых поручений, исходящих от этого уже не человека.

Я постарался оказаться подальше от этого места, склонившись над очередным бревном, и обрубая с него сучки и ветки, готовя к транспортировке. И хотя всеми силами старался углубиться в свою работу, чувствовал, что просто так, все это не закончится. Время от времени, чувствовал чей-то взгляд на своей спине, тяжелый и подозрительный. Начав обрубать очередной ствол, чувствовал, как в груди разливается холодная решимость. Я не знал, как буду выкручиваться вечером, ведь наверняка, кто-то из блатных решит подробно расспросить меня, о произошедшем, но я знал одно, я только что изменил правила игры. Я перестал быть жертвой, и оправдывая свою фамилию, перешел на следующий уровень игры, становясь волком. Пусть только начинающим, молодым волчонком в этой стае, но уже волком, а не бессловесной овечкой, готовой исполнять любые прихоти сильных. И в этой партии, где ставкой была моя жизнь, я собирался выиграть любой ценой.

Тайга вокруг казалась бесконечной, но теперь она не давила на меня. Она была просто пространством, которое нужно было покорить. Я был пятидесятилетним стратегом в теле двадцатилетнего зэка, и у меня было то, чего не было ни у кого из этих людей — понимание того, что даже из самой глубокой ямы можно построить лестницу, если знать, как правильно вырубить ступени в стене.

Ближе к концу дня, когда все порядком подустали, и уже почти не обращали на меня внимания, я улучив момент, вырубил из какого-то обломка дерева, заостренный колышек, чувствуя, что именно сегодня он может мне пригодиться. Со смертью Рябого, еще ничего не закончилось, а только начинается. И спрашивать будут со всех, кто находился рядом с ним, и в том числе и с меня. Причем в первую очередь, именно с меня. И хотя я давно уже продумал линию поведения, и то, как все происходило, решив представить дело несчастным случаем. На всякий случай иметь под рукой, хотя бы такое оружие, было необходимо. Другого-то все равно не имелось.

Любой гвоздь, найденный на зоне, был на вес золота. Его холили и лелеяли как зеницу ока. Тщательно выпрямляли, затачивали, доводя до идеала, укрепляли в деревянную рукоять, или же, чаще, обматывали в районе шляпки, каким-то тряпьем, и прятали так глубоко, чтобы ни один шмон не мог добраться до такой ценности, и вместе с тем, чтобы он был всегда под рукой. И если камень — оружие пролетариата, как говаривал Ленин, то гвоздь оружие зэка. Им не режут, им колют быстро и часто, нанося пусть не слишком глубокие, но рваные и кровоточащие раны, которые в этих условиях, отправляют на разговор с богом, или скорее дьяволом, как бы не быстрее, чем самый острый нож.

Вечер в лагере принес не облегчение, а новую порцию тревоги. Барак, пропахший сыростью и человеческим отчаянием, казался мне теперь не просто местом заключения, а сложным механизмом, где каждая шестеренка — это человек с искалеченной судьбой. Я лежал на своей нарах, прислушиваясь к храпу, кашлю и приглушенным разговорам. Мой мозг, привыкший к аналитическим отчетам и прогнозам рыночных колебаний, теперь лихорадочно сканировал «рынок» этого барака.

Обо мне не забыли. Я чувствовал их взгляд, тяжелый, как кувалда, который периодически упирался мне в затылок. Они ждали, они умели ждать. И когда наконец, барак затих, а конвоиры удалились в свои пенаты, закрыв бараки на тяжелые засовы, оставив лишь одиноких часовых, охраняющих периметр зоны, барак, начал просыпаться, переходя в ночной режим бодрствования. И если в светлое время суток лагерем командовала советская власть в лице начальства и конвоиров, то ночью командование переходило к блатным, и еще стоило подумать, что было хуже.

Мой рассказ, о событиях, происходящих в момент гибели Рябого, можно сказать приняли. Хоть и с большими оговорками, и требованиями несколько раз повторить его, а также расспрашивая всех находящихся неподалеку от меня, и сравнивая их показания с моими. Я, рассказывая о происшествии, старался вести себя так, как вел до сих пор, всем своим видом выставляя наружу испуганного донельзя парнишку, готового на все, только бы не получить лишний раз тумака, или пера в бок. Показывать свою волчью ипостась именно сейчас не было никакого резона. Во-первых, их — блатных было больше, и в отличие от всех остальных находящихся в этом бараке, они были куда сплоченнее чем мы. Пусть и с большими оговорками, неколебимой стеной, в глазах остальных осужденных, стояли друг за друга, показывая не только словами, но и делом, что любой недружественный шаг в их сторону, тут же отзовется силой, болью, а то и смертью любого противника. Внутри их сообщества, хоть и происходили постоянные свары, но стоило кому-то извне сделать хоть намек на это, как все разборки внутри сразу же прекращались, а все внимание перенаправлялось, на возмутителя спокойствия. И в этом была их сила, бороться с которой, было почти невозможно.

Сегодня мой «нож», выточенный из обломка дерева, к счастью, не пригодился. Опросив всех причастных и непричастных, блатные милостиво разрешили отправиться отдыхать и сгрудившись рядом с буржуйкой, заварили кружку черного как смоль чифиря, аромат которого поплыл по бараку, перебивая своим благоуханием все давно привычные запахи пота, грязи, боли и отчаяния, царящие в бараке. Я осторожно втянул носом донесшееся до меня нотки свежезаваренного чая, тут же погружаясь в мысли об ушедших в никуда годах прошлой жизни в достатке и благости. Перед моими глазами, тут же предстала семья. Слегка постаревшая, но не ставшая менее прекрасной жена. Прожитые годы, только подчеркивали ее красоту, делая ее более совершенной. Дочь, вобравшая в себя лучшие черты от нас обоих, казалась мне верхом совершенства и изящества. Сын, пошедший характером в меня самого, перенял лучшие мои навыки, и я был уверен на все сто, что он уж точно не разбазарит нашего состояния, а сделает все, чтобы преумножить его, и полностью обеспечить моих родных. Я мысленно смотрел на свою семью, подсознательно разговаривая с каждым из моих любимых, и постепенно проваливаясь в сон.

Следующие несколько недель превратились в бесконечную партию в шахматы, где фигурами были люди, а доской, промерзшая земля лагеря. Блатные, почему-то вдруг отступились от меня, переключив свое внимание на других. Может быть причиной тому стало пополнение, прибывшее в лагерь. Из-за этого, бараки оказались забитыми практически до отказа. Если раньше на нарах было довольно просторно, то сейчас, все это чем-то напоминало когда-то виденный фильм про Павку Корчагина, где люди спали тесно прижавшись друг к другу, и поворачивались на другой бок, строго по команде. Примерно так же происходило и у нас. С другой стороны, благодаря скученности в бараках стало гораздо теплее. Но это было плохим теплом. Любой заболевший мог унести с собою в могилу, всех находящихся рядом с ним. А уж то, что каждый второй, был простужен, было понятно с первого взгляда. Самое паршивое состояло в том, что всем было на это наплевать. Тот же местный фельдшер, однажды появившийся в бараке, тут же восхитился тем, что здесь даже жарко, и вполне можно было бы сэкономить на дровах, пустив их на что-то более нужное, чем отопление бараков помойных крыс.

Я, тоже сильно изменился и больше не был «Волчком», тем забитым пареньком, которого пинали все, кому не лень. Я стал тенью, наблюдателем, человеком, который всегда оказывается в нужном месте в нужное время, при этом не примкнув к блатному сообществу, оставаясь в касте простых работяг-мужиков. Главной моей целью стал майор Громов- начальник нашего лагеря. Я исподтишка, начал изучать его привычки, следил за тем, как он ходит, как курит, как нервно поправляет кобуру, когда заходит в канцелярию, подмечал детали, манеру поведения. Громов, всегда оставлял кабинет открытым, когда шел на обед, но только на пять минут. Этого было мало для обычного человека, но для меня, неплохому медвежатнику в прошлом, это было целой вечностью. К тому же, неожиданно для меня, вдруг выяснилось, что мой прежний дар, не только не исчез, растворившись в пространстве, а наоборот усилился в разы. Сейчас мне уже не требовалось держать на руке, фамильный перстень, усиливающий мои способности. Достаточно было задуматься о них, и я тут же видел все, что было скрыто стенкой металла, или деревянной обшивкой. Прикоснувшись к оппоненту, я читал все его чувства по отношению ко мне.

Это произошло совершенно случайно, и я даже удивился этому событию, когда в один из дней, меня вызвали на ковер к начальству, и входя в его кабинет, я случайно коснулся рукой обшивки двери в районе замка. Задумавшись о чем-то своем, нечаянно активировал свой дар, и врезанный в толстую деревянную филенчатую дверь замок, засиял передо мною своим механизмом. Скажу больше, сейчас я не просто видел все части этого механизма, но как мне показалось, мог свободно перемещать их относительно друг друга, просто силой собственной мысли. От неожиданного открытия, я вдруг споткнулся и кубарем слетел с деревянного крыльца, захватив за собой и солдата конвоира, сопровождающего меня к начальству, и моментально прочел его самого.

— Экий ты неуклюжий! — воскликнул начальник лагеря, вволю насмеявшись от моего падения.

Вызов, как оказалось был обусловлен тем, что в личном деле Алексея, нашлась объяснительная, написанная его рукой. И как выяснилось, почерк парня был действительно хорош, а начальству вдруг понадобился писарь, для работы с некоторыми бумагами. Честно говоря, я очень сомневался в том, что смогу повторить написанное своей рукой, то, что когда-то изображал мой предшественник. Леха, с моим появлением ушел в небытие, а мой почерк всегда оставлял желать лучшего. К моему удивлению, повинуясь приказу начальства я изобразил на листе бумаги несколько слов, и даже сам удивился тому, как ловко все это у меня получалось. Аккуратные, четко выверенные будто по линейке совершенно одинаковые по высоте и ширине буквы, ложились на лист бумаги, словно выточенные каким-то мастером каллиграфом. Хотя каллиграфическим этот почерк, пожалуй, назвать было нельзя, но он был явно очень ровным, аккуратным и свободным к прочтению. Единственное, что можно было поставить мне в упрек, так это скорость написания.

Хотя начальству, все в общем-то понравилось, но тот же замполит, несколько брезгливо прижимая к лицу платочек, тут же выразился.

— Если эта помойная крыса будет присутствовать в канцелярии больше получаса, то, пожалуй, кабинет уж к вечеру, превратится в копию барака.

— Да, ладно тебе Михалыч. — ответил тому майор. — Отмыть парня, не такая большая проблема. А после баньки, попросим старшину Коровина, выдать ему списанное солдатское обмундирование, и поселим здесь, вон хотя бы под лестницей, и все запахи останутся за стенами. Зато глянь какой почерк. Он же нам всю наглядную агитацию нарисует.

— Тут ты прав. Глядишь и благодарность заработаем.

— Так и я, о чем! Да и сидеть ему здесь еще пятилетку. Вот и расстарается.

— Куда он отсюда денется.

С этого момента, моя жизнь изменилась напрочь. Первым делом, меня отправили в местную баню, причем не ту, где обычно мылись зэка, а солдатскую, прогретую, с горячей водой, паром, и вольной водой. Там я отмылся до скрипа кожи, после чего надел на себя солдатское пусть и изрядно поношенное, но чистое белье, ватные штаны с протертой тканью на заднице и коленях, через которую проглядывала слегка сероватая вата, гимнастерку, со споротыми погонами и петлицами, но оставшимися после них выцветшими следами. Мне выдали вполне приличный бушлат шапку, и даже сапоги. Вначале хотели было оставить имеющиеся у меня ботинки, но старшина, едва взглянув на них, тут же распорядился убрать их отсюда подальше, заметив, какой аромат исходит от них. Одним словом, скоро я стал похож непонятно на кого. И не зэка, и не солдатик, а какое-то недоразумение, находящееся где-то посередине. Впрочем, как выяснилось, таких недоразумений набиралась целая дюжина.

Поселили меня, как и было обещано майором Громовым, под лестницей, ведущей на второй этаж. Как я понял, когда-то это был толи какой-то склад, толи каптерка, предназначавшаяся для мелкого чина. Но так или иначе, здесь находился письменный стол, имелось небольшое зарешеченное окно, выходящее во внутренний двор, и тусклая сороковатная лампочка, укрепленная на внутренней части лестницы, и свисавшая на длинном витом шнуре к столу. Света она давала не слишком много, но тем не менее ее вполне хватало для этого небольшого помещения. Подлестничное пространство было отделено от общего коридора стеной, собранной из тонких оструганных снаружи досок, внутри к ней примыкала, довольно широкая деревянная лавка, на которую был брошен старый солдатский матрац, байковое одеяло и даже плотно набирая ватой подушка, в черном слегка замызганном напернике. Но даже в таком виде, это казалось мне верхом удобства и совершенством. Питаться мне предлагалось в компании еще десятерых осужденных, которые не выходили на работу в тайгу, а занимались хозяйственными работами внутри лагеря. Наводили порядок в кабинетах, работали в прачечной, выступали в качестве поваров для зэка, и выполняли всю работу, по благоустройству лагеря. Как быто ни было, а питание, хоть и из общего с остальными осужденными котла, но все же выглядело гораздо лучше, и питательнее, хотя бы из-за того, что еда была горячей, а не едва теплой, да и чай тоже гораздо больше напоминал этот благородный напиток.

Работой меня завалили по самое не могу. Едва продрав глаза, я садился за писанину, откладывая ее только для того, чтобы дойти до кухни, где находился стол для обслуживающего персонала, или посетить уборную, и тут же возвращался обратно, вновь принимаясь за письмо. Иногда, помимо письма, меня привлекали и к другим работам по хозяйству, заставляя то разгружать привезенные на зону продукты, то мыть полы, то чистить снег, или же чистить картошку. Последнее было особенно тяжелым. Не физически, а скорее морально. Корнеплодов выдавалось не так уж и много, и обычная чистка здесь не практиковалась. Вначале, каждый клубень аккуратно отмывался в воде, затем верхняя шкурка скорее соскребалась с него, как это обычно происходит при чистке моркови. Плохо или хорошо было не столь важно, главное, что большая часть картофелины освобождалась от верхней шкурки, и в итоге, в отходы, почти ничего не уходило. А учитывая то, что в столовую осужденных чаще всего попадали промерзшие до каменного состояния клубни, а в качестве ножей, использовали обломки полотен ножовок по металлу, работенка была еще та.

Однажды, когда я чистил снег у административного корпуса, мне выпал шанс. Громов вышел, забыв на столе папку с документами. Я не стал входить внутрь — это было бы самоубийством. Вместо этого я «подговорил» одного из пацанов, который работал в канцелярии на побегушках, «случайно» уронить ведро с водой рядом с дверью, благо, что эта сторона дара тоже прекрасно работала. Когда Громов выскочил на шум, я, проходя мимо, успел бросить быстрый взгляд в приоткрытую дверь. Там, у стены, за тяжелым портретом вождя, виднелся край сейфа. Старого, советского, с простым механическим замком. Мое сердце пропустило удар. Это был не просто сейф — это был ключ к моей свободе. Внутри наверняка были не только бумаги, но и печати, бланки, возможно, даже деньги.

Вернувшись в свою конуру под лестницей, я долго не мог уснуть. В голове крутились цифры, комбинации, варианты развития событий. Я понимал, что, если я вскрою этот сейф, я стану либо свободным человеком, либо покойником. Но риск был оправдан. И я начал готовиться. Мне нужны были инструменты, отмычки, мне нужна была информация о графике смен охраны, во внутреннем дворе зоны и, самое главное, мне нужно было время. Я начал «обрабатывать» каптёра, человека, который имел доступ к инструментам и был падок на лесть. Я играл на его тщеславии, рассказывая истории, которые он никогда не слышал, и постепенно он стал моим источником всего необходимого. Я чувствовал, как внутри меня растет холодная, расчетливая уверенность. Я больше не был тем пятидесятилетним бизнесменом, который привык к комфорту и уважению со стороны партнеров и подчинённых. Я стал чем-то иным. Научился спать вполглаза, есть баланду, не морщась, и видеть в каждом человеке не личность, а набор мотиваций.

Тайга за стенами лагеря выла, как раненый зверь, но я больше не боялся её. Она была лишь декорацией к моей главной сделке, сделке с судьбой. Я знал, что однажды, когда наступит самая темная ночь, я открою этот сейф, заберу то, что мне нужно, и уйду в эту бесконечную белую пустыню. И пусть весь мир считает, что Алексей Волков, лишь очередной зэк, сгинувший в якутских снегах. Я знал правду. Я был тем, кто вернется в нормальную жизнь. И когда я вернусь, я построю новую свою империю так, что не сможет разрушить ни одна молния.

Я все так же жил под лестницей выдавая один за другим переписанные родным ученическим почерком листы бумаги, с приказами, инструкциями, выписками из уставов караульной службы, и ленинскими работами. Вряд ли их хоть кто-то читал за мною, но выглядело это вполне прилично, благодаря чему я даже однажды удостоился благодарности начальства, выразившееся в подаренной мне пятидесятиграммовой пачке грузинского чая, которая тут же была упрятана в мой сидор, стоящий под лавкой, на которой я спал, и куда постепенно добавлялись некоторые продукты, которые тем или иным способом, удавалось заначить, или во время обеда, или когда-то еще. Отправляться в побег налегке было верхом глупости, поэтому я тщательно готовился к этому, осторожно, шаг за шагом, озираясь вокруг, и ведя себя так, как самый довольный жизнью человек, который всеми силами старается угодить начальству, и даже не помышляет о побеге.

3

Наконец наступил тот самый день, которого я так долго ждал. Мороз стоял такой, что металл прилипал к коже, а небо казалось выжженным добела. В лагере все было как обычно. Еще вчера, забрав у меня исписанные листы бумаги, с отчетами о проделанной работе, за подходящий к завершению четвертый квартал года, предназначавшиеся для передачи, в головной полк, начальство, выдало мне очередную кипу листов, уставы караульной службы с вложенными в книги закладками и отметками о том, что и как должно быть переписано, и погрузившись в ГАЗ-67, принадлежащий командиру отряда, отправилось в Якутск, для доклада, и похоже празднования нового года. На пороге стоял 1951 год.

За начальника остался заместитель командира роты охраны, пожилой капитан, с вечным выхлопом перегара изо рта. Казалось он не просыхал никогда, находясь всегда в одной поре, под вечным градусом выпитой рюмашки, добавляемой по мере необходимости в течении всего дня. Появившись сразу после подъема, осмотрел стоящее перед ним воинство и отправил его под командование взводных офицеров. В канцелярию заглянул только чтобы дойти до кабинета начальства, где подергал дверь, скорее всего, дабы убедиться в его, начальства, отсутствии, и тут же скрылся из лагеря через проходную, что-то буркнув дежурному офицеру. Благодаря отъезду, начальства, исключая разве что дежурного по караулу, который не покидал своего помещения почти весь день, в лагере, сразу же начались разброд и шатание.

Всех зэка, давно вывели на работы в лес, мы — обслуга, почистили плац от снега, навели порядок в коридорах штаба части, и разбрелись каждый по своим углам. Я сидел под лестницей, делая вид, что занят переписыванием документов, а сам, скорее занимался подгонкой инструмента, для будущего взлома замка, подпиливанием гвоздей решетки, вставленной в раму окна, и починкой собственной одежды. Сегодняшний день казался мне, самым удобным для взлома сейфа, и если все пойдет как нужно, то и для побега, потому что после взома оставаться здесь было попросту нельзя. То, что поднимется тревога, не было никаких сомнений, а уж то, что вычислят того, кто побывал в кабинете начальства, оказывалось делом совсем небольшого времени. По большому счету, достаточно было обыскать мою каморку, и обратить внимание на сидор, и все встанет на свои места. И потом, как бы я не был острожен, а всегда есть вероятность случайного взгляда. И этот случайный свидетель, заложит меня за одно только обещание дополнительной пайки баланды. Поэтому оставаться здесь, не имело никакого смысла. Тут был выбор, или взламывать сейф и уходить на рывок, или сидеть на жопе ровно, переписывать бумаги, и забыть о свободе на долгие пять половиной лет. Полтора года Леха уже отсидел, до моего появлеия здесь. При этом не имея никакой гарантии в том, что уже завтра, вернувшееся начальство не погонит меня на работу в лес. А там очень неоднозначно относились к тем, кто служил в обслуге, а затем возвращался в бараки.

До вечера был как на иголках, вздрагивая от каждого шороха и скрипа. Наконец день закончился. Но даже после того, как окончательно стемнело, пришлось около часа сидеть в своей каморке, выжидая, когда уснет последний неугомонный. Наконец, все скрипы прекратились, я подхватил приготовленные отмычки, огарок свечи, случайно обнаруженный с месяц назад, в пустом дровяном складе и коробку спичек. И осторожно, ступая буквально на цыпочках прокрался к внутренней двери, ведущей в канцелярию штаба. Прислушавшись к тишине, царящей здесь, и не найдя в ней никаких звуков, я решил больше не медлить и поэтому, активировав свой дар, вставил нужную отмычку в замок двери, и несколькими необходимыми движениями, убрал язычок замка, из паза на косяке двери, затем убедившись, что мои действия никого не потревожили, осторожно приоткрыл дверь и просочился в канцелярию, прикрыв дверь за собою.

Я вошел внутрь, чувствуя, как сердце колотится в горле. В кабинете пахло пылью, дешевым одеколоном и страхом. Здесь в отличии от коридора, где царила абсолютная тьма, было гораздо светлее. Все-таки в канцелярии имелось три окна, за которыми находился освещенный плац. Пусть не сильно, но комната, так или иначе, была освещена рассеянным светом с улицы. Поэтому действовать следовало очень осторожно. Опустившись на колени, чтобы мой силуэт случайно не заметили в одном из окон, я быстренько переместился к столу начальника колонии, и присев на пол, возле тяжелого металлического шкафа, приложил руку к замку и повторно активировал свой дар, удивляясь тому, насколько беспечно нынешнее начальство. Судя по тому, что предстало перед моими глазами, настоящий замок, этого стального сейфа, когда-то вышел из строя, и после, неподалеку от него, чуть ниже, врезали обычный дверной замок, который при необходимости, можно было свернуть даже монтировкой. И если с виду, этот сейф говорил о надежности и незыблемости, то находящийся сейчас в нем замок, скорее о безалаберности и уверенности в том, что войти сюда, никто просто не посмеет, под страхом смерти.

Я был хорошим медвежатником, выученный этой воровской профессии, еще родным отцом. Более того, мой дар, данный мне свыше, позволял справляться и с более сложными механизмами, чем эта пародия запора. Понадобилось не больше нескольких секунд на то, чтобы дверь этого недосейфа сдвинулась со своего места, и открылась настежь. И хотя сейф оказался открыт, и я видел лежащие внутри, какие-то бумаги, этого было мало, для того чтобы разобраться в их содержимом. Увы, мой дар не позволял видеть в темноте. Повертев головой, заметил стоящую неподалеку от стола вешалку, с двумя шинелями, висевшими на ней. Подобравшись поближе, не поднимаясь с колен, приподнял одну из шинелей и сдернув ее с крючка. Вместе с шинелью на пол упала и вполне приличная пыжиковая шапка, оказавшаяся мне как раз впору. И я тут же сменил свой ободранный головной убор на шапку замполита, заодно и перецевив звездочку, просто из вредности. «То-то начальство порадуется» — подумалось мне.

Накинув шинель на открытую дверцу сейфа и его верхнюю часть, прижал попавший туда воротник, тяжелым чугунным бюстом вождя народов, и друга всех пионеров, а левую полу шинели накинул на спинку стола. Стоящий со спины стол, дал надежду на то, что зажженная свеча, под этим пологом, не будет заметна снаружи. После чего, пристроив огарок свечи на какое-то блюдце, зажег ее поместив на одну из полок сейфа, и тут же отполз в сторону, чтобы убедиться, что свет исходящий от свечи не отражается в комнате, и не сможет привлечь к себе внимание.

После этого вернувшись назад, первым делом вновь взглянул на механизм испорченного замка, просто было интересно, в чем проблема. Самое смешное, состояло в том, что в цифровой замок за годы работы, набилось много пыли, и тараканЮ заползший туда и окончивший свою жизнь среди шестеренок цифрового замка. Все это и заклинило поворотный круг. А еще смешнее было то, что «специалисты», решившие что наборный замок, вышел из строя, не знали о маленьком нюансе, где набирают таких горе медвежатников, ума не дам. В дверце замка изнутри имелось два небольших отверстия. Решив, напоследок немного пошутить, я прислонился губами к одному из отверстий, а возле другого прижал ребро ладони, и хорошенько дунул в отверстие. Из соседнего тут же вылетело облачко пыли, которое благодаря моей ладони не попала мне в лицо. Затем повторил этот трюк, с другой стороны. И, о чудо! Цифровой замок заработал. Я тут же выставил шестизначный код: «7Н1917», отмечающий день октябрьской революции. Но мне почему-то показалось, что местному начальству, да и любому приглашенному спецу, ума не хватит его разгадать.

Первое, что бросилось мне в глаза, лежащие на самом дне металлического ящика, десять аккуратных папок, с делами осужденных. Причем именно тех, кто работал в обслуге. Открыв одну из них, увидел перечеркнутую красным карандашом страницу, и приклеенную короткую записку, с печатью роты охраны и подписью одного из лейтенантов. В записке значилось, что некто Саламатин Е. В. застрелен при попытке бегства. При этом я точно был уверен в том, что тот самый Жека Саламатин, жив и здоров, и спокойно починяет обувь, и тачает сапоги всем офицерам роты. Быстренько перебрав остальные папки, в каждой из них, нашел похожую запись. Отличающуюся разве что способом вынесения приговора. Кто-то из обслуги, падал со строительных лесов, при побелке здания штаба, повар обварился кипятком, при готовке обеда, и получил ожоги не совместимые с жизнью. Я как выяснилось отравился техническим спиртом. Где именно я его нашел не говорилось. Зато понятно было другое, никого из обслуги лагеря, не собирались выпускать на волю. В чем тому причина? Мало ли. Люди находятся рядом с начальством, возможно слышат то, что не предназначено для их ушей. Я так и вообще переписываю документы, с грифом «Для служебного пользования», а те же уставы караульной службы так и вообще проходят под грифом «Секретно». Одним словом, вся обслуга уже давно приговорена, и приговор приведен в исполнение. Осталось только проставить нужную дату, и пристрелить неугодного.

В свете обнаруженного решил, что зашел сюда очень вовремя. И поэтому отложив свою папку в сторону обратил внимание на остальное. На средней полке обнаружилось с десяток бланков справок об освобождении, с уже проставленными в нужных местах печатями. Оставалось разве что вклеить фотографию, указать имя отчество, статью, срок и даты прибытия на зону, и освобождения. Ничего другого мне все равно не светило, Не могли же здесь находиться советские паспорта, поэтому я тут же взял несколько бланков, и переложил их в папку с моим делом, в которой наверняка должна была быть хотя бы одна фотография.

Еще одна полка, порадовала несколькими денежными упаковками, предназначавшимися, скорее всего для выдачи денежного содержания. Солдатам, насколько я знал платили не много, а вот офицеры, находящиеся в лагере, получали довольно внушительные суммы. Сейчас средняя зарплата обычного рабочего равнялась примерно шестистам-семистам рублям. Леха, как я помнил, за четыре месяца работы в геологоразведке получил две тысячи пятьсот рублей, и это при том, что он за это время не потратил ни копейки денег, находясь на полном обеспечении. Наверное, поэтому и не стремился устраиваться вновь на работу, надеясь, что имеющихся у него денег, вполне хватит до начала следующего сезона, и он опять отправится куда-то в поле, где при вполне приличной, как он считал работе, получит кругленькую сумму, которая вполне обеспечит его до будущего сезона.

Здесь же, судя по номиналу банкнот, находилось по крайней мене тысяч пятнадцать рублей денег, которые тотчас сменили своего хозяина, перебравшись все в ту же папку с бумагами, на которой я сразу же завязал тесемочки, приготовив к отправке. Одним словом, деньгами я себя обеспечил. Не меньшую радость вызвал найденный в сейфе наган образца 1895 года. До недавнего времени он служил основным оружием офицеров Советской армии, поэтому его нахождение в сейфе, меня в общем-то не особенно удивило. Скорее обрадовало. Причем не только наличие самого револьвера, а и то, что помимо поясной кобуры, с ремнем и наплечными лямками, здесь же в сейфе находилось и три коробочки по четырнадцать патронов к нему в каждой. Я хотя и понимал, что мне в любом случае придется уходить в лес именно этой ночью, но идти туда без оружия, было очень опасно. Наган же, хоть и не решал всех проблем, но хотя бы давал надежду на благополучный исход дела. Там же на полке обнаружились и карманные часы майора Громова, похоже забытые им при отъезде в Якутск для доклада. Как быто ни было, находка была просто отличной, особенно учитывая то, что они до сих пор шли, и судя по времени, которое они показывали, у меня было что-то около сорока минут, до смены караула.

Последним, что я обнаружил в сейфе, оказались пять банок свиной тушенки со знакомой надписью «SPAM» американского производства, выпущенные почти двенадцать лет назад, жестяную банку конфет «Монпансье», бутылку водки, целую упаковку спичек, и боевой нож от карабина Симонова. Больше ничего интересного здесь не обнаружилось. А вот стоило мне попытаться отползти от сейфа, как под столом майора Громова, я вдруг наткнулся ногой, на солдатский вещмешок до половины набитый какими-то тряпками. Что именно находится в нем разбираться не стал, а просто засунул в него все вещи, которые извлек из сейфа, затем загасил свечу, аккуратно снял с металлического шкафа шинель, которая служила мне прикрытием, и подумав, решил, что она вполне пригодится мне и в дороге. Поэтому, тут же аккуратно ее разложил на полу, а затем постарался скатать в валик, и быстренько привязал лямками к найденному вещмешку.

Решив, что более мне ничего не понадобится, сразу же прикрыл дверь сейфа, услышав негромкий щелчок сработавшего цифрового замка. Пусть теперь мучаются, открывая сейф. Быстро это не произойдет, а это значит никто не сообразит, что я сбежал из лагеря, прихватив с собою ценные вещи. А значит и поиски меня будут не такими упорными, и я смогу оторваться от погони. Затем дополз до входной двери, приоткрыв ее пару минут прислушивался к тому, что происходит за нею, затем выбравшись в коридор, замкнул дверь на замок, и осторожно на цыпочках добравшись до своей комнаты, запер дверь и спустив шнур лампочки почти до самого пола, и включил ее. Учитывая, что окно моей комнаты выходило в тупичок, образованный задней частью, уличной уборной, и стоящим напротив окна складом, свет в моей комнатушке можно сказать не мог привлечь чьего-то внимания. Да и многие уже привыкли к тому, что я частенько работаю допоздна, и потому на это не обращали внимания. А сейчас, когда я спустил лампочку почти до самого пола, свет исходящий от нее практически не покидал моей конуры.

Время пока было, поэтому я решил переложить найденный вещмешок, распределив имеющиеся вещи и продукты, должным образом, чтобы было удобно в дороге. Тряпки, находящиеся в заплечном мешке майора, оказались новеньким нательным бельем, портянками, и полотенцем. Сам майор был куда внушительнее меня ростом и фигурой, поэтому наличие сменного нательного белья, вполне подходящего мне по размерам, меня изрядно порадовало. На самый низ мешка встали консервные банки, поверх них легли собранные мною сухари в холщовом мешочке, спички, тот самый кисет с солью, чудом сохранившийся у Лехи, а теперь перешедший по наследству ко мне. Поверх всего этого легло белье, а возле спины, встала найденная папка с бумагами относящаяся к моему личному делу, и находящиеся внутри нее чистые справки об освобождении, и большая часть денег. Одну из пачек, с пятидесятирублевыми купюрами я переложил во внутренний карман, решив, что они могут понадобиться в дороге.

В ту же папку пошла и большая часть листов выданной мне бумаги. Будет хоть чем подтереться, или разжечь костер. Рядом с папкой поместилась бутылка водки, обернутая полотенцем и новыми портянками. В жестяную кружку, имеющуюся у меня, легла сохраненная пачка грузинского чая, туда же в мешок запихнул и алюминиевую ложку, а поверх всего этого добра, аккуратно свернутое байковое одеяло, которым я укрывался все это время, с момента перехода в разряд обслуживающего персонала.

Шинель была вновь развязана, я внимательно осмотрел ее, и в одном из карманов обнаружил металлический портсигар с вложенными в него пятнадцатью папиросами, и зажигалку, сделанную каким-то умельцем из винтовочного патрона. Портсигар и зажигалка тут же заняли место в одном из моих карманов. Я хоть и не курил, но кто знает, как сложится дальше. Одним словом, в дороге все пригодится. Шинель вновь была скатана в тугой валик, привязана поверх мешка, а сам я начал облачаться в походное снаряжение. Первым делом перемотал портянки, затем перепоясался найденным ремнем с кобурой. Затем поверх гимнастерки надел солдатский бушлат, который надежно скрыл ремень с револьвером, лезвие найденного ножа обернул старой портянкой, и засунул во внутренний карман куртки, и наконец был готов к труду и обороне.

Убедившись, что дверь ведущая в коридор из моей конуры заперта на замок, и сюда не сунется никто посторонний, я аккуратно открыл створку рамы окна, и вынув из решетки вставленной между рамами пару гвоздиков, все это было приготовлено уже давно, аккуратно извлек решетку из окна, и поставил ее перед входной дверью. Затем приоткрыл вторую створку окна, и высунувшись из нее убедился, что поблизости не слышно ничьих шагов. Сразу же после этого я выбросил за окно тюфяк, на котором я спал все это время, и подхватив вещмешок, который закинул за плечи, выбрался сам. Прикрыв обе створки окна, подхватил выброшенный тюфяк и перенес его до забора, который находился в десятке шагов за уличным туалетом.

За зиму сюда нападало столько снега, что до верхней части забота, оставалось не больше полутора метров. Этот тупичок, был никому не интересен, и поэтому снег здесь не убирали, а ближе к весне, он таял сам и просачиваясь сквозь забор, вода стекала в овраг, который начинался от самого подножия стены, с той стороны забора. По верху забора проходило несколько рядов колючей проволоки, а выше еще в двух метрах на над ним, располагалась обзорная площадка часового на вышке. Вообще-то судя по всему, часовой должен был находиться именно на ней, но за все время нахождения здесь, часовой появлялся там только в летнее время, предпочитая нести службу на самой вышке, которая зхоть как-то защищала от внтра. Обзорная площадка, такой защиты не несла. Поэтому если сильно не шуметь, я надеялся, что мой переход через забор, останется незамеченным. И я бы уверен на все сто, что до подключения напряжения к колючке, здесь пока еще не додумались. Тюфяк же, как раз и предназначался для того, чтобы было что накинуть на проволоку, и не поранившись, перебраться через забор.

Теоретически в лагере имелось всего два места, которые можно было использовать для побега. Этот забор за уличным туалетом, и второй вариант, спуститься из слухового окна чердака, в здании штаба. Задняя стена этого дома, как раз и заменяла собой забор. Причем стена эта была глухой, с единственным окошком на крыше чердачного помещения. Нужно было вылезти из него, добраться по обледенелой крыше до задней части дома. При наличии веревки, вполне можно было попытаться спуститься там, правда был риск попасть на глаза часовому на вышке, стоящей неподалеку. Но веревки у меня не имелось, а прыгать с восьмиметровой высоты, значило дергать смерть за усы. Толи повезет, толи нет. Забор в этом отношении был гораздо лучше. Перевалив через него, можно было стазу же съехать в овраг, и удалившись по его дну шагов на пятьдесят выбраться из него уже в окружающем зону лесу. Именно на это я и рассчитывал.

Приблизившись вплотную к забору, я постарался накинуть тюфяк, как можно ближе к стоящему возле него зданию склада. Затем оперевшись ногой в одно из выпирающих бревен, поднялся, и ухватившись правой рукой за угол склада, сразу же перебросил свое тело на другую сторону забора, даже, как мне показалось, не задев, наброшенного на колючку тюфяка. И хотя рухнул боком вниз, мне повезло в том, что там тоже оказался небольшой сугроб, смягчивший удар о землю. Не останавливаясь на месте, тут же кубарем скатился в овраг, и некоторое время лежал, пытаясь почувствовать возможные ушибы, и прислушиваясь к происходящему. Судя по тому, что ничего так и не услышал, мой побег остался незамеченным.

Поднявшись на ноги, убедился в том, что все взятое с собой находится при мне, прячась за каким-то кустарником, прошел вдоль оврага больше пятидесяти шагов, и когда оглянулся назад, увидел, что стены лагеря, уже скрыты опушкой леса. Убедившись в этом, сразу же выбрался из оврага, и сориентировавшись, относительно стен зоны, направился на восток.

Первые километры дались тяжело. Тело, изможденное лагерной баландой, протестовало против каждого движения, но адреналин, густой и горячий, гнал меня вперед, не давая остановиться. Двигаясь короткими перебежками, я инстинктивно выбирал тени, и прогалины, хотя знал, что в этой глуши, где до ближайшего жилья не считая зоны и жилого поселка возле нее, сотни верст, моими главными врагами были не люди, а холод и бесконечность.

Тайга встретила меня равнодушным молчанием. Огромные, заиндевевшие ели стояли как безмолвные стражи, чьи ветви, словно костлявые пальцы, тянулись к небу. Здесь не было места жалости. Мороз, пробирающий до костей, уже начал кусать лицо, но ватная куртка, и поддетое под нее свежее сухое белье, пока еще держали тепло, даря иллюзию защищенности. Решив, что сберегу гораздо больше тепла, если переодену ремень с наганом поверх бушлата, тотчас проделал все эти манипуляции, и сразу же почувствовал прилив сил. За счет ремня, удалось наложить борта несколько большеватой куртки друг на друга, и это дало дополнительное тепло. К тому же и наган теперь находился на поясе под рукой, дотянуться до которого было гораздо проще.

Практически не останавливаясь на отдых, а скорее меняя темп переходя с бега на шаг и наоборот, я удалялся все дальше и дальше от лагеря, двигаясь скорее на адреналине. К рассвету небо окрасилось в болезненно-бледный, почти стальной цвет. Я остановился, чтобы перевести дух, и оглянулся. Лагерь остался далеко позади, скрытый дремучим якутским лесом. Достав из кармана часы, открыл крышку и взглянул на время, оказывается с того момента, как я покинул лагерь прошло уже два часа. Скоро будет подъем. Сразу меня спохватиться не должны, скорее это произойдет часов в семь. Все-таки у обслуживающего персонала свой распорядок дня. А сейчас так и тем более, учитывая отсутствие в лагере начальства. А вот что произойдет после, известно одному богу.

4

Размышляя об этом решил перекусить, организм, потративший энергию на забег по лесу, требовал подкрепиться. Консервы доставать пока не стал. Развязав горловину мешка, открыл мешочек с сухарями, и достав из него пару корочек переложил их в карман бушлата. Оставшиеся уложил на место, закинул вещмешок за спину, и поднявшись отправился дальше. По дороге надкусил один из сухариков, долго валял его во рту, размачивая собственной слюной, после тщательно прожевав проглотил. Довольно скоро, доев последний взятый сухарь почувствовал некоторый прилив сил. И не останавливаясь пошел дальше, прекрасно понимая, что довольно скоро обнаружат мое исчезновение, и организуют погоню.

Собаки возьмут след, как только обнаружат пропажу, и тогда тайга превратится в охотничьи угодья. Но теперь я не был добычей. Я сам был зверем, который знает повадки охотника. Выбирая дорогу, старался идти по каменистым выступам и руслам замерзших ручьев, где запах человека быстрее выветривался из ледяного воздуха. Однажды даже рискнул и выбрался на зимник, где пробежал около сотни метров, и сошел с него, как только услышал позади себя звук работающего мотора, какого-то грузовика. Вновь взглянув на часы, вдруг обнаружил, что стрелка перевалила семичасовую отметку, и в лагере, наверняка уже начался переполох, связанный с моим исчезновением. Адреналин бушевавший в крови в первые часы забега, сменился усталостью. Каждый шаг давался всё труднее. Ноги наливались свинцом, а сознание начинало играть злые шутки: в шелесте ветра мне слышались голоса надзирателей, а в очертаниях сугробов мерещились фигуры преследователей. Я стиснул зубы, до боли в деснах. Свобода не была подарком — она была тяжким бременем, которое я добровольно взвалил на свои плечи.

Где-то в глубине леса ухнула сова, и этот звук, резкий и одинокий, вернул меня в реальность.Поправив лямку вещмешка, проверил, на месте ли наган, и снова шагнул в белую мглу. Я шел не просто прочь от колючей проволоки, я шел в неизвестность, где единственным законом была моя собственная воля, а единственным судьей, суровая якутская зима. Я знал, что впереди меня ждут испытания, по сравнению с которыми лагерный ад покажется детской игрой, но отступать было некуда. За моей спиной была смерть, а впереди, пусть призрачная, пусть опасная, но всё же жизнь.

К вечеру вымотался настолько, что готов бы упасть прямо там, где стоял в тот момент. Остановившись огляделся и заметил неподалеку раскидистую ель, нижние ветви которой были больше чем до половины запорошены снегом. «Наверняка под ними, я найду для себя, вполне укромное место для ночлега» — подумалось мне, и уже не рассуждая, юркнул к ее стволу, постаравшись просочиться между ветвей так, чтобы не потревожить снежный намет. Внутри действительно оказалось достаточно уютно, сухо, что немаловажно, и довольно тепло. Самые нижние ветви, оказались изрядно сухими, и я чтобы освободить себе немного пространства, обрубил их кинжалом от карабина Симонова. Затем сгреб в одну сторону насыпанные там еловые иголки, чуть расчистил место, и расчленив одну из ветвей на щепки, соорудил костерок, на который водрузил свою походную кружку, набрав в нее снега.

Пару раз добавив свежего снега, в итоге получил кружку кипятка, заварив себе чая, а пристроенная возле костерка банка американской тушенки, дала почти полкило, горячего свиного мяса. Одним словом, наелся я от души, даже немного оставив на утро. Потом разравняв еловые иголки, расстелил на них байковое одеяло, под голову положил вещмешок, укрылся майорской шинелью и спокойно уснул, сытый и довольный как никогда. Выспался я просто прекрасно. За ночь меня никто не потревожил даже случайным звуком, и к утру я чувствовал себя просто прекрасно. Воистину воздух свободы, действовал на меня благотворно. Разогрев остатки мяса в банке, и заварив на вчерашней заварке кипятка, плотно позавтракал, уложил вещмешок, забрав с собою и освобожденную банку из-под тушенки, решив, что на ее стенках, осталось достаточно много жира, и следующий бивак, принесет мне кружку, вполне приличного бульона. После чего, выбрался из-под елки, взглянул на солнце и сориентировавшись на местности, отправился дальше.

Вторые сутки пути превратились в бесконечную пытку. Тайга, казавшаяся поначалу лишь декорацией к моему побегу, начала проявлять свой истинный характер. Мороз окреп, превратив воздух в колючую взвесь, которая обжигала легкие при каждом вдохе. С каждым шагом, я чувствовал, как холод, словно живое существо, просачивается сквозь швы бушлата, пытаясь добраться до самой сути, до того тепла, что еще сохранялось в моем изнуренном теле. Вовремя не заведенные часы, остановились в самый неподходящий момент, и пришлось скорее ориентироваться по свету дня. Я конечно завел их вновь, поставив примерное время, но это скорее давало мне ориентир того сколько часов, я нахожусь в пути.

Погода окончательно испортилась, небо было свинцово-серым, а мох на елках, казалось рос со всех сторон, и определить направление движения было просто невозможно. Я двигался скорее по интуиции, стараясь держаться низин, где густой подлесок давал хоть какое-то укрытие от пронизывающего ветра. Мои движения стали экономными, почти скупыми, я больше не тратил сил на лишние жесты, каждое усилие было выверено, каждый шаг осознан. К полудню третьего дня, я наткнулся на старую, полузанесенную снегом охотничью тропу. Это была удача, граничащая с чудом, но я не спешил радоваться. Тропа — это не только путь, это и возможность для погони настичь меня быстрее. В какой-то момент мне что-то послышалось, и я замер, прислушиваясь. Лес молчал, но это молчание было натянуто, как струна. Где-то вдалеке, едва уловимо, прозвучал резкий, сухой треск ломающейся ветки. Это был не зверь. Зверь идет мягко, осторожно. Это был звук тяжелого сапога, наступившего на замерзший наст. Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь гулким эхом в висках. Я осторожно повернув голову огляделся. Затем плавно, почти не дыша, опустил руку вниз отстегнул клапан кобуры, и достав из нее наган, проверил наличие зарядов в нем, и сунул его за пазуху, оставив ладонь лежать на рукоятке. Револьвер в этот момент, казался мне продолжением моей собственной руки, и единственной опорой в этом мире, где право на жизнь нужно было доказывать ежесекундно.

Свернув с тропы в чащу, пошел продираясь сквозь колючие лапы елей, которые хлестали по моему лицу, оставляя на коже тонкие, саднящие полосы. Я шел, не разбирая дороги, пока не азобрался на какой-то холм, где нашел небольшую расщелину в скалистом выступе, присыпанную снегом. Забравшись внутрь, затаился, сжавшись в комок. Здесь, в тесноте и полумраке, наконец позволил себе выдохнуть. Около четверти часа ничего не происходило, хотя некоторые звуки, доносящиеся до меня, говорили о том, что преследователи, прекрасно читают мои следы, и идут в мою сторону. Причем судя по их уверенности, сейф в кабинете начальства, пока еще не вскрыли, и потому преследователи были уверены, что самое многое, что может у меня быть, так это или обычный нож, украденный мною на кухне лагеря, или же заточка, сделанная из какого-нибудь ржавого гвоздя. У них же в отличии от меня имелось огнестрельное оружие, и значит он чувствовали себя, более чем уверенно.

Снаружи, совсем рядом, послышались голоса. Они были приглушенными, искаженными расстоянием и ветром, но я узнал бы этот тон из тысячи. Это была уверенность людей, привыкших распоряжаться чужими судьбами.

— След теряется, — донеслось до меня. — Ветер замел всё к чертям собачьим.

— Ничего страшного, — ответил другой голос, более жесткий, с металлическими нотками. — Далеко он не уйдет. В такую погоду тайга сама его придушит. А если нет, мы поможем. Премия обещана за живого или мертвого, без разницы, а притащить голову, гораздо проще, чем заставить его идти своим ходом.

— И, что? Ты отрежешь голову?

— Я? Нет. Ты ее и отрежешь. Хватит уже отсиживаться за моей спиной. И понесешь тоже ты. А как, иначе-то?

— А, почему именно я?

— А, потому что ты, по большому счету, просто балласт, который я взял в дорогу увещеваниями мой доченьки, твоей жены. Вот и пришла пора отрабатывать, или ты решил, что я буду вас до самой смерти обеспечивать?

Я стиснул зубы, чувствуя, как внутри меня закипает холодная, кристально чистая ярость. Они считали меня мертвецом, загнанным зверем, который вот-вот упадет в снег и сдастся на милость холода. И спокойно рассуждали о том, как лучше доставить доказательства моей поимки в лагерь, и кто именно будет осуществлять казнь. Они не понимали только одного, я уже прошел через ад, и этот мороз, эта бесконечный белый лес были для меня лишь продолжением борьбы.

Я, не вынимая револьвера из полы бушлата, медленно, большим пальцем, взвел курок нагана. Щелчок, тихий, но отчетливый, показался мне громом среди лесной тишины. Я не собирался умирать в этой расщелине. Если это мой последний бой, то я приму его здесь, на своих условиях. Я прикрыл глаза, вслушиваясь в хруст снега под ногами преследователей, и начал отсчитывать секунды. Теперь я был не просто беглецом. Я был охотником, который ждал своего часа, чтобы напомнить этим людям, что даже у самого затравленного зверя есть зубы. Голоса приближались. Хруст наста под тяжелыми сапогами стал отчетливым, ритмичным, как удары метронома, отсчитывающего последние мгновения моей прежней жизни. Я чувствовал, как по спине стекает капля пота, мгновенно превращаясь в ледяную иглу, колющую кожу. Я уже ничего не боялся. Этот страх, который терзал меня первые сутки, выгорел дотла, оставив после себя лишь холодную, звенящую пустоту.

Один из преследователей остановился совсем рядом — судя по звуку, не более чем в десяти шагах от расщелины. Алексей слышал тяжелое, сиплое дыхание человека, привыкшего к теплу печки, а не к ледяному дыханию якутской зимы.

— Слышь, Петрович, — пробасил голос, — может, ну его? В такую темень только волки да дураки по лесу рыщут. Сдохнет он, к утру сам околеет. Тогда и взять его будет проще. И так уже от поселка на семьдесят верст удалились.

— Заткнись, — отрезал второй. — Начальник голову оторвет, если вернемся с пустыми руками. А так оно и будет, потому что волки тоже где-то рядом, и всяко быстрее доберутся до мертвяка чем мы, если последуем твоему совету. Он из сейфа не только жратву вынес, он наган прихватил. Если этот зэк начнет палить, нам же хуже будет. Ищи след.

Я едва заметно усмехнулся. Ух ты, оказывается все-таки нашелся специалист сумевший вскрыть сейф. Хотя удивляться тут нечему. Чтобы в лагере, да не нашлось пары медвежатников, это из разряда фантастики. А учитывая то, что эта парочка знает о том, что он вооружен, следовательно, тратить время на уговоры не следует. И поэтому, прочь все сомнения. Время базара закончилось не начавшись, валить мужиков надо сразу и наглухо. Потому что как минимум один из них, прекрасно знает тайгу, и если я не сделаю это сейчас, то рано или поздно они все равно настигнут меня, и тогда уже они не станут рассуждать об этом, а просто завалят, со спины, и отнесут мою голову, как доказательство моей поимки.

Медленно, миллиметр за миллиметром, я начал выдвигаться из расщелины. Снег подо мною предательски скрипнул, но звук утонул в порыве ветра, который внезапно налетел на верхушки елей, заставив их стонать и раскачиваться. Это был мой шанс, наверное, единственный. Я увидел их. Две темные фигуры в тяжелых полушубках, с карабинами наперевес, топтались у подножия скалы. Они смотрели вниз, на землю, пытаясь разглядеть следы, которые ветер уже почти стер. Они стояли спиной ко мне, открытые, уязвимые, уверенные в своем превосходстве. Я не чувствовал жалости. В лагере жалость была роскошью, которую я давно обменял на право дышать. Приподнявшись на колено, опираясь левой рукой о холодный камень, я навел наган на того, что стоял ближе. Рука не дрожала. Прицел, мушка, затылок человека в сером полушубке, всё слилось в одну линию.

Выстрел, а следом за ним еще один, прозвучали кашлем простуженного туберкулезника. Стрелял я всегда неплохо, а к концу прошлой жизни, увлекся этим можно сказать профессионально. У меня были средства, достаточно свободного времени, и неплохая коллекция оружия, начиная от точно такого же револьвера системы наган 1895 года, и заканчивая тяжелой крупнокалиберной винтовкой 416 Remington Magnum, для охоты на слона.

Двух выстрелов оказалось достаточно, пули, выпущенные с близкого расстояния, разнесли головы моих преследователей, словно стеклянные бутылки, на охотничьих пострелушках. Тела преследователей, подтолкнутые инерцией выпущенных пуль, свалились на снег так, что их развороченные от выстрелов головы оказались свесившимися с небольшого обрыва, на краю которого они стояли. И это позволило мне осмотреть их тела, и содержимое их мешков, не пачкаясь в крови.

Впереди меня ждал долгий путь поэтому брезговать чужой одеждой я не собирался, тем более сейчас, когда уже стало ясно, что мой бушлат, нормально согревавший меня в стенах лагеря, это совсем не та одежда, которой стоит доверять в якутской тайге. Поэтому постаравшись не испачкать овчинный тулупчик старшего мужика, я аккуратно снял его с трупа, внимательно осмотрев, затер пятно крови, оказавшееся на воротнике свежим снегом, чего оказалось вполне достаточно. После чего отложив тулуп в сторону, продолжил мародёрство. Может в другом месте и времени, я бы осудил эти действия, но сейчас на кону стояла моя собственная жизнь, и поэтому отставив в сторону чистоплюйство, я с упоением раздевал мертвецов, забирая с них все, что могло пригодиться мне в дороге.

Их вещевые мешки, оказались набиты продуктами, у каждого из них имелся самозарядный карабин Симонова в охотничьем исполнении, то есть без штыка под стволом, но патроны были вполне армейскими со стальным сердечником. С младшего мне достались довольно приличные кожаные штаны, мехом внутрь и новые валенки, вдетые в почти новенькие калоши. Ремень я оставил свой, но на него подвесил ножны с приличным охотничьим кинжалом, а с другой стороны небольшой походный топорик в брезентовом чехле. В рюкзаке одного из них, а это был именно рюкзак, а не солдатский вещмешок, я обнаружил свежую фланелевую рубашку, теплое зимнее белье, хоть и ношеное, но чистое, недавно постиранное. Собрав с тел все, что мне могло понадобиться в дороге, и нагрузившись как тот ишак, отошел от места стычки, как можно дальше, чтобы не привлекать к себе внимания местного зверья. Наверняка сейчас сбегутся все кому не лень на запах крови, и если я останусь поблизости то не побрезгают и мною. Дойдя на какого-то довольно широкого ручья, перешел по льду на другой берег, выбрав местечко поудобнее развел костерок и принялся разбираться с тем, что мне досталось, решая, что именно из этого следует взять в дорогу, а что оставить здесь.

Первым делом, решил сменить имидж — переодеться, чтобы не выглядеть беглецом, а выступать в качестве свободного охотника. Первым делом поменял белье, надев вначале тонкое хлопчатобумажное, доставшееся мне от майора Громова, поверх него натянул шерстяное, найденное в мешке одного из охотников, и стоило только надеть кожаные штаны из овчины мехом внутрь, как почувствовал благодатное тепло разливающееся по моим ногам и всей нижней части тела. Поверх исподней рубашки, накинул на себя фланелевую косоворотку. Гимнастерка была уже не нужна. Я вообще собирался избавиться практически от всего, что так или иначе связывало меня с лагерем. Хотя подумав, кое-что все же решил оставить, правда немного переделав вид. Майорская шинель явно была лишней в моем обиходе, но с помощью кинжала, мне удалось, достаточно аккуратно избавить шинель от рукавов, воротника, и укоротить ее чуть ниже пояса, превратив из шинели в суконную безрукавку, разумеется избавив ее от майорских погон и отложного воротника с краповыми петлицами. Получилось очень даже неплохо. К тому же у снятого с одного из преследователей тулупа, не было внутренних карманов, и сооруженная жилетка, как раз решала эту проблему.

Шапку я оставил свою, точнее ту, что взял из кабинета начальства, и она меня в общем-то вполне устраивала. Поверх полушубка накинул офицерскую портупею и плечевыми ремнями, правда кобуру все-таки снял, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. А сам револьвер сунул в запазуху как раз внутренний карман жилетки и он оказался для револьвера лучшей кобурой. Шомполок с выколоткой и пенальчик для чистки нагана перебрался в карман рюкзака. На пояс же лег охотничий кинжал в кобуре, походный топорик и алюминиевая солдатская фляжка. Таких фляжек оказалось две штуки. Вначале хотел взять только одну затем вспомнив о бутылке с водкой передумал. И сейчас, слив содержимое одной из фляжек в кружку решив заварить себя чай, перелил водку из бутылки в нее. Все-таки держать ее во фляжке было куда как надежнее. У охотников, нашелся и вполне приличный металлический, литровый котелок с крышечкой, а в мешках даже кое-какой запасец продуктов, который поднял мне настроение.

Из обоих мешков охотников, мне досталось три вида круп, риса, пшена и гречихи, граммов по семьсот каждого, мешочек с солью, смешанной с какими-то специями, мешочек духовитого черного чая граммов на двести, и жестяная коробочка из-под примерно такого-же как у меня «Монпансье» в котором находился колотый сахар вперемежку с конфетами. Похоже один из них был сладкоежкой. В вощеную бумагу был аккуратно завернут шмат свиного копченого сала весом около килограмма. Не удержавшись, я отрезал себе кусочек и с огромным удовольствием съел его вприкуску с довольно свежим хлебом похоже домашней выпечки. Хлеб не шел ни в какое сравнение с тем, что подавался в лагерной столовой, и был до того вкусным, что я еле удержал себя от того, чтобы схомячить его за один присест.

Кроме хлеба обнаружились еще чуть больше килограмма сухарей, нарезанных маленькими кубиками, густо пересыпанными солью, которые явно предназначались для походной жизни, и две банки свиной тушенки советского производства, с остатками какого-то жира, поверх самих банок. Во внешнем кармане рюкзака нашлись две газеты «Известия» сложенных так, чтобы при необходимости, можно было оторвать от них клочок бумаги, на подтирку. Охотники после этого показались мне настоящими гурманами.

Все найденные вещи, в основном продукты, патроны от карабинов, были тщательно просмотрены, и сложены в походный рюкзак одного из погибших. Он оказался гораздо вместительнее обычного вещмешка, и как мне показалось более практичным. Поверх него я увязал собственное байковое одеяло, которое решил оставить, и один из спальных мешков охотников. Выбрал тот, что показался мне более свежим, хотя с виду они были практически одинаковыми. Обычный тонкий брезент, простеганный с ватой в той части, что должна была покоиться на земле, и каким-то пером или пухом в верхней части. Верхние полы мешка запахивались друг на друга, и застегивались на кожаные петли с металлическими пуговицами. Под голову скорее всего предназначался сам рюкзак, но в общем было достаточно удобно и вполне тепло.

Из двух карабинов, выбрал тот, что казался более новым, и судя по нарезам ствола, вполне годным к употреблению. Единственное что сделал, так это со второго карабина снял шомпол, а из приклада достал пенал ершиком и приспособлениями для чистки оружия. И сложил все это в рюкзак. Очень обрадовало наличие компаса в вещмешке одного из мужиков, теперь не нужно было полагаться на случай, а можно было идти, ориентируясь по компасу. Ничего напоминающего карту, не обнаружилось, хотя даже найдись она, вряд ли я смог бы соотнести свое сегодняшнее положение с местом обозначенном на ней. Все это время, я старался двигаться на восток, в сторону Лены, но порой, когда проглядывал солнышко, вдруг оказывалось, что я бреду совсем в другую сторону. Хорошо хоть не кружил на месте, во всяком случае, как сказал один из мужиков семьдесят километров я все-таки прошел.

После того, как переложил все вещи в рюкзак, получилось чуть больше двадцати килограммов, и даже осталось немного свободного места. Подумав, что мои сапоги еще достаточно прочные, сложил их в солдатский мешок, и добавил к остальным вещам. И наконец разобравшись со всем своим барахлом поднялся со своего места, и отправился дальше.

Оставив у догорающего костра все, что я не взял с собою в дорогу, двинулся дальше, не оглядываясь. Тайга приняла меня в свои объятия, словно признав право на существование. С каждым часом лес становился гуще, а снег, глубже. Я шел, ориентируясь по компасу и звездам, которые проступили на потемневшем небе, как холодные, равнодушные светлячки. Я знал, что впереди, сотни километров безлюдной пустоты, усталость станет тяжелее кандалов, но хотя бы за моими плечами имелся некоторый запас продуктов, который не даст остаться голодным. А на плече висел полностью заряженный карабин, способный защитить меня в трудную минуту. Не хватало разве, что лыж, на которых я так и не научился кататься в своей прошлой жизни, и, наверное, поэтому судьба не подкинула их мне и в этой. Но в этой борьбе с природой я обрел нечто большее, чем просто шанс на спасение. Я обрел тишину внутри себя.

Теперь, когда за спиной не было ни лагерных вышек, ни окриков надзирателей, я начал замечать красоту этого сурового края. Величественные кедры, укрытые тяжелыми снежными шапками, казались древними божествами, хранящими тайны, недоступные людям. Я больше не чувствовал себя беглецом, скорее частью этого мира, дикого, безжалостного и бесконечно свободного.

5

К утру следующего дня я вышел к замерзшему руслу реки. И хотя покрывающий ее снег не давал возможности точно определить ее ширину, я чувствовал, что наконец добрался до самой важной водной артерии этих мест, реки Лены. Теперь идти стало куда как легче. Я твердо знал куда именно направляюсь, и то что рано или поздно река выведет меня к людям, к поселениям, к той жизни, о которой я почти забыл. С одной стороны, я всею душой жаждал встречи с людьми, с другой побаивался этого момента, опасаясь наткнуться на недоверие, или же попасть в руки тех, кото жаждет встречи со мною, чтобы поймать беглеца и передать в руки правосудия. С другой, сейчас я сильно отличался от того загнанного судьбой зэка, который пошел в побег, не имея за душой практически ничего для выживания, надеясь только на свои ноги, свою удачу и улыбку судьбы, которая возможно подарит ему жизнь. Сейчас, я выглядел вполне преуспевающим охотником, хорошо вооруженным, и имеющим за спиной достаточный запас, чтобы выживать хоть в глухой тайге, хоть. где-то еще. Я не знал, что ждет меня в конце пути, но это было неважно. Важно было то, что каждый вдох, каждый удар сердца принадлежал теперь только мне, и свобода, доставшаяся мне, пьянила своей бесконечностью.

Река петляла, уводя меня всё дальше от лагерных пределов, вглубь нетронутых пространств, где карта превращалась в белое пятно. С каждым часом пейзаж менялся: ели уступали место низкорослому кустарнику, а затем и вовсе исчезали, открывая взору бескрайнюю, ослепительно-белую тундру. Здесь ветер гулял свободно, сбивая с ног и выдувая последние остатки тепла из-под полушубка. Но я упорно шел вперед, преодолевая шаг за шагом, низко опустив голову, прикрывая лицо высоким меховым воротником, и чувствовал, как мороз начинает свою медленную, методичную работу.

На следующие сутки я сам того не осознавая того начал учиться читать тайгу. Вначале это были робкие попытки понять, что означает звук, неожиданно раздавшийся где-то в глубине леса, стал замечать повадки птиц, вглядывался в следы мелкого зверья, прислушивался к тому, как меняется звук ветра в зависимости от рельефа. Я больше не боролся с природой, скорее учился с ней сосуществовать, становясь частью этого ледяного безмолвия. Однажды ночью, я нашел убежище в заброшенной охотничьей избушке, наполовину засыпанной снегом. Внутри пахло прелой хвоей и старой кожей. Я затопил печь, используя чудом сохранившуюся в сенях кладку нарубленных дров и, чувствуя, как давно заброшенная избушка наполняется волнами тепла, наконец позволил себе расслабиться, почувствовав себя, почти дома.

Сняв с себя верхнюю одежду, решил навести порядок в доме. Скинул с со старого топчана поставленного напротив печи древние шкуры, давно сопревшие и источающие запах гнилья, в начавшейся прогреваться избушке, эти ароматы чувствовались особенно сильно. Найденной в углу метелкой, смел с дощатого пола всю скопившуюся на нем грязь и мусор, и наконец, почувствовал себя дома. Это конечно был не мой роскошный дом в Ново-Архангельске, и не родовая усадьба на острове Долгом, но крепкие стены, и вполне надежная крыша, позволяли хоть немного расслабиться и отдохнуть после долгой гонки. Поставив на плиту котелок, налил в него воды, и решил сварить себе горячей похлебки. Рябом встала кружка для чая, я же, освободив топчан от старых кож, расстелил на нем свой спальный мешок, и присел отдохнуть, заодно решив разобраться с доставшейся мне папкой с моим «делом», по результатам которого я оказался за решеткой.

Все оказалось именно так, как я и думал. В деле фигурировал донос от той самой бабульки у которой я снимал комнату в доме. В нем так и было написано о том, что я поселился у нее еще в октябре, с момента своего появления. Только отдыхал, валяясь на кровати, или таскался по городу, обедая в местной столовой, на Заводском переулке. Пару раз меня замечали в припортовом ресторане, у реки Лены. При этом я нигде не работал, но судя по всему деньги у меня водились.

Вот похоже и решили, что я далеко не законопослушный товарищ. Далее шли материалы расследования, подогнанные так, что меня как минимум несколько раз замечали в универмаге. Так оно в общем-то и было, надо же мне было где-то одеться, чтобы подготовиться к зиме, а других магазинов я просто не знал. В итоге, я хоть и не признал свою вину, но семь лет колонии усиленного режима, все-таки получил. Что интересно, в деле обнаружился конверт где находилась моя трудовая книжка с единственной записью о работе в геологической партии, и справка из детского дома №3 Нижнеудинского района Иркутской области, приложенные к делу. В деле также присутствовало четыре фотографии с моей физиономией. Одна из них была вклеена на титульном листе, и перечеркнута красной жирной линией, с отметкой о моем отравлении техническим спиртом. Получалось, что я давно мертв, даже несмотря на то, что в деле отсутствовала дата моей смерти.

Достав одну из справок об освобождении, только сейчас вспомнил о том, что у меня нет ни единого перышка или же чернил, для заполнения документа. А единственный простой карандаш не был даже химическим. Другими словами, что-то заполнить было попросту нечем. С клеем было гораздо проще. Можно было собрать смолу с той же елки, разбавить ее капелькой водки, и получился бы вполне приличный клей для фотографии. Толку от того, было бы немного. Поэтому решил это дело пока отложить в сторону. Извлек из дела конверт, со своей трудовой книжкой и справкой детского дома, вложил в него сложенные справки и оставшиеся фотографии, затем надолго задумавшись над картонной папкой, кинжалом располовинил ее так чтобы ее размеры оказались чуть больше размеров конверта и вместе с тем, на ней сохранились шнурки завязок. После чего, вложил в картонное «портмоне» конверт с документами, две пачки пятидесятирублевых купюр и тщательно завязав тесемки, уложил все это во внутренний карман жилетки. Еще одна пачка находилась отдельно в кармане брюк и предназначалась для повседневных расходов, правда пока так и не была востребована. Листы бумаги, со всеми материалами дела, я решил сжечь в печи. Лучше сделать это сейчас, чем потом это случайно попадет в чьи-то чужие руки, и заставит искать оправдания.

Заодно и решил, куда мне стоит идти. Оставаться здесь в Якутии, я не видел смысла. Пусть даже отправленные за мной люди, рано или поздно откажутся от моей поимки, решив, что я благополучно сгинул где-то в тайге, или же попал в промоину и меня затащило под лед. По большому счету, причина найдется достаточно легко. Но оставаться здесь, я не вижу смысла еще и потому, что буду находиться под постоянным прицелом. Да и делать тут по большому счету нечего. Мне нужно или отправляться на большую землю, где я смогу затеряться среди множества людей, или переправляться за рубеж. И честно говоря, последнее меня прельщает, гораздо больше. Иностранные языки, тот же английский и французский, я знаю в совершенстве, а значит вполне сойду за своего, хоть в Канаде, хоть в США. Да и заработать себе на кусок хлеба с маслом, я вполне смогу, пусть даже встав на кривую дорожку. Если это однажды получилось в двадцатых годах, надеюсь получится и сейчас. Тем более опыт с лагерными замками показал, что я не забыл папиных уроков, и кое-что пока еще могу. При этом заниматься этим здесь, на территории Советского Союза, почему-то не хочется.

Причин тому несколько. Во-первых, население СССР, нельзя назвать богатым, а грабить бедных, это не уважать самого себя. Есть конечно некоторые индивидуумы, те же завмаги, завсклады, и прочие коррупционеры, взяточники и гаишники. Но основная масса населения живет у черты бедности, чтобы там не говорили за социальные блага: раздачу квартир, и бесплатное образование. Да все это есть, но знаю по себе, богатой жизнь советского человека, назвать нельзя, хоть сейчас, хоть в эпоху развитого социализма. Даже те, у кого так или иначе деньги водятся, не могут себе позволить тратить их, как того бы хотелось. И это вторая причина, моего нежелания. Это же абсурд, иметь деньги, и трястись от страха, боясь истратить лишнюю копейку, под страхом тюрьмы.

Как туда добраться? Вопрос серьезный. Пока я вижу только один путь. Пересечь Берингов пролив. Зимой, он вполне проходимый, вспоминаются даже устроенные в начале девяностых гонки на собачьих упряжках из Нома, что на Аляске, в Петропавловск Камчатский. Если Берингов пролив пересекли на собачьих упряжках, значит это возможно и пешком, хоть и нужно будет пройти по льду, от пятидесяти, если я доберусь до одного из островов, посреди пролива, до восьмидесяти километров, если придется идти до Аляски. Летом, вполне возможно преодолеть вплавь на каком-нибудь катере или моторной лодке. Тоже слышал, как местные аборигены пересекают пролив на катерах, отправляясь на побывку к родственникам на другой стороне пролива. Им конечно проще. Мне? Впрочем будем решать вопросы по мере их появления.

Пролив вскрывается от льда в начале июля, и до середины сентября остается чистым от льда. Плохо, что в этом мире, нет Русской Америки. Еще находясь в лагере, я интересовался этим вопросом, беседуя с одним ученым человеком, попавшим на зону по пятьдесят восьмой статье. Здесь она еще действует. Так вот он, тут же прочел мне лекцию о том, что содержать Аляску, было невыгодно из-за отсутствия дорог, и по большому счету, не такого уж огромного потенциала, который скрывают эти северные земли. По его словам, выходило, что основное золото, добытое там, было найдено на территории Канады, а не США, а больше там по сути делать и нечего.

— А как же медный рудник в городе Коннекот, открытый в 1900 году, только в 1916 году, там добыли руды на тридцать два миллиона долларов.

— Откуда такие цифры? Впрочем, неважно, во-первых, уже к 1930 году, рудник прекратил свое существование, а во-вторых, обнаружили его только через тридцать три года после продажи земли США. Да и по большому счету, кроме того рудника, и редких золотых приисков, приносящих мизерные доходы, делать там в общем-то нечего. Даже пушнину, ради которой ставили русские фактории и ту уже основательно выбили. А вот денег Аляска требует постоянно, и очень больших. И те же тридцать два миллиона, по сути мелочь, для таких огромных территорий.

Я хотел было возразить, вспомнив о принадлежавшем моей семье в Русской Америке, нефтегазовом месторождении, которое по утверждениям геологов должно приносить прибыль еще и моим праправнукам. Но не стал этого делать. В этой реальности о нем еще никто не слышал, и потому, если все сложится правильно, глядишь, я открою его еще раз. Хотя вряд ли мне это позволят. Здесь несколько иные правила, чем были в Республике. Одним словом, с маршрутом, я определился.

Вскоре подошла и похлебка. Я ел наваристый гречневый суп, больше похожий на жидкую кашу и размышлял о будущем. Я прекрасно понимал, что погоня не прекратилась. Где-то там, за сотню верст, начальник лагеря, вернувшись из Якутска, наверняка рвал и метал, отправляя по моему следу лучших охотников. Но теперь это казалось чем-то далеким, почти нереальным. Просто я, осознал простую истину, человек, которому нечего терять, становится неуловимым. Я перестал бояться смерти, и именно это сделало меня по-настоящему опасным. Прекрасно поужинав я устроил для себя банный день. Оказалось, что за печкой, в куче каких-то гнилых досок, которые похоже когда-то служили кухонным столом, и полками для посуды, прятался большой медный чайник, литров на пять, и увы расколотый почти вдребезги чугун. Этакая грушеобразная кастрюля, предназначавшаяся для приготовления еды. Будучи целой, она вмещала в себя не меньше ведра, но сейчас увы оказалась никуда не годной. Впрочем, мне хватило и чайника. Правда разогревать его пришлось трижды, чтобы в итоге набралось достаточное количество воды, но зато я вымылся до скрипа кожи. Это мне еще повезло с тем, что в мешке одного из охотников, преследовавших меня оказалось мыло. Заодно и кое-что простирнул.

Спал я в эту ночь, как младенец, чистый, сытый и довольный как никогда. Я провел в зимовье три дня, отсыпаясь после долгой дороги, и набираясь сил, на очередной большой переход. Следующую остановку я планировал сделать ближе к Чукотке, до которой еще идти и идти. Сейчас, если судить по вырубленной надписи на одном из бревен, из которого была сложена избушка, я находился, неподалеку от того места, где река Алдан текущая и востока на запад, сливается с Леной. И сейчас, передо мною лежала можно сказать прямая дорога на восток, по реке Алдан. Есть ли поблизости хоть какие-то селения, я честно говоря, совсем не знал, но по слухам, берега Алдана были довольно плотно заселены, разумеется по меркам Якутии, где одна деревня численностью под сотню человек, на пять сотен километров реки, считалась чуть ли не городом миллионником. Одним словом, я очень надеялся на то, что довольно скоро выйду к людям, а там как-нибудь соображу, как объяснить свое путешествие, и куда именно я направляюсь. Наконец, почувствовав себя готовым к следующему переходу, я вышел в дорогу.

Ночи стали длиннее, и с каждым закатом мороз вгрызается в кожу всё глубже, словно пытаясь вытянуть из меня остатки тепла. Тайга здесь не просто лес — это живой, равнодушный механизм, перемалывающий всё, что не успело спрятаться. Деревья стоят как часовые, застывшие в вечном карауле, и их скрип в тишине звучит как насмешка над моими попытками выжить и добраться до нужного мне места. Я научился спать урывками, свернувшись калачиком под корнями поваленной лиственницы, или у корней разлапистой ели, прижимая к груди карабин, как единственного верного друга. Его вес на плече, это единственное, что напоминает мне о том, что я еще человек, а не загнанный зверь. Патроны в кармане тулупчика, гремят при каждом шаге, и этот звук кажется мне громче выстрела, эхом отдаваясь в пустоте, где нет никого, кроме меня и ветра. Лена осталась позади, но впереди, бесконечное белое безмолвие. Я смотрю на северо-восток, туда, где небо сливается с горизонтом в мутной дымке, и чувствую, как страх постепенно сменяется странным, почти болезненным спокойствием. Раньше я боялся погони, боялся окрика часового, боялся самой мысли о том, что меня вернут обратно. Теперь я боюсь только одного, что у меня не хватит сил дойти.

Еда тает быстрее, чем я рассчитывал. У меня есть оружие, но увы нет никаких навыков выслеживания зверя. Разумеется, если таковой окажется у меня на глазах, я его подстрею, уверен, что не промахнусь, но пока такого случая не представилось. Консервы — это роскошь, которую я растягиваю на дни, обманывая желудок горячей водой и почти пустой похлебкой. Ноги гудят, валенки давно пропитались влагой и превратились в ледяные колодки, но я не останавливаюсь. Каждый шаг — это вызов. Каждый километр, пройденный мною — это победа над тем, кем я был в лагере. Там я был номером, строчкой в отчете начальника, который сейчас, возможно, пьет чай в теплом кабинете в канцелярии, и давно забыл о моем существовании, даже не подозревая, что его наган и карабин, взятый у преследовавших меня охотников, теперь вершат мою судьбу.

Иногда мне кажется, что за мной кто-то наблюдает. Не люди, люди не выживут в этой глуши без подготовки, скорее сама тайга. Я с каждым днем все больше убеждаюсь в том, что она живое существо, и что она следит за мной желтыми глазами волков, притаившихся в чаще, испытывает меня на прочность, проверяя, когда я сломаюсь. Но я не сломаюсь. Я буду идти, пока не увижу лед Берингова пролива. А если суждено остаться здесь, в этом ледяном склепе, то пусть это будет мой выбор, а не приговор лагерного суда. Я иду к Уэлену, и пока в стволе есть патрон, а в сердце ярость, я буду свободным. Даже если эта свобода. будет стоить мне жизни.

Мороз сегодня особенный, злой. Он не просто кусает — он пытается просочиться сквозь слои тулупа, добраться до костей, выстудить саму волю к жизни. Воздух стал таким плотным и колючим, что каждый вдох отзывается в легких сухим кашлем, а иней на ресницах превращается в крошечные ледяные иглы. Я иду, почти не чувствуя ступней, ориентируясь лишь на тусклое, бледное пятно солнца, которое едва пробивается сквозь низкие, свинцовые тучи.

К вечеру лес в очередной раз, начал редеть, уступая место бесконечной, плоской как стол тундре. Здесь ветер разгулялся не на шутку. Он сбивает с ног, швыряет в лицо горсти ледяной крошки, завывая в стволе карабина, словно пытаясь вырвать его из моих онемевших рук. Я нашел укрытие в расщелине между двумя огромными валунами, присыпанными снегом. Это не дом, это даже не ночлег — это просто расщелина среди камней, где можно на пару часов спрятаться от ледяного дыхания севера. Скинув с себя рюкзак, добрался до какого-то низкорослого куста, оказавшегося карликовой березой, или чем-то похожим на нее. Срубил это недодерево под самый корень, и притащил к своему временному убежищу.

Места оказалось столько, что я смог позволить себе вжимаясь спиной в ледяной камень, усесться на свой рюкзак и развести перед собою костерок, отгораживаясь его пламенем, от завывающего снаружи ветра. Пламя лижет сухие промерзшие ветки карликовой березы, и этот свет — единственное, что отделяет меня от первобытной тьмы, навалившейся на мир. Установив на камни у костерка свой котелок, бросаю в него пригоршни снега, собираемого вокруг себя, и глядя на огонь, вспоминаю лицо начальника лагеря. Его холеное, сытое лицо, его уверенный голос. Интересно, что он чувствует сейчас, вернувшись в пустой кабинет? Ярость? Растерянность? Или, может, он даже не заметил пропажи, списав всё на, как говорилось в мою бытность работы в кооперативе, «усушку» и «утряску». Для него я был лишь цифрой, а теперь призрак, идущий по его земле, вооруженный его же оружием. Эта мысль греет лучше любого костра.

Набрав достаточно воды, бросил в кружку щепоть чая, который еще сохранился в моих припасах, и прикрыв кружку каким-то камнем, установил поближе к костру, чтобы чай быстрее настоялся. Из рюкзака вынул недоеденную банку с тушенкой, выгреб из нее содержимое, а затем налил в нее немного воды, тщательно разболтал, собирая оставшийся на стенках жир, и вылил обратно в котелок. В мешочке оставалось еще немного пшена, и я не рассчитав, высыпал все в котелок, вначале обругав себя, а после попытался успокоить тем, что, рано или поздно это все-равно, должно было произойти. Почему в этом случае не сейчас? Похлебка а скорее жидкая каша, получилась жирной и наваристой. Я осторожно черпал ее ложкой, затем прикрывая снизу ладонью подносил ко рту, и осторожно выбирал содержимое губами. Если попадалась крупа, или кусочки мяса, долго жевал, стараясь почувствовать и запомнить этот вкус. Потом осторожно глотал свое варево, и тянулся за следующей ложкой.

Ночью пришел холод, от которого не спасает даже тулуп. Я лежал, свернувшись в клубок, натянув на себя одеяло спального мешка, и сожалея о том, что не пожадничал, и забрал в тот день один единственный мешок вместо двух, хотя вполне мог себе это позволить, да и оставленный тулуп второго мужика, сейчас бы наверняка пригодился. В этой тишине явно слышно, как где-то вдалеке, трещит от мороза дерево, слышны звуки, которые днем тонут в шуме ветра, далекий вой, хруст наста под чьей-то тяжелой лапой, глухое уханье филина. Тайга не спит. Она ждет, когда я в конец устану и сдамся. Потому что здесь я чужой, в отличии от всего живого, что здесь есть. Завтра будет новый день, еще более тяжелый, чем предыдущий. Впереди — сотни миль белого безмолвия, где нет ни троп, ни ориентиров, только компас, который я забрал вместе с карабином, и интуиция, обострившаяся до предела.

Если я дойду до Наукана, если увижу этот пролив, я не стану просить пощады у судьбы. Я просто перейду этот лед. Даже если под ногами будет разверзаться черная бездна, даже если ледяные поля будут трещать, готовые поглотить меня. Я уже перешел черту, отделяющую человека от зверя, и назад дороги нет. Там, за проливом, есть другая жизнь. Может, это сказки, может, там такой же холод и такая же смерть, но это будет моя смерть, на моих условиях. В голове неожиданно для меня, появляются ровные строки, когда-то прочитанного стихотворения Дмитрия Растаева, запомнившегося мне с первых строк, и я начинаю мысленно, а затем шепотом повторять его:

Я срублю себе дом с трубой

у созвездий всех на виду,

погрущу вечерок-другой

и зверёныша заведу.

Буду чистить ему ворсу,

пересчитывать волоски…

Я от смерти его спасу —

он от смертной меня тоски.

А когда нас найдут с огнём,

принеся за плечами тьму,

мы лишь морды к земле пригнём

и рванём, поперёк всему

мимо ржавых крестов и звёзд

прямиком за Полярный Круг.

До чего же он будет прост,

мой неистово нежный друг!

Даже в самой густой ночи,

где ни зги и мороз до ста,

он не взвоет мне: «Замолчи!»

и чужим не подаст хвоста.

Так и будем друг друга греть,

перешёптываться сквозь снег:

я — и сам уже зверь на треть,

он — без четверти человек.

Шепча эти стихи, я повторяю их строки и закрываю глаза, прижимаясь щекой к холодному металлу СКС. Сон наваливается тяжелой плитой, но я знаю: если я усну слишком крепко, я уже не проснусь. Поэтому я ставлю будильник в своей голове, на чужой звук, на шорох, на рассвет. Когда первые серые лучи коснутся горизонта, я снова встану. Я буду идти, пока не кончатся патроны, пока не остановятся ноги, пока не перестанет биться сердце. Я, беглец, тень человека, который решил, что его жизнь стоит больше, чем отчет начальника лагеря. И пока я дышу, этот мир будет знать, что я не сломлен.

6

Я уже почти провалился в сон, когда тишина тайги изменилась. Она не стала громче, она стала… плотнее. Исчезли привычные ночные шорохи, затих ветер в верхушках лиственниц. Только треск углей в моем костре казался теперь оглушительным. Все говорило о том, что в моей игре появился кто-то еще, и это явно не человек. Я замер, даже дыхание задержал. И тут услышал это. Сначала — короткий, гортанный звук, похожий на сдавленный лай, а следом — протяжный, вибрирующий вой, от которого внутри всё похолодело. Не один. Стая. Они были близко. Я медленно, стараясь не шуршать одеждой, потянулся к СКС. Карабин лежал под рукой, холодный, надежный, как старый друг. Пальцы привычно легли на предохранитель. Щелчок показался мне выстрелом в этой звенящей тишине. Не оставил в стороне и наган, вытянув его из кармана жилетка, оставил покоиться за отворотом полушубка. Достать его оттуда, дело пары мгновений.

Из темноты, за пределами круга света от костра, загорелись глаза. Сначала пара, потом еще две, еще несколько. Я сбился со счета на десятке особей. Они не подходили близко, просто стояли и смотрели. Желтые, холодные огоньки, в которых не было ни страха, ни жалости. Только голод. Один из них, самый крупный, вышел на свет. Огромный, с клочьями свалявшейся шерсти, он оскалился, обнажив желтые клыки. В его взгляде читалось: он знает, что я здесь один, что я устал, и что я, просто добыча, которая сама забилась в тупик, и у меня нет иного выхода из него.

Я приподнялся, упираясь спиной в холодный камень. Сердце колотилось где-то в горле, но руки, на удивление, стали твердыми. Я не собирался становиться ужином для этой своры. До Наукана еще тысячи километров, и я не пройду их, если сдамся здесь, в этой каменной ловушке.

— Ну, давайте, — прошептал я, вскидывая карабин.

Вожак дернул ухом и сделал шаг вперед. Я поймал его в прорезь прицела. Палец на спусковом крючке. В этот момент я понял: это уже не просто побег от закона. Это борьба за право просто дожить до рассвета. И в этой тайге, где до ближайшего человека сотни верст, закон был только один. И этот закон был у меня в руках. Выстрел грянул, разорвав ночную тишину с такой силой, что в ушах зазвенело, а эхо заметалось между скал, превращаясь в грохот камнепада. Вожак, только что готовившийся к прыжку, дернулся, словно наткнувшись на невидимую стену, и рухнул в снег, даже не успев взвизгнуть. Его тело дернулось раз, другой и затихло, окрашивая белую наледь темным, быстро густеющим пятном.

Стая на мгновение оцепенела. Желтые огоньки в темноте метнулись в стороны, сбитые с толку внезапным громом и гибелью предводителя. Но голод, плохой советчик, он не дает отступить сразу. Я не ждал, пока они придут в себя. И поймав в прорезь прицела, очередного волка, вновь нажал на спусковой крючок. Карабин, чуть дернулся в моих руках перезаряжаясь, и я вновь был готов к следующему выстрелу. Следующий волк, поменьше, с поджарым, жилистым телом, сделал резкий выпад из тени, пытаясь обойти меня с фланга, где скала была ниже. Я не дал ему шанса. Короткая очередь, точнее два выстрела один за другим, почти слились в один звук. Пуля прошла навылет, отбросив зверя назад. Он забился в конвульсиях, скребя когтями по мерзлому грунту, и этот звук, скрежет когтей по камню, был страшнее любого воя. Я как будто выпал из этого мира, мои руки действовали автоматически, будто самостоятельно выбирая цель и отстреливая приближающихся, или хотя бы обозначающих хоть какое-то движение волков.

Неожиданно карабин замолчал, а затвор остался в открытом положение, обозначая закончившиеся патроны. Я достал из кармана новую обойму, поднес ее к лицу, дунул освобождая ее от возможных крошек и тут же дослал патрон в патронник. Звери почувствовали задержку, и пара из них приблизилась довольно близко, но к этому времени, я уже был готов, поднимая карабин к плечу, и производя, очередной выстрел. И очередной волк, упал на землю забившись в конвульсиях.

Остальные не выдержали. Инстинкт самосохранения, подавленный было голодом, взял верх. Я видел, как тени метнулись прочь, растворяясь в черноте тайги так же бесшумно, как и появились. Через несколько секунд тишина вернулась, но теперь она была другой — тяжелой, пропитанной запахом пороха и крови. Я не опускал карабин еще долго. Сидел, вжавшись в расщелину, вслушиваясь в каждый шорох, пока мышцы не начали сводить судороги от напряжения. Только когда небо на востоке начало едва заметно сереть, предвещая долгий и холодный якутский рассвет, я позволил себе выдохнуть.

Казалось, прошло совсем немного времени, а на деле вышло, что я не спал практически всю ночь, находясь в напряжении от нападения, и произошедшего боя. Хотя, какой там бой, застрелил всего несколько особей, а остальные разбежались, почувствовав запах смерти. Я вновь раздул костер подбросив в него пару полешек, и с удивлением обнаружил подле себя с десяток гильз, выброшенных из моей винтовки, и планку обоймы, используемую для перезарядки карабина.

Руки мелко дрожали. Я отложил СКС, собрал и посчитал количество гильз. По всему выходило, что я выпустил из винтовки как минимум двенадцать пуль, хотя в памяти почему-то прочно засели только первые выстрелы. Последнее меня очень удивило. Неужели я стал до того неумелым, что мне пришлось расстрелять больше обоймы патронов, чтобы справиться с несколькими волками. Убедившись, что карабин заряжен, поднялся на ноги, и вышел из расселины, в которой провел последнюю ночь. Увиденное до того поразило меня, что я просто не знал, как объяснить произошедшее. В десятке метрах от моего стойбища, в разных позах валялось по меньшей мере с десяток волков, и хотя стая судя по следам насчитывала куда больше особей, было заметно, что она все же ушла, решив не связываться со слишком агрессивной добычей.

Я подошел к туше вожака. Огромный зверь. В его остекленевших глазах все еще отражалось холодное небо. Я не чувствовал триумфа, только глухую, выматывающую усталость. В этой тайге не было победителей, были только те, кто дожил до следующего дня. Закинув карабин за спину, вернулся в расщелине, поднял с земли свой рюкзак, скатал, спальный мешок, привязывая его к рюкзаку, поднял с костра стоящую на нем кружку со вчерашним чаем, уже достаточно разогревшуюся за то время, пока я осматривал поле боя, и несколькими глотками осушил ее, чувствуя, как волна тепла прошлась по моему организму, явно поднимая его тонус, после такой беспокойной ночи.

Адреналин, бушевавший во мне во время ночной схватки, испарился, оставив после себя сосущую пустоту в желудке. Я собирался уже отправиться дальше, как вспомнил о волках. В нормальной жизни мысль о том, чтобы есть волчатину, вызвала бы у меня приступ тошноты, но здесь, в якутской глуши, мораль была роскошью, которую я не мог себе позволить. Хотя, если подумать, когда-то в юности меня угощали национальным корейским блюдом — кадя, приготовленным из собаки. Правда, о том, что это мясо еще час назад облаяло меня во дворе, благоразумно не предупредили, и я вполне спокойно съел предложенное. Да и после, когда по факту принадлежность была объявлена, воспринял это достаточно спокойно, хотя и высказался хозяину о том, что надо бы предупреждать заранее. Но в общем, никакого отторжения это не вызвало тогда, надеюсь не вызовет и сейчас. Тем более, что выбора у меня, фактически не было. Или я съем мясо волка, или же уже завтра буду мучиться от голода.

Вновь сбросив с себя рюкзак, и подошел к туше вожака. Он лежал там же, застывший в нелепой позе. Я достал нож, верный, с потертой рукоятью и принялся за работу. Руки мерзли, пальцы почти не слушались, но я заставлял их двигаться. Мне нужно было мясо, мне нужна была шкура — любая дополнительная защита от мороза, который с каждой ночью становился всё злее. За ночь, туша вожака успела основательно проморозиться, поэтому для ее разделки пришлось применять все что у меня было. И нож, и кинжал, и топор. В итоге шкура, хоть и оказалась основательно подпорчена, но до мяса, я все же добрался. Разделав тушу, я наскоро перекусил сырым, ледяным мясом, запивая его снегом. Вкус был отвратительным, металлическим, но я чувствовал, как в тело возвращается тепло. Разделав тушу на части, закинул куски мяса в имеющийся у меня солдатский вещмешок, закинул его на левое плечо и снова двинулся на северо-восток.

Очередной день начался с того, что небо окончательно потеряло свой цвет, превратившись в тяжелое, свинцовое полотно, которое, казалось, давило на верхушки деревьев. Мороз усилился. Теперь он не просто кусал — он вгрызался в кожу, проникая сквозь слои одежды, словно иглами прошивая суставы. Дыхание превращалось в иней на воротнике, а ресницы слипались от замерзающего пара. Я шел, опустив голову, ориентируясь по едва заметному уклону местности. Мои ноги стали тяжелыми, как чугунные болванки, каждый шаг требовал осознанного волевого усилия. Мышцы ныли от постоянного напряжения, а в голове, на грани сознания, начали возникать странные образы: теплый свет лампы, запах свежего хлеба, чьи-то голоса, которые тут же растворялись в свисте ветра. Я знал этот симптом — это был первый признак того, что холод начинает побеждать.

К полудню я наткнулся на старую охотничью тропу. Она была почти полностью заметена, но интуиция, обостренная до предела, подсказывала: здесь когда-то проходили люди. Я пошел по ней, надеясь, что она выведет меня к какому-нибудь зимовью или хотя бы к более пологому спуску в долину. Но, то что я обнаружил, никак не могло оказаться здесь, вдали от людей. Впереди, среди редких, искривленных морозом лиственниц, показалось нечто чужеродное. подойдя почти вплотную, определил остов старого военного самолета, лежащего на брюхе, и на первый взгляд абсолютно целого. Как он здесь оказался было не слишком понятно.

Сам самолет сейчас был больше похож на смерзшуюся ледяную сосульку, промерзшую насквозь, и покрытую изморозью. Я обошел его вокруг, и только потом заметил, в кабине пилота имеется боковая дверца. То есть доступ внутрь осуществлялся не сдвиганием фонаря, а именно открытием боковой двери. В сознании сразу же возникли воспоминания о том, что во время войны из Русской Америки, поставлялись в Советский Союз самолеты. Хотя в этой истории тоже это происходило, правда здесь они начинали свой путь в Фэрбанксе на севере штата Аляска. А лежащий передо мною самолет, ничто иное как истребитель «Аэрокобра». Я тут же снял свой рюкзак положив его наземь, поднялся на крыло, после некоторых усилий смог как-то открыть дверцу ведущую в кабину пилота.

Там я обнаружил и самого летчика, уронившего голову себе на грудь, и спящего вечным сном. Что произошло с ним во время полета, из-за чего он вдруг оказался на земле, было непонятно, но в груди вдруг взыграло чувство долга, и я решил, что просто обязан похоронить этого человека, отдав ему последние почести, за тот подвиг, который он совершил. С огромным трудом мне удалось извлечь из кабины смерзшееся тело пилота, и перенести его на землю. За долгие годы нахождения в ледяной якутской тундре, тело этого человека, застыло в той позе, в которой находилось в кабине, и никак не желало ее менять. поняв, что любая попытка это изменить, просто переломает тело героя, решил, оставить его в этой позе. В конце концов, это не настолько важно, главное отдать должное герою. В конце концов у некоторых народов считается, что покойник должен быть похоронен сидя. Усадив мужчину возле корпуса самолета, я чуть в стороне от него, разжег костер, стараясь прогреть землю, а затем долго долбил ее найденной среди инструментов самолета, небольшой монтировкой.

Работа, за которую я взялся, воистину была адской, но как бы то ни было, я чувствовал, что делаю правильное дело и не отступался. Вначале грел землю костром, затем раздалбливал ее железякой, а после выгребал куском дюралевой обшивки, оторванной от хвоста самолета. Очень помогло то, что в баках «Аэрокобры» еще нашлось достаточно много топлива, которое позволило быстро разжигать костер, и поддерживать его горение. Я провозился с могилой около двух дней, выдалбливая ее с утра до позднего вечера. В итоге, мне удалось выкопать достаточно глубокую яму, куда я со всеми предосторожностями опустил погибшего пилота, и прикрыв его листами разорванной обшивки, чтобы не добралось зверье, закидал землею, а в получившийся холмик воткнул перо пропеллера, нацарапав на нем ножом: «Пилот. Имя неизвестно».

Может где-то в одежде и были какие-то документы, но все было настолько смерзшимся, что извлечь их не было никакой возможности, а расковыривать все это кинжалом, я посчитал святотатством. Поэтому нацарапал то, что смог. Вначале хотелось написать что-то пафосное, но подумав решил, что это лишнее. Все равно никто этого не прочтет. Да и выцарапывать ножом покрытую несколькими слоями лака промерзшую древесину пропеллера, то еще удовольствие. Что мог, я сделал, а остальное пусть останется на совести тех, у кого будет больше возможностей чем у меня. Карты у меня не было, как не было и возможности как-то отметить точку, где был найден этот самолет, поэтому единственное, что я мог, так это запомнить номер отмеченный белой краской на хвостовом оперении.

После того, как пилот был похоронен решил осмотреть кабину самолета и грузовой отсек. В своей прошлой жизни я принимал какое-то участие в отправке похожих самолетов в СССР, и подумал, что наверняка, смогу найти, что-то полезное и для себя. Погибший пилот думаю не обидится на меня, за это. Здесь нашлась армейская фляжка американского производства, емкостью 0,95 литра, вставленная в кружку-котелок и специальный брезентовый чехол с креплением для ношения на ремне, наполовину заполненная замерзшей водой. Это мне еще повезло. Будь воды больше, фляга оказалась бы уже негодной. И к своему удивлению, обнаружил в кабине самолета так называемый «Ration D» — неприкосновенный запас состоящий из трех спрессованных плиток, состоящих из шоколада, сахара, овсяной муки и сухого молока. Каждая из плиток весила сто граммов, и на упаковке, помимо состава было указано что все три плитки несут в себе 1800 килокалорий пищевой ценности, что составляет минимальный суточный рацион питания.

Сейчас, в моих глазах. Это выглядело скорее насмешкой. Отправлять пилота более чем на тысячу километров давая ему с собой суточный рацион, выглядело по меньшей мере издевательством. В последний момент, под ковшом сидения пилона заметил какой-то блеск, и обнаружил там четыре двухфунтовые банки говяжьей тушёнки, и две такие же банки маринованного тунца. Это похоже были уже собственные запасы пилота. Насколько я помнил, прибывающим на территорию США советским летчикам, выплачивали некоторое денежное содержание, и чаще всего, ими приобретались именно продукты питания, вроде-как гостинец, родным и близким. Правда делалось это очень осторожно, комиссары, сопровождающие пилотов, бдительно рассматривали их поведение, и всячески пресекали подобные покупки, мотивируя это тем, что летчики своими действиями дискредитируют руководство Советского Союза, обвиняя его в недостатке еды.

Но так или иначе, перегонщики все-таки умудрялись обойти бдительность комиссаров, и перевозили в союз некоторые вещи. Сейчас, найденное резко подняло мое настроение. Как ни крути, а больше трех килограммов тушеной говядины, и почти килограмм рыбы, давали немалую надежду на выживание. Не осталась безо внимания и аптечке, обнаруженная в кабине. Правда в ней имелся всего один жгут в виде резиновой трубки около тридцати сантиметров длиной, йод, в небольшом стеклянном пузырьке, сохранившийся только из-за того, что был настоян на спирту, две стерильных упаковки бинтов, запечатанных в бумагу, и какие-то бумажные пакетики с порошком, со стершейся или скорее поплывшей надписью, назначение которых разобрать было невозможно. Но даже без них, имеющиеся средства, подняли настроение. Будет хотя бы чем обеззаразить возможную рану, и перебинтовать ее.

Больше в кабине, ничего полезного не нашлось, а вот грузовой отсек, порадовал меня гораздо больше. Здесь обнаружились новенькие пилотские унты американского производства — кожаные юфтевые сапоги с меховыми голенищами из овечьей шкуры. За время моего перехода взятые во время стычки валенки, сейчас выглядели скорее, как ледышки, насквозь пропитавшиеся влагой, насквозь промерзшие, и практически не дававшие тепла. И я использовал их только потому, что альтернативы им не было. Те сапоги, что я оставлял, развалились уже на второй день, да и получал я их далеко не новыми. И сейчас, находка унтов стала для меня настоящим счастьем. И то, что они оказались на два размера больше, только прибавило радости. Намотав на ноги двойные портянки, вбил в унты свои усталые ноги, и сразу же почувствовал, как тепло разливается по моим конечностям.

Из инструментов, находящихся там, я взял с собою разве что небольшой напильник. Топорик, что имелся у меня, оказался не самого лучшего качества, и к этому моменту был уже основательно затупленным. Напильник, решал проблему заточки. Собственно, этим можно было и ограничиться, но в последний момент, освободил свою фляжку, ту которую взял еще у охотников, от воды и наполнил ее бензином из топливного бака. Идти предстоит еще долго, а я уже успел почувствовать, как легко разжигаются костры, стоит плеснуть на смерзшиеся дрова чуточку бензина. Напоследок, постоял у могилы пилота, мысленно прощаясь с ним, и прося прощение за свое мародерство, и отправился в путь.

Я давно потерял счет дням, отмечая для себя скорее наступление дня, или приход ночи. Мне порой казалось, что прошел уже как минимум месяц, как я нахожусь в дороге, а конца края пути не видать. Последним ориентиром был найденный самолет. Мне припомнилась, когда-то виденная карта, перегона самолетов из США в Москву. Там были отмечены некоторые города, находящиеся по маршруту, и по всему выходило, что сейчас я нахожусь где-то между Якутском и Барыласом, где как мне помнится располагался запасной аэродром. А может и каким-то другим поселком, потому что на той карте были обозначены и другие запасные площадки.

С того момента, прошла как минимум неделя, тяжелого перехода. В один из дней, когда небо над тайгой окрасилось в болезненный фиолетовый цвет, деревья вдруг расступились. Я вышел на открытое пространство и увидел — приземистые, обшарпанные домики, прижавшиеся к земле, словно пытавшиеся спрятаться от ветра. Хара-Тумул, гласила надпись на слегка поржавевшем плакате, находящимся у въезда в село. Похоже цивилизация добралась и до этих мест. Я остановился на краю поселка, тяжело опираясь на самодельную палку. В окнах кое-где горел тусклый желтый свет, керосиновых ламп. В животе скрутило от голода, а ноги стали ватными, будто я только сейчас позволил себе осознать, насколько устал. В этом поселке меня не ждали, и вряд ли здесь были люди, которым стоило доверять. Но идти дальше в ночь, без сил и без огня, было верным способом остаться в этой тайге навсегда. Да, и честно говоря, я просто устал. Устал от всего. От долгого пути в неизвестность, ночевок на голой земле или снегу, завернувшись все тряпки, что были у меня с собой, устал от вечного голода, терзавшего мою тушку, и скорее тяжелой дремы, чем полноценного сна.

Я сделал первый шаг по замерзшей, утоптанной тропинке, ведущей к домам. Каждый шаг отдавался в голове глухим стуком. Я не знал, что меня ждет за ближайшим углом — тепло или пуля, — но я точно знал одно: я больше не хочу быть беглецом, который просто ждет конца. Я хочу дойти до пролива. В поселке было пусто. Хара-Тумул вымер, словно его обитатели попрятались в свои норы, почуяв чужака. Я прошел мимо сарая, из щелей которого тянуло теплым духом скотины, и на мгновение остановился, прижавшись щекой к обледенелому дереву. Хотелось просто упасть здесь, в снег, и позволить холоду убаюкать меня, превратить в часть этого ландшафта. Но я представил лицо надзирателя, холодную сталь решетки, и эта мысль, как укол адреналина, заставила меня выпрямиться.

Впереди, в центре поселка, тускло светило окно единственного строения, которое выглядело чуть солиднее остальных — возможно, магазин или почта. Я подошел ближе, стараясь не попадать в полосу света. Внутри, за мутным стеклом, я увидел силуэт человека. Он сидел неподвижно, склонившись над столом. Я не был вором, но сейчас я был зверем. Мои руки, огрубевшие и покрытые трещинами от мороза, непроизвольно сжались в кулаки. Мне нужна была еда. Мне нужна была карта, хотя бы кусок старой газеты с очертаниями берегов, и, возможно, пара теплых носков, а еще я хотел, хоть немного согреться, у нормального людского очага. Я понимал: если я войду туда, пути назад не будет. Если окажется, что я сам загнал себя в ловушку, если поднимется шум, я не уйду далеко. Тайга не прощает ошибок, а люди здесь тем более.

Я замер, вглядываясь в темноту за углом дома. Где-то вдалеке завыла собака, протяжно, тоскливо, словно оплакивая кого-то, кто уже никогда не вернется. Этот звук пробрал до костей. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как ледяной воздух обжигает горло, и сделал еще один шаг. Моя тень, длинная и уродливая, легла на стену дома. Я больше не думал о том, что будет завтра. Завтрашний день был роскошью, которую я не мог себе позволить. Сейчас существовал только этот поселок, этот свет в окне и пульсирующая боль в висках. Я потянулся к дверной ручке, чувствуя, как металл прилипает к коже, и толкнул дверь. Она поддалась с жалобным скрипом, впуская меня в густой, прокуренный воздух, где пахло надеждой, а может быть и неминуемой бедой.

7

В комнате было жарко до духоты, а у стола сидел огромный мужик в распахнутом тулупе и просматривал какое-то бумаги, лежащие подле него. Даже не подняв головы в мою сторону, буркнул.

— Дверь запри! Нечего мороз нагонять.

Я прикрыл за собой дверь, однако увидев лежащую на полке возле него милицейскую фуражку, не двинулся с места, осознавая, что попал как кур во щи. Столько дней бегал по тайге скрываясь от погони, и на тебе, стоило только войти в первый же поселок, как сразу нарвался на милицию. Я уже потянулся запазуху за наганом, решив, что лучше сдохну здесь, чем сдамся милиции, как увидел ухмыляющееся лицо мужика, глядящего на меня.

— Да успокойся ты! Никто тебя, сдавать не собирается. Как говорили в старину: «С Дона выдачи нет». Здесь правда не Дон, а Индигирка, но суть та же. А что милицейская форма, на мне, так за нее хоть платят, а с работой в этих местах трудновато, хоть и говорят, что в Союзе, нет безработных. Безработных может и нет, но и горбатиться за копейки тоже не каждый согласится. И вообще, хорош дверь придерживать, не сломается она, проходи, присаживайся.

Тон мужика был уверенным, да и звучал успокаивающе. Не то, чтобы я влет ему поверил, но пока решил принять приглашение. В конце концов, даже если в его словах нет ни грана правды, я сам влез туда, куда меня не звали. А сейчас мне предлагали, хотя бы согреться. И поэтому я прошел в комнату, и присел на стул по другую сторону стола.

— Беглый? — Мужчина задал вопрос и внимательно посмотрел на меня.

Я молча кивнул.

— Кюренгай? — Вновь спросил мужчина и тут же сам выдал ответ. — Впрочем, других пока не было, да и твой побег уже давно протух, так что можешь расслабиться.

— В смысле протух? — Удивленно переспросил я.

— Ты сбежал за неделю до своего законного освобождения. Так что возрадуйся. В Якутске поймали банду, которая обносила местные квартиры, и кто-то из них проговорился за ту, что повесили на тебя. Одним словом, судя по присланной рассылке, тебя оправдали, и должны были освободить решением суда, как незаконно осужденного. Но ты сам себя освободил, несколько раньше. Это с одной стороны конечно плохо, могут наказать, но скорее забудут, ты и так сверх меры свое получил.

— Не освободили бы.

— Почему ты так решил.

— Перед побегом мне попалось на глаза мое дело, лежащее в кабинете майора Громова. Там я значился, как отравившийся техническим спиртом с открытой датой смерти. Так что ушел я вовремя.

— Глупость какая. Не может быть такого.

— Доказательств у меня в общем-то нет, но предположения имеются.

— И какие же?

— Такой «приговор» присутствовал не только у меня, у всей обслуги, которая занималась хозяйственными работами в лагере. Кто-то, судя по записи в деле, был убит при попытке бегства, другой упал со строительных лесов и сломал шею, повар обварился кипятком из упавшей кастрюли. А предположение, заключается в том, что все мы, слишком много знали, причем того, что не следовало. У меня, как выяснилось, хороший почерк, я делал наглядную агитацию, делал выписки из уставов караульной службы, копировал приказы, а все это проходит под грифами «для служебного пользования» или «секретно». Другие работники, тоже я думаю достаточно часто слышали не касающиеся их разговоры. Да и не думаю, что деятельность лагерного начальства была кристально честной. Поэтому гораздо проще было бы обрубить концы, к окончанию срока, чем выпускать нас на волю. Кто-то, где-то проговорится об этом, виновато будет начальство. Оно им надо?

— Весело. — Произнес мужчина. — Мог бы прихватить с собой папочку, раз такое дело.

— А, я и прихватил. Вот только сжег, при первом удобном случае. Как вы думаете, какая реакция должна быть у милиционера, найди он в моем багаже пакую папку?

— Да, уж… — Задумчиво произнес мужчина.

— Вот и я о том же.

— А как же ты смог добраться-то да этих документов. Что-то я сомневаюсь, что начальник лагеря держал их в общем архиве.

— Он их держал в собственном несгораемом шкафу. А я, так уж вышло, имею некоторые представления о работе замков. Вот и залез к нему в сейф, перед уходом. Впрочем, там справился бы любой. Основной замок вышел из строя, а вместо него врезали обычный межкомнатный, почти контрольный. Там и никаких навыков не требовалось для вскрытия. А я благодаря этому сделал запас продуктов в дорогу.

— Что-то ты разошелся. Как минимум еще на один срок наболтал.

— Кроме вас здесь никого нет, а просто так сдаваться, я не собираюсь.

— Успокойся, не нужен ты мне. Я кстати и сам из ссыльнопоселенцев.

— И что, ссыльных сейчас берут в милицию? — усмехнулся я.

— А кого еще брать? Во всем поселке до недавнего срока было трое грамотных. Я, жена и сын, царствие ему небесное. — Мужчина осмотрелся по сторонам, как бы разыскивая икону, затем сплюнул и перекрестился.

— Соболезную. — произнес я.

— Медведь шатун задрал, в том году. Что теперь сделаешь, только-только до восемнадцати и дожил.

Мужчина тяжело вздохнул и продолжил.

— Хотя нет, еще председатель колхоза, может читать по слогам, и поставить закорючку в документе. Остальным все это просто не нужно. А в отделе требуют отчета. Пусть там всего две строки, говорящие о том, что никаких происшествий не случилось, но попробуй вовремя не отправь! Вот и назначают любого лишь бы был грамотный.

— А я слышал, что с безграмотностью еще до войны покончили.

— Так оно и есть. Проблема в том, что документооборот ведется на русском языке, а школа в Оймяконе только якутская. Разумеется, там преподают и русский язык, но попробуй кого заставь писать на нем. Все сразу напрочь буквы забывают. Честно говоря, это просто никому не нужно. За один сезон в оленьем стаде, якут зарабатывает столько, сколько я получаю года за два на своей должности. Вот и вся причина.

Ночевал я сегодня в доме мужика. В отдельной комнате, с отдельным входом. Может мужчина опасался меня в какой-то степени, и был бы прав, все-таки своим меня назвать нельзя, и кто его знает, что у меня на уме. Но причина была названа немного другая. Вообще-то от меня заметно попахивало, все же помыться в походе мне удалось всего однажды, а топить баню сегодня, было уже поздновато. Вот и поселили меня отдельно от хозяев, пообещав, что уже завтра, я смогу привести себя в порядок, а дальше будет видно, что делать. Поел я тоже от души. Разве что, хозяин поинтересовался долго ли я голодаю. В ответ я показал ему банку тунца, извлеченную из рюкзака. И увидев, как загорелись его глаза, передал ее ему.

— Откуда такая прелесть? — тут же спросил он.

Ну я и рассказал, о найденном истребителе, о том, что похоронил пилота, а консервы лежали в его самолете. То есть по дате выпуска им уже далеко за десять лет, но по местной погоде, они еще столько же без вреда пролежат. Николай Васильевич, тут же спросил, смогу ли я показать место на карте.

— Вряд ли, — ответил я. — Была бы у меня хоть какая-то карта, я бы отметил то место, а так, я честно говоря и на поселок-то вышел совершенно случайно. Единственно что я могу уверенно указать, так это номер «234692» указанный на хвосте Аэрокобры.

— Ну хоть что-то. — Согласился со мною мужчина.

Уже на следующий день, после того, как я привел себя в порядок, меня пригласили в столу в доме Николая Васильевича, и каким же было мое удивление, когда я увидел в доме, самое настоящее пианино.

— Откуда такая роскошь?

(Хомус)

Удивленно воскликнул я. Оказалось, что лет пять назад, кто-то из представителей местной власти, решил, что музыкальные школы в крупных якутских селах, будут как нельзя к месту. Нет, чтобы построить там больницу, библиотеку, детский сад или что-то еще, решили, что музыка это первое, о чем мечтает якутский оленевод. Ну и тут же в Оймяконе появился музыкальный класс при местной начальной школе. Но дело в том, что местные народы признают только Хомус — язычковый инструмент, который закладывают в рот и с помощью своей глотки издают разные звуки, и Бубен. Все остальные инструменты, им просто неинтересны. В итоге, после того, как пианино никому не нужным, простояло там два года, я по просьбе жены выкупил его и перевез сюда. Правда, пришлось еще тратиться на настройку. А единственный настройщик, до которого я смог дотянуться живет в Якутске. Одним словом, пришлось везти его самолетом сюда, а после доставлять обратно. Зато в доме есть пианино, на котором иногда по настроению играет жена.

— Можно мне попробовать?

Попросил я, вот что-то очень захотелось прикоснуться к клавишам инструмента. В прошлой жизни в нашем доме стоял хороший рояль, на котором, довольно часто мы музицировали вместе с женой в четыре руки. Правда это было так давно, что я кажется даже начал забывать, как это звучит.

— Ну попробуй, — несколько скептически произнес Николай Васильевич, наверное, думая, что кроме собачьего вальса, или чижика, может наиграть выпускник детского дома.

Открыв крышку, я некоторое время сидел возле клавиш, размышляя о том, чтобы такого мне хотелось сыграть. Потом, я как будто исчез из этого мира, в моем сознании возник образ моей жены, моих детей, и мои руки сами опустились на клавиши, и в доме зазвучала вечная музыка. Пьеса-багатель «К Элизе» Людвига Ван Бетховена. Пальцы сами по себе бегали по клавишам пианино, а я, закрыв глаза, покачивался в такт мелодии находясь в это время невероятно далеко отсюда. В другом мире, рядом со своей семьей. В какой-то момент, мне показалось, что Ольга, моя супруга, услышала эти звуки и обернулась в мою сторону разыскивая взглядом меня, и пытаясь что-то сказать. Я увидел ее руки, ее привычку поправлять прядь волос за ухо, так отчетливо, что захотелось протянуть руку и коснуться ее плеча. Передо мною проходили образы моих родных, а сам я будто касался их своими руками, чувствовал их дыхание и их взгляды, через эту вечную мелодию. Они смотрели на меня, и в их глазах не было никакого упрека, только та бесконечная любовь, которая осталась в моей прошлой жизни.

Пьеса подошла к концу, и вместе с нею, растворились в небытие, образы моих любимых. Некоторое время я еще сидел с закрытыми глазами в тишине зала, и когда открыл их, увидел стоящую в дверном проеме Марию Федоровну, жену Николая Васильевича, по щекам которой текли слезы. У меня, тут же потребовали сыграть что-то еще, но я пока еще не отошел от исполненной пьесы, и отговорился тем, что это единственное, что я знаю. Мне конечно не поверили, но настаивать не стали. Хотя я заметил, что отношение ко мне сильно изменилось, и далеко не в худшую сторону.

После этого случая, я еще пару раз присаживался к фортепиано, и исполнял то, что всплывало в моей памяти. Чаще всего это происходило в присутствии Марии Федоровны. Однажды, даже не задумавшись о возможных последствиях этого, хотя, куда уж дальше, если пришлый беглец, бывший приютский сирота профессионально исполняет произведения, о которых наверняка не догадываются в том заведении, где по легенде я провел свое детство. И поэтому, когда под собственный аккомпанемент я спел песню: «Et si tu n’existais pas»,(«Если б не было табя») которую через двадцать лет споет Джо Дассен, вопросов оказалось куда больше, чем я мог дать ответов на них. А самое главное, я чувствовал, что Мария Федоровна прекрасно понимала тот французский, на котором я пою.

Я прожил в Хара-Тумул целую неделю. Пришел в себя после долгого пути, наконец нормально выспался, не вздрагивая после каждого шороха и не шаря рукой в поисках своего карабина, подтягивая его к себе от случайного звука, услышанного во сне. Наконец привел себя в порядок, отпарившись в бане гостеприимного хозяина, и смыв с себя всю застарелую грязь, полученную в бесконечном путешествии по якутской тайге. Вместе в Николаем Васильевичем, на его служебном мотоцикле, съездили в соседний поселок Оймякон, где я посетил местный магазин, и сумел кое-что прикупить из одежды. К моему удивлению здесь оказался очень неплохой выбор. Хотя, вспоминая свою прошлую жизнь, становилось понятна причина такого изобилия. Людям живущим здесь просто не интересны, эти добротные костюмы из натуральной шерсти, демисезонные пальто или лакированные туфли. Зачем нужны вещи, в которых некуда идти? Помню при общем дефиците в магазинах столицы Узбекистана, мы с отцом всегда ездили в районные городишки, и в тамошних универмагах, покупали все необходимые вещи, без очередей, переплат, и скандалов. Свои первые джинсы «Милтонс» которые на вещевом рынке доходили до восьмидесяти рублей за пару, в магазинчике районного центра Ханабада, отец купил мне за четырнадцать рублей. Даже в конце восьмидесятых, когда вдруг возник дефицит табачных изделий, в магазинах области, был такой огромный выбор, что диву давался. И то, что нельзя было купить возле дома, везли уже оттуда. Вот и здесь была примерно та же история, вещи распределялись планово, по валу, без учета потребностей местных жителей, и в итоге могли годами висеть на балансе магазина, из-за невостребованности. Зато в отчетах, ерасовалась красивая отметка о том, что готовой продукцией снабжают самые дальние села Якутии и Дальнего Востока.

Между тем время не стояло на месте, и в один из дней, у меня с Николаем Васильевичем, состоялся серьезный разговор.

— Что ты собираешься делать дальше?

То, что я и так задержался здесь, дольше чем следовало, было понятно, и, наверное, единственное, что меня удерживало на месте, так это гостеприимство моего хозяина и его супруги. Я несколько раз пытался распрощаться и отправиться дальше, но меня всегда, под тем или иным предлогом останавливали, и предлагали немного отложить мое путешествие, указывая в качестве причины, или портившуюся погоду, или не самое лучшее время, для выхода на тропу. Одним словом, я пока жил в Хара-Тумул, ожидая непонятно чего, и похоже наконец дождался. За время моего здесь пребывания, доверия к моему хозяину только прибавилось, тем более что однажды, я нечаянно коснувшись его руки проник в его чувства, и понял, что в нем нет ненависти по отношении ко мне. Я не обнаружил там и любви, да и откуда ей там взяться, но ненависти, и желания как-то навредить мне, там тоже не наблюдалось. Поэтому, когда мой визави задал мне этот вопрос, я решил поведать ему о своих планах.

— Продолжу путь на северо-восток, в сторону Берингова пролива, и попытаюсь уйти на ту сторону.

— А почему, ты не хочешь остаться здесь?

— Где, здесь? Здесь меня однажды огульно уже обвинили в несостоявшихся грехах, и отправили за колючку. Появись я, в том же Якутске, найдется доброжелатель, который решит, что мой побег из лагеря, требует показательного наказания. Хоть к тому времени, как вы говорите постановление и увидело свет, но ведь не дошло до исполнителя. Следовательно, мой побег можно квалифицировать как преступление. И потом, вспомните, что я рассказывал вам о приговоре, в отношении меня и других людей из обслуги. Майор Громов, все также начальник лагеря, и я уверен, появись в я в Якутске, это тотчас дойдет до него, и последствия будут вполне очевидными.

— Все же Маша права. Ну никак не могу представить, что передо мною сидит простой деревенский парень, который воспитывался в приюте. Манера разговора, некоторые выражения, слова, явно говорят о том, что ты совсем не тот, за кого себя пытаешься выдать. А уж игра на фортепиано, когда Мария Федоровна услышала твою песню на французском языке, так это вообще перевернуло все с ног на голову.

— Причем тут песня. Я мог выучить ее и просто повторить, не зная содержания.

— Ну, мне-то не говори! Одно дело выучить на слух и механически повторить то, что услышал, и совсем другое, воспроизвести все слова этой песни, так, чтобы их можно было понять и перевести. Скажи честно ты ведь знаешь французский язык? Только не ври.

— И не только его. Еще свободно английский, это что-то меняет?

— И поэтому…

— Да, это тоже одна из причин моих планов перехода на соседний континент. Есть еще парочка, но это скорее из разряда фантастики.

— Понятно…

Николай Васильевич, надолго замолчал, что-то обдумывая скорее всего в отношении меня, затем поднял голову и произнес.

— Маша просила помочь тебе в твоих начинаниях. Не знаю, что повлияло на ее просьбу, но я склоняюсь к тому, чтобы сделать то, о чем она просила. У нас остались все документы, от погибшего сына. По правилам, после его смерти, все документы должны передаваться в отдел милиции, а затем уничтожаться с составлением соответствующих актов. Так как милицию в этом районе представляю именно я, все подтверждающие уничтожение документы, были вовремя составлены, и отправлены в архив. То есть с этой стороны, все сделано по закону.

— У меня вроде бы есть справка об освобождении. Тем более что вы сами сказали мне номер постановления, и дату его принятия. Следовательно, никаких проблем с ее предъявлением быть не должно.

— Так оно и есть. Точнее почти так. Дело в том, что место, куда-то собираешься отправиться находится в пограничной зоне. Ладно если бы ты когда-то жил там, возвращаешься домой, да и то, далеко не факт, что это бы помогло. Но стоит тебе предъявить эту справку любому милиционеру или тем более пограничнику, и ты тут же вновь окажешься за решеткой, как потенциальный преступник, собирающийся уйти за кордон. И поверь, одно твое появление в тех местах, будет кричать именно об этом. Появление в тех местах, освобожденных из мест лишения свободы, мягко говоря, не приветствуется. Единственное исключение, завербоваться на сезон переработки рыбы, в один из местных рыбзаводов. Но в этом случае тебя ждет работа, скорее всего где-то в районе Камчатки, но никак не возле Берингова пролива. Хотя, пара заводов есть и там, но далеко не факт, что ты попадешь именно туда. Да и выйти из поселка, тоже будет проблемой.

— И что же делать?

— Вот это именно то, о чем просила моя супруга. В моих силах, отдать тебе документы моего погибшего сына. По возрасту, ты ненамного старше его, внешнее сходство тоже довольно близкое. Тем более, что паспорт он получал в шестнадцать лет, а с тех пор прошло уже три года, и многое изменилось. Если присоединить к этим документам, например, водительские права с уже сегодняшней фотографией, то сличив фотографию паспорта и прав, можно было бы решить, что лицо, изображенное на обеих фотографиях одно и тоже. Надеюсь ты умеешь водить автомобиль.

— Умею.

— Вот видишь, как все хорошо складывается.

С этими словами, Николай Васильевич, выложил на стол целый пакет документов, выданных на имя Смирнова Александра Николаевича, уроженца поселка Оймякон. 1931 года рождения. Помимо паспорта здесь имелось свидетельство о семилетнем образовании, свидетельство о приписке к призывному участку, с моей сегодняшней фотографией и отметкой о том, что я выбыл в город Анадырь, причем дата указывала на сегодняшний день. Я удивленно поднял взгляд на собеседника.

— А, теперь слушай внимательно. Надеюсь ты все сделаешь именно так, как я тебе скажу, и поэтому не подведешь под монастырь, не меня, ни мою супругу, не моего друга, который в скором времени, примет участие в твоей судьбе.

— После завтра, в Оймякон будет плановый рейс почтового самолета, из Якутска. И хотя самолет считается почтовым, но пассажиров он на борт тоже принимает. И отсюда он должен отправиться именно в Анадырь. Там на улице Рультытегина в доме №24 живет мой старый товарищ Марк Леонтьевич Ковалев. Я тебе дам письмо для него, и ты сможешь остановиться у него в доме. Он живет один, поэтому не стеснишь его, да и он уверен будет рад этому. Тем более, он знает о твоем существовании, а о том, что моего сына задрал медведь, ему не сообщали. Если будет о чем-то спрашивать, расскажешь о том, что видел сейчас. Об остальном… одним словом вывернешься как ни будь. Тем более, он прекрасно знает, что о причинах моего попадания сюда в Оймякон, я никому не рассказывал. Скорее у него можно узнать эти самые причины. Так что будет, о чем вам поболтать.

— Так вы с ним…

— … Да, — перебил меня мужчина. — Вот у него и расспросишь обо всем. Теперь слушай дальше. Он поможет тебе с пропиской, ты встанешь на учет в местный военкомат, и устроишься на работу. Права у тебя есть, шоферы сейчас нужны везде. Так что проблем с этим не будет. Сейчас конец зимы, возможно уже в апреле-мае, тебя призовут в армию, если нет, то осенью, это не так важно, тем более торопиться некуда. А теперь самое главное. Оттуда, как правило призывают в местные войсковые части. Чаще всего в Пограничные Войска. Причем служба происходит именно в Чукотском национальном округе. Что это даст? Служба в Пограничных Войсках, откроет тебе доступ в любой уголок Чукотки. Два года не такой большой срок, зато потом, ты сможешь свободно добраться хоть до Наукана, Уэлена, или любого другого поселка, расположенного у пролива, а там глядишь и появится возможность оказаться на другой стороне. С одной стороны, это увеличивает время, с другой, снижает большинство рисков, которые неминуемо возникнут по мере продвижения к границам СССР. Вот такое предложение.

Услышав это, я не раздумывая согласился.

8

Вещей собралось не так уж и много. Пара костюмов, купленных мною в Оймяконе, обувь, несколько рубашек и нательное белье. Одним словом, чемодан, рюкзак, что прошел со мной всю тайгу и чехол для карабина. Николай Васильевич, позаботился и об этом вписав в охотничий билет своего сына номер моего карабина, в общем практически все осталось законным. Правда в последний момент, я все-таки отдал ему свой наган. Мужчина спросил:

— У тебя точно ничего неотмеченного огнестрельного не осталось. Ведь там пограничная зона, найдут будут неприятности.

Короче, пришлось оставить. Хотя по большому счету он прав. Тем более что наган наверняка числиться на начальнике лагеря, и стоит пробить номера, как залет обеспечен. Мои прежние документы, пришлось уничтожить. Ведь я сейчас выступал в качестве Александра Смирнова, зачем в таком случае, трудовая и справка из детского дома, на имя Алексея Волкова. Пришлось привыкать к новому имени, хотя в обеих предыдущих жизнях меня звали Александром, так что это вполне привычно, а к фамилии приспособлюсь.

Перед самым вылетом, Николай Васильевич, еще раз показал мне фотографию своего друга, и сказал, что тот встретит меня в аэропорту. Так будет проще, тем более, что аэропорт находится на другой стороне пролива. Сейчас там работает зимняя переправа, то есть ледовый мост, позже, будет ходить паром. Вечером мы хорошо посидели за столом, я сыграл несколько мелодий для Марии Федоровны, и на следующий день попрощавшись с нею, сел в коляску служебного мотоцикла Василича, и вместе с ним отправился в местный аэропорт. Лететь мне предстояло почти пять часов. ЛИ-2 довольно тихоходная машина, и основательно устаревшая машина, ее крейсерская скорость не превышает трехсот километров в час, а до Анадыря почти полторы тысячи. Хотя насколько я знаю, самолет до сих пор выпускается на одном из советских заводов по лицензии 1935 года. Прототипом этого самолета был Дуглас ДС-3. И до начала семидесятых будет летать в небе СССР.

Мы тепло распрощались, я сел в самолет, даже умудрился помахать рукой через окошко своему «приемному отцу» и наконец самолет поднялся в небо и взял курс на северо-восток. В самом самолете было ощутимо холодно, и я порадовался тому, что по совету Николая Васильевича, одел на себя кожаные штаны и полушубок. То, что салон Ли-2 негерметичен, я знал и ранее, но никак е предполагал, что эта не герметичность выльется в жуткую холодину, и сквозняки, из всех щелей. А последних хватало, даже чересчур. Да и места, тоже оставляли желать лучшего. Простые металлические откидные сидения, установленные вдоль обеих бортов. Причем, из-за того, что самолет считался почтово-пассажирским, а чаще всего перевозил только почту, стюардесса на борту не предусматривалась. Хорошо взял в дорогу термос горячего чая и беляши из оленины, нажаренные Марией Федоровной, иначе было бы совсем худо. Правда пилоты оказались достаточно добродушными мужиками, предложили при необходимости и закурить, и показали имеющийся в самолете туалет с умывальником. Одним словом, любой каприз за ваши деньги. Билет кстати оказался не настолько дорогим, как думалось, и обошелся мне всего в пять сотен рублей. По сегодняшним ценам это считается недорого.

Впрочем, деньги у меня есть, и их хватает. Из тех пятнадцати тысяч, что я взял в сейфе начальника лагеря, на данный момент, осталось одиннадцать тысяч, и это при условии, что я купил себе всю необходимую одежду и билет на самолет. Хотел как-то отблагодарить Василича, но услышал твердое нет. Уже перед самой посадкой, он пояснил свою позицию.

— Лично мне, ты никто, и звать тебя никак. Так, беглый зэка, одного из лагерей Якутии. То, что тебя амнистировали, ничего не значит. Твой побег, уже тянет на пару лет, вскрытие сейфа, о котором ты говорил, на вдвое больший срок. Еще неизвестно нет ли за тобой трупов. Но за тебя просила Мария Федоровна, чем ты приглянулся ей, не знаю и знать не хочу. Но я люблю эту женщину. Я не смог уберечь ее сына, поэтому она приказала мне дать шанс для тебя. Все остальное зависит только от тебя. На Марка, особенно не надейся. Мы хоть и считаемся старыми знакомыми, но не думаю, что он пошевелит хоть пальцем, в твою защиту, если вдруг за тобой появится, что-то криминальное.

На этом разговор, который заставил меня задуматься, завершился. На работу я разумеется устроюсь, не хочется подводить добрых людей, как и отправлюсь в армию. А вот после службы. Скорее попытаюсь соорудить какой-нибудь несчастный случай, или собственную гибель, все же не хочется подводить людей, которые оказали мне такую огромную помощь. Хотя будущее покажет, что делать дальше.

В Анадыре меня встретил пронизывающий ветер, от которого не спасал даже тулуп. На выходе с летного поля — пограничный досмотр. Сердце колотилось где-то в горле, когда я протягивал документы офицеру. Он листал их долго, хмурясь, сверяя мое лицо с фотографией. В этот момент я перестал дышать.

— Что-то ты не сильно похож. — произнес он хмурясь.

— Я жил в Оймяконе, — произнес я. — А это полюс холода. Температура зимой порой падает до минус семидесяти, какая кожа выдержит такие перепады температур. Сидеть всю зиму дома, не серьезно. Фотография в паспорте сделана в шестнадцать лет. Здесь более свежая. Права получал совсем недавно.

Я протянул пограничнику свое водительское удостоверение. Тот взглянул на фотографию и произнес.

— Цель приезда в Анадырь.

— Работа. — ответил я. — Там, где я жил можно устроиться только пастухом на выпас оленей, все остальные места заняты, да и туда в основном берут якутов. Да и жизнь в поселке где не больше ста человек населения, не дает никаких перспектив на будущее. А здесь живет друг отца, он обещал помочь с жильем, пропиской и работой. Пока молодой, решил поискать что-то более перспективное.

— Запрещенные вещи есть?

— Откуда? Я знал куда еду.

— Предъявите к осмотру оружие и разрешение.

Я положил на стол чехол, расстегнул его и показал находящийся там гражданский вариант карабина Симонова, заодно указав на отметку в охотничьем билете.

— Патроны.

— Отсутствуют.

Николай Васильевич, посоветовал не брать их с собою сказав, что проще купить там, чем что-то доказывать. Поэтому претензий сейчас не последовало. На чемодан, пограничник даже не посмотрел. Вернул мне все документы и произнес.

— Проходи. В течении трех дней тебе нужно встать на учет, в военкомат, там же сделают отметку о праве нахождения в пограничной зоне.

Дядюшка ждал меня у ворот. Разумеется, он был мне совершенно чужим человеком, но как рассказывал Николай Васильевич, одна встреча с этим мужчиной все-таки произошла. Правда случилась она больше десяти лет назад.

— Сашка тогда еще даже в школу не ходил. Так что можешь ничего не опасаться. А других фотографий мы Марку не посылали. Но в тот приезд, ты называл его дядюшкой, и ему всегда это нравилось. Так что, если будешь обращаться именно так, думаю он не будет против, тем более, что своих детей у него нет.

— Доехал, значит, вырос-то как статями весь в отца, хотя и мамины черты в тебе тоже заметны. — сказал он, забирая мой скудный скарб. — Ну, пойдем. Дома поговорим.

Квартира у Марка Леонтьевича, оказалась довольно просторной для одного человека. Две комнаты и кухня, с печным отоплением, правда, как признался сам хозяин, готовить он не умел, или не любил, поэтому питался в городе, или в пельменной неподалеку от дома, или же в столовой местного морского порта, где занимал должность механика. На кухне же, самое многое мог вскипятить чайник, или пожарить картошки. Именно ею меня он сейчас и угощал, под завывания ветра за окном, который по словам «дядюшки», сразу же принявшего это детское прозвище, не прекращался здесь практически никогда. Попутно и беседовали на разные темы, касающиеся прошлого и будущего. Я отвечал скупо, выдавая заранее заготовленную легенду. Он понимающе кивал, глядя в одну точку. Потом произнес.

— Работы хватает, хоть в окончания войны прошло уже шесть лет, а мужиков все одно маловато, встретить бабу за рулем грузовика, или за штурвалом катера, проще простого. А работа здесь, как ни крути тяжеловатая, все-таки крайний север, лета почти и не бывает. Ну, да не тебе это рассказывать, ты же в Оймяконе жил, а там даже холоднее чем здесь. Так что втянешься. А права — это дело, устроиться мужику шофером проще простого. Главное не спорь с начальством, не лезь куда не просят, не высовывайся, живи тихо. Здесь, на краю земли, тишина — лучший друг. Если так посмотреть большая часть города, бывшие сидельцы, которым просто некуда ехать.

После «дядюшка» выделил мне постельное белье, и предложил располагаться на диване в гостиной. Вообще, весь его вид, говорил о том, что он не слишком-то и рад моему появлению здесь. Применив свой дар, явственно услышал мысли мужика:

«Жил себе спокойно, никого не трогал, нет навязали мне пасынка, в цивилизацию ему захотелось». Одно из слов «пасынок» резануло мое сознание, и я попытался выяснить, что мой хозяин хотел этим «сказать», заодно вспомнилась и прощальная речь, Николая Васильевича, который сказал «сын Марии Федоровны».

«Это что же получается», — подумал я,- «Александр, тот которого задрал медведь чужой для Василича?»

И вдруг неожиданно выяснилось, что Александр, чье место я сейчас занимаю, действительно неродной сын Николая Васильевича. Хотя и носит его фамилию. Кто настоящий отец ребенка я так и не узнал, но по большому счету это было для меня и не важно. А вот то, что Марку Леонтьевичу, когда-то очень нравилась Мария Федоровна, и то, что переезд супругов из Анадыря в Хара-Тумул, каким-то образом связан именно с ним, я прочел вполне явственно в его сознании. Похоже среди этих людей когда-то, происходили совсем нешуточные интриги.

И хотя я был явно лишним здесь, «дядюшка» без лишних слов прописал меня в своей квартире, помог встать на учет в военкомате, получить разрешение на проживание в приграничной зоне, а также устроиться на работу в гараж при котельных города. В мое распоряжение тут же был выдан ГАЗ-93, самосвал на базе пятьдесят первого газона, с металлическим кузовом, и меня тут же поставили на постоянный маршрут от городской котельной на западных окраинах Анадыри, до угольных копей, на другом берегу залива. Двенадцать километров туда, и столько же обратно. От восьми до десяти рейсов в день, с перерывом на обед. Старичок-самосвал с наращенными бортами, был измотан, как и я сам, что было в общем-то немудрено, учитывая то, что при штатной грузоподъемности в две тонны, на нём возили все три с гаком.

Хотя шильдик установленный в моторном отсеке и говорил о том, что грузовичку всего-навсего четыре года, но условия здешнего климата и работы сказывались на местной технике гораздо критичнее, чем на людях. Хотя им тоже доставалось. Похоже «очумелые» ручонки предыдущего водилы не слишком заботились о состоянии автомобиля, и в итоге мне досталось то, что досталось. Впрочем, мы с ним сработались. Моя задача была проста и тяжела: возить уголь с копей в местную котельную. Дорога — одно название, сплошной лед да переметы, а ветер такой, что, кажется, прошивает кабину насквозь, так и кажется, что очередной порыв ветра просто опрокинет эту колымагу на бок, и мне придется тут куковать до морковкиного загоговеия.

Первые два дня ездил с экспедитором, который показал мне дорогу, объяснил правила использования ледяного моста через залив, места загрузки и выгрузки, и прочие нюансы работы. После, я занимался этим уже самостоятельно. Радовало хотя бы то что тайга осталась позади, как страшный сон, как полоса отчуждения, которую я чудом перешагнул. В поселке Хара-Тумул, где меня приютили добрые люди, удалось разжиться документами. Имя в них было не мое, но для новой жизни сгодится. Они же посоветовали мне отправиться сюда подробно, обрисовав мое будущее. Так я оказался в Анадыре.

В тот день небо было серое, тяжелое, как свинец, столбик термометра показывал минус двадцать пять, а пронизывающий северо-восточный ветер, убавлял от этого еще как минимум градусов десять. Хорошо хоть двигатель машины работал без перебоев, а утепленная моими силами кабина грузовика, избавила меня от сквозняков, а перебранная до последнего винтика печка, исправно давала нужное в дороге тепло. Едва я успел загрузиться и выйти на трассу, как началась метель, в результате чего видимость сократилась практически до нуля, если что-то и различалось перед грузовиком, то приходилось таращить свои глаза, как та сова. Я возвращался с копей, когда заметил на льду залива что-то темное. Благо скорость грузовика, пришлось сбросить до минимума, и потому удалось рассмотреть то, что мне попалось на глаза. Вначале не поверил своим глазам. Какой нормальный человек попрется через залив пешком, да еще и перед началом снегопада. Движение здесь, хоть и не самое интенсивное, но поймать попутку проще простого. Не принято здесь отказывать. Все-таки север. Оказалось, что все-таки кое-кто нашелся отчаянный. Остановив машину, выскочил на лед, и сразу же чуть не окоченел, после тепла кабины. Мороз такой, что дыхание в горле замерзает, а плевок, долетает до земли смерзшейся сосулькой. Оказалось, какой-то младший лейтенант пограничник, о чем говорили погоны. Молодой, парень похоже недавно здесь появился, и еще как следует не зхаматерел, вот и поперся чез залив пешком, где поскользнулся под порывом ветра, подвернул ногу идти уже не мог, а метель уже начала заметать следы. Или, отстал от своих или заблудился. С трудом подняв закутанное в полушубок тело замерзающего парня, кое-как затолкал его в кабину, а тот уже совсем покрылся инеем, и похоже смирился со своим положением.

Устроив его на соседнем сидении, растер ему руки, сел за руль и отправился в городскую больницу, на другом конце города. Пришлось устроить скандал, и заставить местную врачиху принять пострадавшего. Та уперлась, в то, что здесь гражданское учреждение, а военного нужно везти в медсанчасть войсковой части при поселке Шахтерский, а не сюда. И боюсь так и пришлось бы делать, когда в скандал вмешалась какая-то медсестра, обложившая врачиху с головы до ног отборным матом. И объяснившая той, что здесь ей, не там. Одним словом, солдатика у меня приняли перенесли в палату, я оставил свои данные и отправился выгружать уголь.

На базе меня уже ждали. Начальник автоколонны — мужик суровый, с лицом, изъеденным ветрами, — орал так, что стекла дрожали.

— Ты где шлялся, мать твою⁈ График сорван, котельная на ладан дышит, город без тепла останется! Уволю к чертовой матери, под суд отдам за саботаж!

Я молчал. Что мне было сказать? Что я человека из ледяного плена вытащил? В то время лишние разговоры были не в чести, да и не привык я оправдываться. Стоял, слушал, как он меня поносит, и только думал: «Лишь бы парень тот выжил. А премия, да шут с ней. Как говорится не жили хорошо и нечего начинать». Выслушав все проклятия и претензии, загнал грузовик в гараж, и с упавшим настроением отправился домой. Подумывая о том, что завтра придется искать другую работу. Уж очень зол был начальник, казалось прибьет на месте. Чем я ему не угодил не понимаю. Ну опоздал немного. Опять же как минимум недельный запас угля, на котельной есть всегда, и мое опоздание ни на что не влияет. Тем более, что и рейс на сегодня был последний. Хотя, если учитывать, что именно он отвечает за транспорт, и последним уходит из гаража, было похоже на то, что я своим опозданием сорвал ему кое-какие планы на вечер. Опять же не по своей воле, но…

На следующее утро меня вызвали в контору. Думал — всё, расчет. Захожу, а там, кроме начальника, еще двое военных сидят. Начальник мой, увидев меня, осекся. Посмотрел на военных, потом на меня — и как-то сразу сдулся, даже плечи опустил. Оказалось, парень тот, которого я отвез в местную больницу, сын какого-то большого начальника из штаба округа. Военные пожали мне руку, поблагодарили за спасение пацана, а чуть позже, перед всей колонной, вручили грамоту от войсковой части, за спасение жизни военнослужащего.

Мой начальник присутствующий при этом, вначале мыкался, что-то бурчал, потом улучив момент, подошел ко мне наедине извинился и попросил не держать зла на него. Мол только нашел себе женщину по душе, назначил свидание, и опоздал из-за моей задержки. Вот и сорвался с катушек. В общем поговорили и разошлись если и не друзьями, из-за разницы в положении, но хорошие отношения сохранили. Вышел на улицу, глянул на свой газон и впервые за долгое время почувствовал, что земля под ногами стала тверже. В тот день я понял: здесь, на краю света, жизнь человека все-таки чего-то стоит. Даже если этот человек — я сам.

С той грамотой в кармане я чувствовал себя странно. Бумага была плотная, с гербом, но для меня она значила больше, чем просто похвала. Это был мой первый легальный документ, подтверждающий, что я не тень, не беглец, а человек, приносящий пользу. В Анадыре, где каждый второй был либо ссыльным, либо бывшим зэка, либо вольнонаемным, приехавшим за длинным рублем, такая «индульгенция» давала право дышать чуть свободнее. Я же продолжал крутить баранку своего ГАЗ-92, вгрызаясь в ледяные колеи. Зима на Чукотке не прощала ошибок. Но теперь, когда я ехал по пустынному заливу, я уже не чувствовал того липкого страха, что преследовал меня с момента побега из лагеря. Раньше я ждал, что из-за любого сугроба выйдет патруль, что кто-то окликнет по имени, которое я давно забыл. Теперь же я знал: если я остановлюсь, чтобы помочь, мир не рухнет. Наоборот — он станет чуточку человечнее и добрее.

Однажды вечером, когда пурга завывала так, что казалось, будто сам дьявол скребется в стены барака, ко мне подсел старик-механик, дядя Паша. Он молча протянул мне кружку крепкого, как деготь, чая.

— Хорошее дело ты сделал, сынок, — сказал он, глядя в мутное окно, за которым бесновалась метель. — Здесь, на краю земли, люди как уголь в твоем кузове: либо горят, либо в пыль превращаются. Ты вот загорелся. Только смотри, не сгори дотла.

Я кивнул, чувствуя, как тепло разливается по телу. В тот момент я понял, что Анадырь — это не просто ссылка в ожидании чего-то большего, и не просто работа, чтобы занять чем-то свободное время. Это место, где прошлое, каким бы черным оно ни было, постепенно заносится снегом. И это приносило мне, какое-то чувство удовлетворения. Я был здесь нужен, и сейчас это было главным для меня.

Весна пришла в Анадырь неожиданно, как будто кто-то разом сорвал с земли тяжелый ледяной панцирь. Залив начал «играть» — лед трещал, стонал, словно живое существо, ворочающееся во сне. Для шофера это было самое опасное время: дорога, которая еще вчера казалась надежной, сегодня могла в одночасье превратиться в ловушку. Я продолжал возить уголь, но теперь, глядя на черные проталины, я вспоминал не только тот день, когда нашел солдата, но и всё то, что осталось за спиной. В тайге, в лагере, весна означала лишь одно, гнус и бесконечную грязь, в которой тонули люди и надежды. Здесь же, на Севере, весна пахла солью, морем и какой-то первобытной свободой.

Однажды, возвращаясь с копей, я увидел, как на берегу, у самой кромки воды, стоит человек. Он не голосовал, не махал руками, просто смотрел на ледоход. Я притормозил. Это был тот самый офицер, которого я спас. Он уже ходил без костылей, опираясь на палку, и выглядел совсем иначе — не как испуганный мальчишка, а как человек, который что-то понял в этой жизни. Он узнал мой грузовик, поднял руку. Я остановился, открыл дверцу.

— Подбросить? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Он залез в кабину, пахнуло от него махоркой и чем-то чистым, армейским. Мы ехали молча. В кабине было тесно, но уютно. Он долго смотрел на дорогу, потом вдруг сказал:

— Знаешь, я ведь тогда, на льду, думал, что всё. Что это конец. А потом увидел твой грузовик. Ты тогда даже не спросил, кто я. Просто закинул в кабину, дал глотнуть водки и повез. Представляешь, тот раз был первым в моей жизни.

— В смысле? — не понял я.

— До того момента, я ни разу не пил ничего крепче пива. А тогда хоть и понял, что это водка, но она проскочила в желудок, как-то легко, я даже не почувствовал отвращения или вкуса.

— Это потому, что ты замерз.

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что остановился и помог.

— За это не благодарят, — буркнул я, вглядываясь в разбитую колею. — работа такая.

— Нет, — покачал он головой. — Не работа. Люди здесь другие. Или становятся другими. Ты ведь не здешний, я вижу. У тебя взгляд такой… будто ты всё время ждешь удара в спину.

Я сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Сердце пропустило удар. Неужели видно? Неужели даже спустя столько месяцев эта печать беглеца не стерлась?

— Не бери в голову, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Не мы такие, жизнь такая.

Он помолчал, глядя на бескрайнюю серую воду залива.

— Мой отец предлагал мне перевестись в штаб, в Петропавловск-Камчатский. А я отказался. Остаюсь здесь, на заставе. Здесь честнее, понимаешь? Здесь сразу видно, кто человек, а кто — гниль.

Он вышел у казарм, похлопал по крылу моего «газона» и добавил:

— Если что — заходи. У нас всегда найдется лишняя кружка чая.

— Скоро весь ваш буду. Весной меня призыв ожидает.

— Правда, что ли? Никогда бы не подумал. Ну тогда точно наш будешь! Я о тебе не забуду!

Я вернулся к своему «газону», завел мотор, и он отозвался привычным, ровным гулом. Впереди был еще один рейс, еще одна смена. Я знал, что где-то там, в глубине страны, все еще могут искать человека с моим настоящим именем, но здесь, в Анадыре, этот человек уже давно перестал существовать. Он остался в тайге, в том страшном сне, из которого я выбрался. А здесь, под бесконечным северным небом, жил шофер, который возил уголь, спасал людей и наконец-то научился дышать полной грудью.

Я включил передачу и тронулся с места. Колеса привычно зашуршали по гравию. Впереди была дорога, и впервые за все эти годы я не хотел, чтобы она заканчивалась. Я просто хотел ехать вперед, зная, что каждый пройденный километр — это еще один шаг прочь от тени, которая когда-то пыталась меня поглотить. Я был свободен, и эта свобода пахла бензином, мокрым углем и весенним ветром. И я честно говоря, уже начал сомневаться в том, что задумал, попав сюда. Как ни крути, а здесьб тоже жили люди, и в отличии от тех что встречались мне до сих пор, выглядели они куда честнее и надежнее.

А еще мне начала нравиться эта жизнь. Я чувствовал себя нужным, а это пожалуй главное в жизни.

9

В середине апреля, мне прислали повестку с требованием явиться в военкомат, для прохождения медицинской комиссии. Начальник автоколонны схватился за голову.

— Еще одного забирают! А мне что делать? Кто уголь возить будет? Опять баб за руль сажать, так они же кроме как рулить ничего другого не могут⁉

Я послушал его речи, пожал плечами и отправился проходить медицинcкую комиссию в медсанчасть военного городка. Там меня послушали, измерили давление, взяли анализы крови-мочи-кала, и отпустили восвояси, сказав, что вызовут повесткой. Вопросов о том, где я желаю служить, никто не задавал. Куда пошлют туда и отправишься. С работы я уволился, хотя начальник автоколонны, даже не просил, а требовал, чтобы до призывая я продолжил работу, мотивируя это тем, что обязан при увольнении месяц отработать. Мне же хотелось немного отдохнуть перед уходом в армию, да и собственно я не видел в том большого смысла. Я, что папа Карло, чтобы вкалывать за идею, в то время, как сынок начальника сидит в конторке учетчика, хотя права у него тоже имеются на руках. Одним словом, послал его лесом, и пригрозил пожаловаться в военкомат. Это по собственному желанию сейчас уволиться было практически невозможно, из-за какого-то там постановления, а по призыву в армию, увольняли без слов.

Долго отдохнуть не получилось, уже через неделю, я вновь прибыл в военкомат, где в компании десятка местных парней, услышал о том, что нас направляют на службу в учебную роту Кёнигсбергского пограничного отряда. Удивление, появившееся на моем лице, скрыть было просто невозможно. Это что получается, меня решили отправить в Европу, в Калининградскую область? Оказалось, все гораздо проще. Отправляли меня в Кёнигсбергский ордена Красной Звезды пограничный отряд, который формировался на основе 33-го мотострелкового полка войск НКВД СССР. В апреле 1945 года, он участвовал в штурме города-крепости Кёнигсберг. Поэтому первого мая 1945 года чтобы увековечить отвагу и самоотверженность советских воинов полку присвоили почётное наименование «Кёнигсбергский». В сентябре 1945 года, когда формировали Камчатский пограничный округ, в его состав и вошёл Кёнигсбергский ордена Красной Звезды пограничный отряд. В августе 1946 года отряд прибыл в бухту Провидения для охраны северо-восточной границы СССР. И дальнейшую службу, мне предстояло провести именно там.

Перед самой отправкой встретился со знакомым лейтенантом. Тот явно пер в гору, получив очередное звание. Он самостоятельно вызвал меня из толпы призывников, и отведя в сторонку сказал, что замолвил за меня словечко, и что служба мне понравиться.

— Как сыр в масле будешь кататься! — ободряюще произнес он. — Застава небольшая, командир заставы знакомй моего отца. В общем не пожалеешь. Вначале правда учебка, но это ненадолго.

Я тут же вспомнил белую полярную лисицу. У военных всегда было несколько извращенное чувство юмора, и подобное напутствие, скорее сулило новые испытания, для моего организма «измученного нарзаном» или точнее тайгой. Похоже мне предстоит что-то похлеще пройденного. Так оно в общем-то и вышло. Уже на следующий день, нас погрузили в самолет, и отправили в бухту Проведения. На северо-восточной стороне пролива располагался военный городок со смешным названием Урелики. Что именно означает это слово, никто не знал, или не хотел говорить. Но, все были уверены, что хорошее место так бы не назвали. В самом поселке Проведения, расположенном через залив, предпочитали говорить — «на той стороне», имея ввиду находящийся здесь военный городок. Вот уж о чем я мечтал меньше всего, так попасть служить в такое место.

Однажды, еще в своей первой жизни, служа во внутренних войсках, попал в командировку в Москву, и пару дней пришлось провести в головном полку нашей дивизии. Конечно люди ко всему привыкают, но в моих глазах это было каким-то ужасом. Жить два года, строго по уставу, показалось мне диким ужасом. В Воронежском полку все было гораздо проще, и как-то по-домашнему, что ли. А здесь, все четко, как прописано в уставах. При встрече с военнослужащим, пусть даже одного с тобой звания, солдатики переходили на строевой шаг, отдавая честь. Все перемещения по территории только в строю или бегом. Посещение курилки строго по расписанию, а личное время отводится для приведения в порядок собственной формы одежды и изучения уставов. И никак иначе. Поход в столовую строем, и строго по команде. Вошли, выстроились у прохода, сержант дает команду: «Занять место у стола», затем: «Приступить к приему пищи» и ровно через двадцать минут: «Завершить прием строиться в проходе» и строем на выход. Успел, не успел поесть никого не волнует. И так во всем. Просто жуть!

И в Уреликах, все было точно так же, хорошо хоть предполагалось, что это ненадолго. Карантин, уставы, принятие присяги и распределение по местам будущей службы. Хотя, если учитывать «обещание» спасенного лейтенанта, ждать меня, может что угодно. Вот только если для офицера служба в городе — это действительно радость, то для рядового состава, наверное, не самое лучшее место службы. Вдобавок ко всему, вдруг выяснилось, что служить мне предстоит не два года, как в будущем, а все три. И это еще хорошо, что попал я не в Морской флот, на котором служба проходит в течении четырех лет, а в некоторых частях и все пять. Одним словом, живи и радуйся.

Учёба пролетела как один день. В общем-то ничего нового для себя я из нее не вынес, разве что уставы пограничной службы, имеют некоторые отличия, в остальном все тоже самое. Мое умение стрелять и попадать в цель было тут же отмечено, и это вылилось в дополнительном месяце подготовки. Что не помешало мне в канун празднования Победы в Великой Отечественной Войне, принять присягу, возле памятника героям революции, освобождавшим Чукотку от белогвардейцев. Во только, в то время, как вся моя партия новобранцев, с которыми я прибыл сюда для прохождения службы, уже поразъехалась по заставам, мне пришлось еще целый месяц торчать в учебном полку, проходя дополнительные курсы снайперов. и вдалбливать в свою больную голову, все эти таблицы, поправки, коэффициенты и расчеты. С одной стороны, это было даже интересно. С другой, судя по рассказам временных сослуживцев, перспективы у меня не самые радостные. На заставу положен один единственный снайпер, и большая часть застав ими не укомплектована. Так что пошлют туда, где не хватает стрелка, а не туда где было обещано «сыром в масле». Впрочем, я не особенно заморачивался всеми этими проблемами. Выбирать место службы все равно прерогатива начальства, куда пошлют там и буду служить.

Семнадцатого июня, я наконец сдал экзамены, получил значок с цифрой «3» на голубом фоне пятиугольника, и отметку в военном билете о том, что я прошел снайперскую подготовку и с этого дня являюсь «стрелком-снайпером третьего класса». Начиная со второго класса, будет идти доплата к воинской специальности согласно норм денежного довольствия, правда до этого момента, нужно отслужить полгода,без нареканий, и сдать очередные экзамены. и тогда вместо трех рублей и восьмидесяти копеек, я стану получать на два рубля больше. Правда дожить до этого мне не удалось…

…В памяти до сих пор стоит этот гул винтов вертолета, который внезапно сменился оглушительным скрежетом металла о скалы, сильным ударом по голове и потерей сознания. Я помню, как нас трясло в облаке, как пилот пытался выровнять машину, но густой туман и штормовой ветер оказались сильнее. Во время удара о скалы, я потерял сознание, и надолго выбыл из строя. Хотя мне очень повезло. В момент столкновения с землей, я находился в самом хвосте вертолета. Последние дни пребывания в учебной части, вышли очень суматошными, и едва погрузившись в вертолет, я закопался в тюках с овчинными полушубками, которые везли на заставу, и стоило только почувствовать под собой мягкую основу, и тепло исходящее от них, сразу же провалился в сон. Тем более лететь предстояло больше двух часов, и еще на земле, мне посоветовали именно поспать, мотивируя это тем, что все равно ничего толком увидеть в иллюминаторы, будет невозможно. Прислушавшись к доброму совету, в итоге остался жив, в то время как пилоты, и сержант возвращавшийся из отпуска, который в момент столкновения с землей, находился возле пилотской кабины, погибли.

Когда я пришел в себя, вокруг стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь криками тысяч птиц, согнанных со своих гнездовий переполохом, от упавшей машины. Я лежал среди искореженного металла вертолета, который стал братской могилой для моих товарищей. В то время, как у меня, если не считать небольшой ссадины, шишки и боли в голове, полученной от удара обо что-то твердое, не было ни царапины. Выбравшись из обломков вертолета, первым делом огляделся. И судя по тому, что я увидел, радоваться спасению было, пожалуй, преждевременно. Вначале мне показалось, что все хорошо, какое-то предгорье на берегу океана, но когда я добрался до края, вдруг обнаружил отвесные скалы, уходящие глубоко вниз. Причем тоже самое произошло со всех сторон довольно большого поля.

Это был остров, представляющий собой высокую скалу, почти вертикально поднимающуюся вверх примерно на сто пятьдесят метров от уровня моря. Ее верхняя часть была как бы срезана параллельно основанию и представляла собой почти ровную поверхность, с легким уклоном к востоку, размером с футбольное поле. Скальное основание верхней части скалы, имело наносной грунт и сейчас было почти полностью покрыто зеленой травой. Но ничего кроме той самой травы на скале не росло, и потому было открыто всем ветрам. В северо-восточной части имелся невысокий скальный выход. Именно здесь вертолет Ми-4, на котором меня хотели доставить на остров Ратманова, потерпел крушение от удара о скалу. Повезло еще и в том, что к моменту столкновения, в баках вертолета, практически не оставалось топлива, и потому крушение, хоть и унесло жизни трех человек, но пожара не произошло, и потому, большая часть перевозимого им имущества осталось цело.

Позже я узнал, что это Фэруэй Рок. Американская земля, затерянная в Беринговом проливе, в двацати километрах от моего места назначения. По иронии судьбы меня, будущего советского пограничника, снайпера, направлявшегося на остров Ратманова защищать границы Родины, выбросило в тылу «вероятного противника», где нет ни единой души, кроме пернатых. Мой верный карабин Симонова — единственное, что уцелело вместе со мной. Я прижимаю его к себе, как единственного друга. В первые пару дней, очень болела голова и меня подташнивало. Похоже удар при падении вертолета, вызвал у меня сотрясение мозга. Хорошо я знал, как с этим справляться и старался меньше двигаться, благо, что в вертолете имелось достаточно еды, и вещей, чтобы утолить голод и не замерзнуть. Хотя календарь и показывал середину июня, здесь все-равно было довольно холодно.

Кормовая часть вертолета пострадала, гораздо меньше, и поэтому из обломков фюзеляжа и кусков обшивки я соорудил некое подобие убежища, обрушив пару камней и зажав остов вертолета между скал, чтобы ветер не сдул их в океан. Здесь, на Фэруэй Рок, время течет иначе. Дни сливаются в бесконечную череду серых рассветов и ледяных закатов. Иногда я ловлю себя на том, что разговариваю с птицами. Они смотрят на меня своими черными глазами-бусинами, не боясь — они здесь хозяева, а я лишь случайный гость, чья жизнь висит на волоске. По ночам, когда ветер воет в расщелинах, мне кажется, что я слышу голоса ребят. Я закрываю глаза и вижу учебку, стрельбище, где я выбивал «десятки», и мечтаю лишь об одном, чтобы в небе снова послышался гул мотора. Но увы, ничего этого не происходит. Вначале я очень надеялся на то, что мое пребывание здесь на острове не затянется надолго. Ведь должны же искать погибший вертолет с экипажем. Но дни проходили за днями, и ничего не менялось. Казалось, что о нас просто забыли, списав на небоевые потери, и от этого по душе растекалась горечь. Много позже я понял причину этого. Вертолет чудом занесло на сопредельную территорию, что сразу же ставит крест на тщательных поисках. Более того, вертолет сбросило на вершину скалы. Возможно вначале, по просьбе советской стороны, кто-то и появлялся здесь, но обломки искали скорее у подножия острова, и никто не догадался осмотреть его вершину. Или просто не пожелали тратить на это время отделавшись отпиской.

Самое интересное, состояло в том, что я прекрасно видел расположенные невдалеке от меня острова Ратманова, принадлежащий моей стране, и малый Диомид, расположенный в четырех километрах от него. Да и берега Аляски, тоже были заметны в хорошую погоду. Бинокль, который я обнаружил среди перевозимых вещей, имел дальномер, и он говорил о том, что до любого из этих островов, или берегов Аляски, не больше двадцати километров. Помню, надеясь перейти Берингов пролив по люду, я рассчитывал километров на восемьдесят. Сейчас расстояние было вчетверо меньше, но не делалась от этого короче. Лето. Лед сошел, хотя отдельные льдины все-таки иногда доплывали до острова, вот только у меня не было ничего, чтобы как-то преодолеть эти двадцать километров. Разве что вплавь, но вода была буквально ледяной.

Голова наконец пришла в норму, и я наморозившись за эти дни, разводя костерок из дерева ящиков, отправился на поиски дров, которые как слышал частенько выбрасывает океан на прибрежные земли. И хотя в итоге, и их нашел, вот только воспользоваться ими было достаточно сложно. Именно тогда и выяснилось, что скала на которой я оказался имеет больше ста метров в высоту. Сделав несколько попыток, я все-таки нашел спуск вниз, но поднять от подножия острова на его вершину дрова, оказался уже не в силах. В итоге, решил сменить место жительства, перебравшись с самой верхотуры вниз, в надежде на то, что рано или поздно здесь хоть кто-то появится.

У самого берега организовать, что-то вроде стоянки не получилось, а вот с юго-западной стороны острова, примерно на треть от поверхности моря, имелась довольно широкая терраса, где я и решил соорудить для себя временное жилье. Это место мало того, что находилось с южной части скалы, что защищало ее от северного ветра, так и в самой скале, обнаружилась довольно уютная пещерка шагов шести в глубину, и четырех в поперечнике. Именно сюда я и сносил все вещи с вершины скалы, решив обосноваться именно здесь, где гораздо меньше ощущался ветер, который казалось не прекращается не днем, ни ночью.

Терраса еще была хороша тем, что с нее было достаточно легко спуститься к самому берегу, и подняться назад, и именно отсюда был хоть и очень тяжелый, но проход на верхнюю часть острова. И следующие две недели, я посвятил тому, что поднимался на самый верх, набивал два солдатских вещмешка продуктами и другими необходимыми вещами, и осторожно спускался вниз на террасу. Подъем на верх, и спуск вниз, забирали большую часть светового дня. Прибавьте сюда, ненадежную тропу, постоянный веер, который так и норовил сбросить меня со скалы, и холод и вы получите представление об этом месте.

Гораздо проще было с обмундированием. Я просто подтащил тюки в самом краю обрыва, и один за другим скинул их вниз. Конечно один тюков оказался подранным, но в целом, они упали именно туда, куда я и планировал. С едой и медикаментами так поступить я уже не мог, поэтому приходилось все перетаскивать на своих плечах. И когда наконец со всеми этими делами было покончено, я вздохнул свободно, если конечно можно так выразиться.

С телами обоих пилотов и сержанта Захарова я поступил достаточно просто. Выкопать для них могилы, оказалось нереально на скалистом грунте горы. А спустить их вниз, не хватило бы никаких сил. В итоге, я собрал все их документы, в планшет одного из пилотов, тела уложил в оставшейся целой хвостовой части вертолета. Затем прикрыв тела кусками обшивки вертолета, заложил поверх нее камнями, от находящейся неподалеку скалы. Сам планшет с документами, оставил рядом с могилой засунув его в бывший инструментальный ящик, нацарапав на нем слова, говорящие о том, что в нем находится. Сделать что-то большее, у меня просто не было сил. С другой стороны, из живности здесь только птичьи гнездовья, и они точно не смогут добраться до тел погибших. А холод этого места сохранит тела лучше любого специалиста, занимающегося бальзамированием усопших.

Похоронив таким образом ребят, я снял с вертолета все, что могло бы пригодиться мне, для робинзонады на острове. Так передний обтекатель кабины, превратился в что-то напоминающее казан или сковороду, крышки прикрывающие поршневые группы, после долгой отмывки от моторного масла, превратились во что-то, напоминающее котелки. Пара алюминиевых листов, оторванных от обшивки солона, стали легкими перегородками, укрепив которые камнями, для устойчивости, я огородил проем пещеры, оставив только узкий проход. Хотел было вначале приспособить и боковую дверь, сбросив ее вниз со скалы, на себе такую тяжесть тащить было трудно. Увы моей задумке не суждено было сбыться. Порыв ветра подхватил брошенную вниз дверь и забросил ее в море. Вроде и недалеко от берега, но лезть из-за нее в ледяную воду, мне не хотелось, ледяная ванна вряд ли добавила бы мне здоровья. Не остались без внимания, и остатки топлива. Мне удалось в обломках вертолета найти две канистры, в одной из которых обнаружилось моторное мало, а другую я заполнил остатками топлива, и то слил далеко не все, но даже того что слил, должно было хватить надолго, и употреблял все это для растопки костра или освещения в виде сооруженной коптилки.

И наконец окончательно спустившись вниз, стал обживаться. Птицы — кайры и тупики, стали моими единственными соседями, причем весьма полезными, хотя и беспокойными. Они галдят без умолку, их помет покрыл все скалы белым налетом, превращая мой «дом» в подобие склепа. Прибившихся к берегу стволов деревьев оказалось не так много, как я рассчитывал. Что интересно они прибиваются они только с восточной стороны острова. Похоже не севере находится довольно сильное течение, и я не однажды наблюдал за тем, вроде бы плывущее к берегу очередное бревно, вдруг поворачивает в сторону, и уносится куда-то в сторону Чукотки. Кое-что конечно прибивает и к скале, и я сразу же стараюсь вытащить прибитое бревно на сушу, разрубить на части для облегчения переноски, и отволочь к своей пещере. Но все-равно приходится экономить. Именно поэтому, взял за правило разжигать огонь только ближе к вечеру. Для этого из местного камня сложил подобие очага, в самой пещере, установил над ним тот самый обтекатель, и теперь разжигая огонь, одновременно обогреваю свою пещеру и готовлю себе еду. Днем, чтобы не замерзнуть и окончательно не свихнуться, делаю себе запасы еды.

С последней в общем все в порядке. Я научился добывать яйца птиц, рискуя сорваться в ледяную воду. У меня легко получается отстреливать пернатых. Благо, что мой карабин со мной, а среди вещей обнаружился целый ящик с патронами для этого карабина. Патронов хватит лет на сто, хотя я очень надеюсь на то, что меня найдут гораздо раньше. Первое время, с трудом принимал местную птицу, за еду. Мясо кайр и тупиков, сильно отдает рыбой, и первое время, есть его, было противно чуть ли не до тошноты. Яйца были вкуснее, но тоже сильно отличались от куриных, хотя, как сказал один киногерой будущего, жить захочешь, еще не так раскорячишься. В итоге привык и к тому и к другому.

Карабин Симонова, мой единственный инструмент. Я чищу его каждый вечер, хотя стрелять кроме птиц не в кого. Механизм работает безупречно, как часы. Этот звук единственное, что напоминает мне о том, что я все еще человек, а не одичавший зверь. Иногда, когда туман на мгновение рассеивается, я вижу на горизонте тонкую полоску земли. Это наш берег. Там, на острове Ратманова, сейчас, наверное, готовятся к смене караула, пьют чай, обсуждают новости из Москвы. Они даже не знают, что их товарищ, который должен был прилететь с пополнением, превратился в тень на чужом острове. С одной стороны, мне удалось оказаться там, куда я собирался попасть с самого начала. С другой, это не совсем то место куда я стремился. И поэтому мое будущее было не слишком ясным.

Хотя я не терял надежды. Рано или поздно пролив между островом и Аляской замерзнет, и тогда я смогу достаточно легко перейти на ту сторону. Для этого я использовал один из листов обшивки вертолета, соорудив из него что-то напоминающее волокушу. Широкое основание сооруженных саней, позволит мне загрузить их всевозможными припасами, заготовленными здесь, и достаточно легко перетащить все это по льду, через пролив. Осталось только заготовить все эти припасы, и дождаться начала зимы, чтобы быть уверенным в том, что лед сковывающий эти воды, окажется достаточно прочным для перехода

Именно поэтому, я начал вести счет дням, выцарапывая черточки на камне внутри своего убежища. Их уже больше двадцати. При этом я не учитываю первые дни, когда маялся головной болью, и мне было просто не до этого. Но их можно и не учитывать, все равно мне сидеть здесь еще очень долго. По моим подсчетам, выйду я отсюда не раньше ноября, а до него, с момента падения больше ста тридцати дней. Так что торопиться некуда. Мои руки стали грубыми, лицо обветрилось до черноты, а глаза, привыкшие высматривать цель на стрельбище, теперь постоянно сканируют горизонт в поисках спасения. Но спасения нет. Есть только океан, который ревет внизу, требуя моей жизни, и небо, которое равнодушно смотрит на мои попытки выжить.

10

11

Вначале я не понимал, что именно гонит меня именно туда. Ведь по большому счету, с таким же успехом можно было устроиться и в Анкоридже. Город ничуть не хуже любого другого города США. К тому же благодаря наличию теплого течения, проходящего рядом с голодом, средняя температура здесь вполне нормальная, даже выше чем в Петропавловске-Камчатском, хотя тот город расположен гораздо южнее Анкориджа. Конечно бывают здесь и холодные зимы, хотя средняя температура редко опускается ниже −12*С. Так что в принципе, вполне можно было на какое-то время остановиться и здесь. Вообще-то сухогруз, на котором я нашел себе место, не пассажирский лайнер, поэтому, того запрета, который устанавливался на тех судах здесь не имеется. То есть даже находясь в каюте в каюте третьего класса, я мог выйти на верхнюю палубу судна, и в общем-то не возбранялось посетить и бар находящийся неподалеку от кают первого класса. Правда, один раз взглянув на установленные там цены, понял, что мне еще долго не удастся что-то приобрести в подобных заведениях. В итоге, большую часть времени, я все-таки проводил в своем кубрике, назвать каютой эту казарму не поворачивался язык, единственное что меня примиряло с моим сегодняшним положением, так это то, что здесь было достаточно тепло, из восьми коек были занята только пять, причем это было семейство из мужа жены и трех ребятишек десяти-двенадцати лет, перебирающиеся, как и я в более теплые края, из-за внезапно почившей тетушки, которая оставили им в наследство домик в Неваде. Не знаю, что они из этого выгадали, но так или иначе решили перебраться туда. Хотя если подумать, Неваду тоже не зря назвали Заснеженной, так что трудно предположить их выгоду с переездом.

И наконец последней причиной было то, что хотя согласно купленному билету мне полагался только обед, но кормиле здесь хорошо. Как я понял бригада поваров была одна, и обслуживала она всех пассажиров судна, не оглядываясь на классы их билетов. Разве что наша столовая, находилась в другом помещении.

В один из дней, невзирая на погоду, которая была мягко говоря, не самой лучшей, мне вдруг очень захотелось постоять на верхней палубе корабля. Причина была банальной. Наше судно как раз проходило мимо острова, который в моей прошлой жизни, принадлежал моей семье. Там он назывался Долгим, здесь чуть короче Долл. Причем это было не просто сокращение. Свое название острова получил в 1879 году по фамилии американского натуралиста Уильяма Хэйли Долла Который был натуралистом, зоологом и путешественником, исследователем Аляски.

В этом мире, Долл был практически необитаем. В моей прошлой жизни, все было иначе, в двух его фьордах располагались рыбоконсервные заводы, имелись рыбацкие поселения, здесь же было пусто. Просто клочок суши, поросший вековыми соснами, без каких-либо признаков жизни. И это скорее наводило грусть, чем радость. Уже собираясь вновь спуститься в свою каюту, как судно прошло мимо острова, который когда-то служил усыпальницей, для моей семьи. На нем были похоронены насколько поколений моих предков, начиная с тех лет, когда по повеление Александра Первого, эти острова были переданы моей семье, вместе с графским титулом.

Я прекрасно понимал, что вряд ли найду на этом острове, хоть один склеп или могилу, но чувствовал, что просто обязан посетить этот островок, только ради того, чтобы мысленно пообщаться со своими предками, покоящимися на нем, пусть даже в другом мире. Все-таки если уж я оказался рядом, с эти местом, то хотя бы посетить его, и поклониться своим родителям, просто обязан. Тем более что я прекрасно помнил расположение могил и склепов, которые остались в том мире.

Я спустился в каюту, и до самого вечера сидел как на иголках, думая о том, что нужно сделать, чтобы оказаться как можно ближе к этому острову, и неожиданно для себя, услышал объявление по внутренней связи о том, что наше судно вскоре зайдет в порт Массет на острове Грейм исланд, принадлежащий Канаде. «А ведь действительно» — подумал я. — 'Это в той истории этот остров принадлежал Русской Америке, здесь все иначе. И если Долл и прочие острова архипелага Александра, до сих пор принадлежат Аляске, то остров это уже Канада. И от острова, в центре которого я кстати и попал под удар молнии, до места, где были похоронены мои предки не больше пятидесяти миль. Которые на нашем катере мы преодолевали за каких-то три-четыре часа. У меня сразу же возникла идея, как осуществить переход до этих островов, и пусть это даже будет и не слишком законно. Зато я выиграю и во времени, и в деньгах, и отдам последний долг своим предкам. Не думаю, что они обидятся на меня за это.

Решив это для себя, я тут же начал собирать свои вещи, а затем пригласил стюарда, объявив ему, что хочу сойти с корабля в ближайшем порту.

— Вы понимаете, что компенсация за неполный маршрут не предусмотрена.

— Да, понимаю, и никаких претензий не имею.

— Тогда я не вижу никаких проблем.

Я сдал горничной постельное белье, и как только судно пришвартовалось у пристани Массета, сразу же сошел на берег. Городок был прямо скажем небольшим, и можно сказать по планировке совсем не отличался от того, что стоял здесь в прошлой реальности. Правда, тогда он имел какое-то иное название, которого я тогда просто не запомнил, да и улицы именовались скорее на русский лад, а не как сейчас с английским уклоном. Я прошелся по Гаррисон авеню, свернул на Делкатра-роуд, затем свернул к пристани, которая находилась на том же самом месте, что и в моем прошлом мире, и дойдя до эллингов, увидел мужичка в капитанской фуражке, который как раз заканчивал разговор с одним из владельцев катеров.

…- Разумеется сэр Генри, я заправлю вашего скакуна, и проверю свечи, все как вы говорите.

— Не сомневаюсь Джонни. — ответил его собеседник, хлопая его по плечу. — Я всегда говорил, что ты хороший малый, и тебе можно доверить все, что угодно.

С этими словами он вынул из бумажника доллар и протянул его мужчине, затем распрощавшись направился вверх по ступеням, даже не взглянув в мою сторону. Я проводил его взглядом, и в этот момент, ко мне подошел тот самый мужчина, что заведовал катерной стоянкой.

— Вы, что-то хотели, сэр. — обратился он ко мне.

Я в ответ протянул ему руку, для рукопожатия, и тот, ни мгновения не сомневаясь ответил мне тем же. Вот только я, сделал нечто большее. Еще направляясь сюда, решил, что ничего лучшего, чем попытаться взять под контроль смотрителя катерной стоянки, сделать не смогу. Применить силу? Далеко не факт, что смотритель окажется робким малым. Здесь в северных широтах такие не выживают. Да стоит ему закричать, и мое дело сорвется не начавшись. А вот попытка применить свой дар, может как раз и выгореть. Правда я не был на сто процентов уверен, что это сработает, если с замками мой дар вполне успешно работал, кто знает как все это окажется с людьми? Но даже если ничего не получится, можно будет задать какой-то ничего не значащий вопрос, или просто извиниться и отправиться по своим делам, подыскивая иную возможность попасть в нужное место.

Я активировал свой дар, и попытался взять мужчину под свой контроль, внушая ему, что я являюсь одним из владельцев, имеющих свой катер, на этой стоянке. И у меня, это получилось.

— О! Мистер Шнайдер, простите не узнал вас сразу. Собрались на рыбалку?

— Хочу поймать вечернюю зорьку, надеюсь мое корыто заправлено.

— Обижаете, сэр.

— Ладно Джонни, не горячись, я же знаю, что в твоем хозяйстве все работает как часы.

— Вы меня смущаете, сэр.

— Это правда. Проводи-ка меня до моей калоши, мне нужно с тобой кое о чем посоветоваться.

Перекидываясь ничего не значащими фразами, мы дошли до довольно внушительного деревянного катера фирмы «Chris-Craft» представляющего скорее небольшую яхту, чем обычный морской катер. Поблагодарив мужчину, я внушил ему, что договорился с ним о том, что по возвращению, он проведет профилактику двигателя катера, и тот пообещал сделать все как положено. Затем дал ему доллар, взошел на борт, принял от него швартовы, и спокойно отчалил от пирса, направляя катер к проливу Массет-саунд, где сразу же свернул на выход из него в сторону залива Макинтайр. Мужчина, который выдал мне катер, сейчас должен был вернуться в свою сторожку у эллинга, и сделать запись в журнале, о том, что отдал катер именно хозяину лодки. С одной стороны, это было несколько грубо, по отношению к ничем не повинному человеку, но другого выхода у меня просто не было.

Катер, а скорее небольшая семейная яхта, оказалась чудо, как хороша. В закрытом кокпите, располагалось рулевое управление яхты, мощный мотор которой, работал как часы. Датчики топлива показывали полные баки, и это говорило о том, что уж полста миль до нужного мне острова, я пройду без каких-либо проблем, а то и смогу после этого спуститься южнее, до самого Сиэтла, а то и дальше. Сейчас, сидя у штурвала, я наслаждался стремительным ходом катера, одометр показывал восемнадцать узлов скорости и комфортом, обеспечивающим недосягаемые для меня удобства. Выйдя в залив, направил катер на северо-восток, и закрепив руль, решил осмотреться. Первым делом в перчаточном ящике, обнаружил довольно подробные карты и лоции, этих мест. Было заметно, что хозяин этого катера, частенько выходит в море, и у него имеется достаточно много заранее рассчитанных маршрутов, один из которых, как раз и должен был привести меня к острову Долл.

Подойдя к управлению, я сразу же скорректировал свой маршрут, и занялся осмотром того, что мне досталось для этого маленького путешествия. Оказалось, что на катере имеется газовая плита, работающая от баллона со сниженным газом, чем я сразу же воспользовался, набрав чайник воды, и поставив его греться. Затем нашел початую банку кофе, который тут же заварил, налил себе кружечку, и с удовольствием устроившись у штурвала выпил его согреваясь, и радуясь тому, что все так удачно складывается. Здесь же в камбузе оказались и некоторые продовольственные запасы, состоящие в основном из консервированной продукции и десятка пакетов разнообразных каш и супов быстрого приготовления. В каюте, кроме слегка неряшливо заправленной постели, обнаружился небольшой бар-холодильник, в котором находилось по меньшей мере штук двадцать банок пива, и металлический ящик с цифровым замком, увидев который, я загорелся желанием открыть его. Во встроенном в переборку платяном шкафу обнаружился вполне приличный, хотя и несколько поношенный костюм, и драповое пальто. Вообще, все что находилось на яхте, говорило скорее о том, что хозяин этого катера, вряд ли выходит в море, в сопровождении супруги. Все здесь напоминало убежище холостяка, и продукты быстрого приготовления, и пиво, и небрежно заправленная постель, и уж тем более стойка с двумя дюжинами самых различных удилищ, которые только можно себе представить.

Вскрытие сейфа решил пока отложить, не к спеху. А вот приготовить себе нормальной еды, было бы неплохо. Па теплоходе кормили в общем-то неплохо, но приходилось принимать и армейский паек, который уже стоял в горле, не желая просачиваться в желудок. И поэтому найдя в шкафчике нужную кастрюлю, поставил ее на плиту, заполнив водой, а затем пройдясь по пакетам выбрал гороховый суп на мясном бульоне с копченостями, и занялся приготовлением ужина. Уже через двадцать минут, устроившись за столом, я поглощал, прекрасное свежеприготовленное блюдо, пусть даже и сооруженное из концентратов, но куда, как лучше сухого армейского пайка, который только и способен, давать организму нужные калории, не заботясь о вкусовых качествах.

Уже через три часа, после выхода в море, я входил в один из проливов архипелага Александра, названный так в честь одного из императоров Российской империи, при правлении которого Аляска была приобретена США. Переход границы, я даже не заметил. С другой стороны, здесь немного другие порядки, чем скажем на границах СССР, и те же пограничные службы появляются скорее в тот момент, когда ты пытаешься вывезти какой-то груз за территорию страны. А уж граница между Канадой и США, всегда была прозрачной.

Зайдя в пролив, обошел вокруг одного из островов, который в моем мире звали просто Круглым, вошел в одну из небольших бухточек, решив, что на сегодня достаточно. До семейной усыпальницы, то есть островка, где в моем мире она находилась, осталось не больше пары сотен метров, и я решил, что лучше переночую здесь, а на утро отправлюсь поклониться родным. Ну или хотя бы той земле, в которой они были погребены в моем мире. Бросив якорь, я заглушил мотор катера, прикрыл двери, чтобы какой-нибудь любопытный косолапый, случайно не влез в мой катер. После этого перестелил постель, найдя в одном из шкафчиков свежее белье, разделся и спокойно лег спать.

Утро встретило меня легким туманом. Выспался я просто прекрасно. Поднявшись в рубку, умылся посетил гальюн, и вышей на палубу катера, вдохнув свежего утреннего ветерка. Остро захотелось свежей рыбки, и не став ограничивать своих желаний, выбрал один из спиннингов, поставил блесну, и первым же забросом, выудил тридцатисантиметрового стальноголова. Того самого, из-за которого оказался в этом мире. Решив, что для завтрака мне большего и не нужно, тут же разделал, и порезав на куски, бросил на сковороду. Лучшего завтрака трудно себе представить. От души поев, снялся с якоря, и заведя мотор направился к острову, где в моем мире, находилась усыпальница моих предков.

Здесь все было совершенно иначе. Обычный остров, слегка заросший лесом, только потому, что его основанием служила гранитная скала, выступающая из моря. В том мире имелась довольно мощная магия, и потому скальное основание для семейной усыпальницы, не выглядело чем-то сверхъестественным. Скорее наоборот, увековечивало мощь семьи и ее возможности в глазах окружающих. Здесь, это был скорее просто один из необитаемых островов архипелага.

Я прошелся по острову, останавливаясь примерно в тех местах, где должны были находиться склепы и могилы моих родных, на некоторое время останавливался в определенных местах, кланялся священной земле, давшей приют моей семье и шел дальше. Несмотря на то, что этот остров был абсолютно гол, в моем сознании, он представлялся все той же семейной усыпальницей, что была в том мире. Я посетил все места, где лежали родные мне люди, долгое время стоял возле выступающей из поверхности острова скалы, под которой согласно ее желанию была похоронена моя тетушка, очень многое славшая для меня и моих детей, и когда солнце перевалило за полдень решил, что пора уходить отсюда. Напоследок заглянул в укромное место, где была оставлена закладка.

Увы, чудес не бывает, ну почти. Если я еще каким-то образом оказался здесь, то моя закладка осталась в том мире, и рассчитывать на нее здесь, было бы глупо. Усмехнувшись своим надеждам, я развернулся и взошел на катер, задумавшись о том, что мне делать дальше. Проще всего, наверное, было бы добраться до небольшого городка, расположенного в одном из проливов, под названием Кетчикан. «Мировая столица лосося» — как было указано в небольшой рекламе, встроенной в географическую карту, что имелась на катере. И там имеется аэропорт, где для того чтобы куда-то улететь, требуются только деньги. До того момента, как введут паспортный контроль и металлорамки, еще как минимум двадцать лет, следовательно, опасаться внезапной проверки не стоит. Хотя это касается больше обычных людей, мой вид говорит, как раз-таки о другом. Все-таки устаревшая солдатская форма без знаков различия, указывает скорее на несостоятельность ее носителя. И как только я появлюсь в здании аэропорта, так сразу же привлеку внимание полиции.

Хотя выход есть и здесь. Хоть и не слишком приятно, но на время, можно вполне позаимствовать и костюм хозяина катера, и его старое пальтишко. В конце концов, мне и требуется всего лишь сесть на самолет, и отправиться в тот же Сиэтл или Ванкувер. По большому счету все равно в какой, границы между странами прозрачны, и имея гражданство любой из них, можно свободно пересекать границу в любых направлениях. Насколько я знаю, многие живя в США, работают в Канаде, и наоборот. Поговаривают, что таким образом, можно здорово сэкономить на налогообложении. Впрочем, это дело будущего, пока же мне нужно искать хоть какую-то работу и жилье. Кстати, сейчас самое время, заглянуть в сейф катера и посмотреть, что там имеется. С этими мыслями я спустился в каюту, и вскрыл сейф на что понадобились считанные минуты.

Содержимое сейфа несколько разочаровало. Может для хозяина катера все эти блесны и прочие рыболовные приспособления, и представляли какую-то ценность, но я в них, не особенно разбирался. В прошлой жизни я рыбачил только для того, чтобы не отдаляться от собственного сына, который был фанатом рыбалки. Сам же я признавал привычную мне обычную удочку с поплавком, к которой привык еще, живя в СССР, а спиннинг если и кидал, то с той блесной или воблером, что у меня были, не особенно заморачиваясь специальными покупками. Поэтому все эти блестящие, а порой и золоченные приманки, блесна, крючки и прочие приспособления, меня не особенно заинтересовали. Да и по большому счету, даже если они чего-то и стоили, попробуй-ка продай хоть что-то из имеющегося. Здесь не Советский Союз, где любую их предложенных блесен, оторвали бы с руками, за любую цену. Тут этого добра навалом во всех магазинах.

Правда имелось и кое-что интересное для меня. На верхней полочке лежали дорогие наручные часы «Patek Philippe» довольно простенькие на вид, хотя и похоже в золотом корпусе. Модель 1543, о чем было указано на задней крышке. Часы мне были нужны, там более, что теми карманными, что мне достались от начальника зоны, сейчас, скорее всего пользуются инуиты, спасшие меня с острова, ну да бог с ними. Но носить такую одежду как у меня, и иметь на руке часы, стоимость которых начинается от тысячи двухсот долларов это нонсенс. Первый же полисмен, сразу же заметит несоответствие. Хотя кое-какие идеи на этот счет все же имеются.

Наличных оказалось на удивление мало, хотя это ведь не домашний несгораемый шкаф, а всего лишь сейф на катере, где если и есть что-то ценное, то скорее попавшее сюда случайно. Как, например, те же часы, которые вероятно были положены сюда, чтобы не испортились от морской воды, во время рыбалки. В найденном портмоне лежало чуть больше трех сотен долларов, две пятидесяти долларовые банкноты, а остальные мелкими купюрами. Кроме того, в нем же лежало с десяток визиток, достав их из кармашка, прочел имя хозяина катера: «Мартин Ф. Шнайдер — адвокат». Собственно, похоже весьма востребованный адвокат, раз уж владеет этим катером и носит часы стоимостью более тысячи долларов. Все визитки отправились за борт. Кроме портмоне с деньгами и часов, я забрал из сейфа и пару коробочек с какими-то наборами рыболовных приспособлений, решив, что последние, даже если не удастся пристроить куда-то, вполне подойдут и мне, хотя бы для маскировки, после чего аккуратно прикрыл дверцу сейфа, постаравшись стереть с него собственные отпечатки пальцев. Хотя, по большому счету, все это глупости. Здесь я наследил столько, что нужно делать генеральную уборку, чтобы удалить их все. Одна надежда на то, что прежде чем катер вернется к хозяину, здесь побывает достаточно много людей. А я постараюсь позаботиться об этом.

За следующие четыре часа перехода я добрался до места, обогнул остров Гравина с севера, и увидев на берегу какой-то пирс, подошел к нему. От пирса вверх по склону шла ухоженная пешеходная дорожка к большому дому, который казался сейчас пустым. Время подходило уже к вечеру, а в доме не было видно ни единого огонька. В тоже время, если судить по карте, до местного аэропорта, который находился на этом острове было не больше пяти километров, и то если двигаться по автомобильной дороге. А по прямой вдоль берега даже короче. Одним словом, прикинув все за и против, решил, что лучше оставить катер здесь. Тогда есть шанс спокойно добраться до местного аэропорта, и спокойно покинуть это место ближайшим рейсом.

Так и сделал. Причалив к пирсу, собрал все необходимое в дороге в свой рюкзак, выбросив из него армейский паек, приевшийся настолько что больно было даже смотреть на него, и заменил его имеющимися на катере консервированными продуктами, и некоторыми концентратами. К этому добавилась найденная в одном из шкафов алюминиевая фляга, которую я заполнил водой, и походный котелок с кружкой. Не оставил безо внимания нож, ложку и даже небольшой туристический топорик в чехле. Висящий в шкафу костюм и драповое пальто, решил оставить на месте. Ароматы, исходящие от него, были явно не в моем вкусе. В одном из рундуков, обнаружился удобный туристический рюкзак, выглядевший, гораздо лучше того, что выдали когда-то мне в полиции. Именно в него я и сложил имеющиеся у меня вещи, добавив к ним, новенькое запечатанное полотенце, кусок хорошего мыла и тюбик зубной пасты, с новенькой зубной щеткой, найденные в шкафчике над раковиной умывальника.

Туда- же легли отложенные блесна и кое-какие снасти из сейфа, а наружный карман рюкзака, лег найденный свежий сертификат на рыболовство, с датой недельной давности, но вполне еще годный к применению. Из стойки на корме взял четыре телескопических удилища, которые сложил в более компактный вид, и засунул в чехол, предназначавшийся для них. Даже если кто-то и обратит свое внимание на мой не слишком презентабельный вид, из-за армейской формы, вполне может отнести его к выезду на природу. Для подобных походов, такая одежда подходит лучше всего.

Еще раз обойдя катер по всем закоулкам, добавил к уже имеющимся вещам новенькую светло-коричневую ковбойскую шляпу от бренда «Стетсон» стоимостью в пятьдесят долларов, что было указано на висящим на ней ярлыке. Это говорило еще и о том, что шляпу ни разу не надевали, разве что, только примерив. С моим костюмом она смотрелась очень даже шикарно, затмевая его своим видом, и как бы дополняя общий стиль «Милитари». Не хватало, разве что кольта на поясе, но оружия на катере не нашлось, кроме разве что охотничьего ножа, который от греха подальше, я убрал в рюкзак.

На этом все приготовления, я решил завершить.

Выключив все электроприборы, закрыв газовый вентиль на баллоне, и двери катера, пришвартованного к пирсу, я сошел с него на берег, и поднявшись до автомобильной дороги, пошел по ней в сторону аэропорта. Идти пришлось больше часа, я как-то не подумал о том, что обозначенная на карте автодорога некоторое время, поднимается в гору, и поэтому идти было довольно тяжело. В итоге к зданию терминала я подошел уже в девятом часу вечера, и оказалось, что аэропорт уже закрыт, а ближайший рейс на Ванкувер отправится только завтра в восемь часов утра. Благо, что у пристани, обнаружилась лодка местного перевозчика, который переправил меня на другой берег пролива, и посоветовал местный отель, где я за три доллара, смог не только переночевать, но и принять душ, и даже поужинать.

12

На следующее утро меня разбудили в шесть часов, предложили легкий завтрак в виде кофе и сэндвича, и спустя полчаса переправили в местный аэропорт, где я и сел на самолет, отправляющийся в Ванкувер. Лететь пришлось больше трех часов, что меня не особенно радовало, хотя учитывая, что между этими точками больше восьмисот километров, а местные самолеты пока еще тихоходны, этот срок вполне реален.Впрочем, в салоне было достаточно тепло, стюардесса хоть и отсутствовала, но имелась кофемашина, где можно было приготовить самостоятельно кружку кофе, и почитать свежую прессу. Одним словом, три с лишним часа, пролетели достаточно незаметно.

В Ванкувере, я решил не задерживаться и сразу же перебрался в Сиэтл, воспользовавшись рейсовым автобусом, который обошелся мне чуть больше одного доллара. А вот там, стоило только обратиться на Биржу Труда, как мне сразу же задали вопрос о прохождении службы в армии. Я как-то не особенно задумывался об этом, но неожиданно выяснилось, что с 1948 года действует «Закон о выборочной службе» (Selective Service Act of 1948), который обязывает всех мужчин — граждан США в возрасте от восемнадцати до двадцати шести лет встать на воинский учёт и отправиться служить в армию. При этом согласно закона, можно было быть призванным на общих основаниях, и отслужить двадцать один месяц там, куда пошлют, или же на добровольной основе. В последнем случае, срок службы увеличивался до трех лет в сухопутных войсках и до четырех в морском флоте. Но зато можно выбирать род службы, и в какой-то степени место. Да и деежное содержание, было гораздо выше. Рядовые срочной службы получали от семидесяти пяти до ста долларов в месяц плюс различные надбавки. При этом солдат не нёс расходов на питание, одежду и жильё.

Подумав о том, что рано или поздно меня все равно отправят на службу, а в случае уклонения, могут еще назвать дезертиром, решил, что временное пребывание в армии именно сейчас, неплохой выход из положения. Я смогу лучше освоиться в стране, да и неполные два года на гособеспечении, тоже дадут кое-какой плюс, на будущее. И решив это для себя, отправился в рекрутское бюро.

— С твоими документами, сынок, тебе самое место в береговой охране. И поверь на слово, гораздо выгоднее для тебя будет то, если ты отправишься служить добровольно. Да, срок службы увеличивается вдвое против обычного по призыву. Но! Прислушайся к доброму совету. Сейчас в Корее идет война, и если ты отправишься служить на общих основаниях, имеется большая вероятность того, что пойдешь строить демократию среди узкоглазых. Я ничего не имею против демократии, но оно тебе нужно воевать непонятно за что? Вот и подумай: двадцать один месяц в действующей армии на Корейском полуострове, или четыре года в пограничной службе США. А имеющаяся у тебя лицензия просто кричит о том, что тебе самое место на одном из катеров Береговой охраны.

Я, задумался. Добило меня последнее, что я услышал от сержанта.

— К тому же заметь. Добровольная служба, по имеющейся у тебя специальности, оценивается как «профессиональная», следовательно, ты будешь получать не семьдесят пять долларов, как простой пехотинец, а вдвое больше как рулевой военного катера. Вот посмотри сам.

Сержант придвинул мне журнал, где были указаны военные профессии и положенные оклады жалования, для каждой из них. Еще раз прикинув все за и против, решил, что подобная служба, меня вполне устроит. Расшвыривать деньги во все стороны я как-то не привык, поэтому за четыре года службы, находясь на полном обеспечении, большую часть средств, можно откладывать на счет, а после выхода в отставку, приобрести, что-то стоящее. Например, тот же грузовик, или хотя бы жилье, а дальше уже решать, как строить свою жизнь. Учитывая то, что у меня здесь не было родни, и следовательно поддержки, подобное предложение было как нельзя кстати.

С другой стороны, мне таким образом, позволяют собрать хоть какой-то стартовый капитал, который поможет в будущем, и осмотреться сейчас, решив, чем стоит заняться после демобилизации. И я решил согласиться. Подписав контракт, тут же получил на руки уведомление, о том, что имею право бесплатно воспользоваться железнодорожным транспортом, за счет армии США, подъемные в сумме пятидесяти долларов, и уже на следующий день, заняв место в вагоне поезда следующего через всю страну, в Нью-Йорк, отправился навстречу новой жизни. Если не считать бесконечной скуки, и чтобы как-то избавиться от нее, покупки на всю дорогу всей, до которой только можно было дотянуться прессы, путешествие, на другой конец страны, прошло вполне приемлемо. В вагон-ресторане, кормили вполне прилично, и в общем-то можно сказать недорого, как и везде по стране, одним словом, четыре дня путешествия подошли к концу и в начале декабря 1951 года я прибыл Нью-Йорк.

Здесь мне нужно было делать пересадку на поезд до Бостона, в штате Массачусетс где располагалась военно-морская база, в которой мне предстояло начинать службу. Поезд до Бостона ходил дважды в день, затрачивая на это около двенадцати часов. Торопиться мне было некуда, в запасе имелось, как минимум пара дней, и поэтому я первым делом добрался до одного из магазинов, где мне удалось отчаянно поторговавшись, сбыть за полцены имеющиеся у меня удилища и прочие снасти. К моему немалому удивлению, взяли их у меня, довольно охотно, и хотя цену сбросили почти наполовину, но выручка превзошла все мои ожидания. Знать бы об этом заранее, взял бы все, что находилось на катере, но и сейчас, глядя на полученную тысячу долларов, за проданные четыре удилища и десяток блесен, воблеров и спиннербейтов радовался как ребенок, получивший долгожданную игрушку.

Еще большую радость принесли наручные часы. Хотя увидев улыбку выкупиышего их у меня торгова, понял, что сильно прогадал в цене. С другой стороны полторы тысячи долларов полученных за них, были вполне приемлемой компенсацией в это время. Хотя много позже видел, что похожие часы, выкупили на аукционе за пять тысяч. Затем отправился в банк, чтобы открыть счет. Положив на счет две тясячи восьмьсот долларов, сразу же попросил выписку о реквизитах банка, сказав, что иду на службу, и хочу оформить отчисления для накопления счета. Оказалось, что здесь имеется даже несколько специальных программ, с повышенным процентом вклада, как раз касающимся военнослужащих срочной службы. Правда мне посоветовали не оформлять сразу отчисления, а сделать это после прохождения начальной подготовки. В общем-то я примерно так и рассчитывал поступить.

Затем пообедал в кафе, и дождавшись подачи поезда на посадку, занял свое место, рассчитывая хорошенько выспаться за время пути, тем более, что ехать предстояло практически всю ночь. Поспать мне правда так и не дали. Неподалеку от меня расположилась пжилая матрона с целым выводком ребятишек от пяти до десяти лет, которые не знали покоя, а когда наконец немного угомонились, оказалось, что до Бостона, осталось чуть больше четырех часов. То есть только успел задремать, как объявили о том, что поезд прибывает на конечную станцию.

У КПП меня встретил бравый уорент-офицер морской пехоты, и прочитав мое направление, выделил одного караульного, который отвез меня на дежурном «Виллисе» на другой конец базы, где базировалась учебная часть береговой охраны. Доложившись о прибытии, попал как кур в ощип. Меня тут же прогнали по всем необходимым инстанциям. За каких-то три-четыре часа, я помылся в душе, был острижен под ежика, накормлен завтраком, затем прошел медицинскую комиссию, и даже успел побеседовать с главным старшиной (Chief Petty Officer) на тему моей будущей службы. То внимательно посмотрел мой аттестат, из кадетской школы, удостоверение, выданное в полиции, сертификат морской службы, затем проэкзаменовал меня на знания, соответствующие моей специальности. Учитывая недавний экзамен, на получение морского сертификата, и то, что от нечего делать, я какую-то часть пути сюда, заново читал некую литературу, связанную со своей будущей профессией, да и из прошлой жизни, как выяснилось сумел очень многое сохранить в своей памяти. Одним словом, похоже главный старшина остался вполне доволен моими знаниями. И вскоре, я уже был зачислен в учебный взвод.

Уже на следующий день, я проснулся не оттого что выспался, а по сигналу подъем, и вместо потягиваний и зевания, выскочил вместе с остальными парнями на мерзлый асфальт военного городка. И чтобы там не говорили о том, что Бостон находится на той же широте что и Чимкент, холод пробирал не по-детски. Но нашего старшину это мало волновало. Его поджарая фигура, закаленная северным солнцем и морской водой, казалось совсем не чувствовала холода. Наоборот, после третьего круга, по периметру военного городка, на торсе выступили капельки пота, говорящие о том, что ему скорее жарко, чем холодно. Через полчаса бега и зарядки, был дан приказ приводить себя в порядок. И мы отправились к умывальникам, приводить себя в порядок. Дальше было, как и в советской армии, заправка коек, наведение порядка, и завтрак. А после началась учеба.

В следующие три месяца, я забыл, что такое скука, каждый день был заполнен до последней минуты, мы или сидели в аудиториях, слушая и записывая лекции преподавателей, занимались самоподготовкой, под надзором одного из старшин, отрабатывали практические навыки, или просто занимались физподготовкой, или наведением порядка, но такого чтобы кто-то оставался без дела, хотя бы на минуту, я ни разу не замечал. Стоило только отложить в сторону конспекты и попытаться расслабиться, как рядом тут же оказывался старшина, и давал новую вводную, которую требовалось тут же исполнять. И когда я, наконец принял присягу затем сдал все выпускные экзамены, подтвердил свою гражданскую лицензию, получив на руки военный билет с соответствующей отметкой, и оказался на борту катера береговой охраны — USCGC «Dione» с бортовым номером WPC-107, впервые с того момента, как перешагнул черту военной базы, смог облегченно вздохнуть.

Наш катер был старой рабочей лошадкой, видавшей виды еще в годы войны. Построенный еще в 1933 году, изначально использовался для обеспечения соблюдения «Сухого закона», но после отмены запрета в декабре 1933 года он переключился на поисково-спасательные операции. Вначале второй мировой войны с января 1942 года, «Диона» стала одним из немногих кораблей Пятого военно-морского округа, способных противостоять немецким подводным лодкам. Она патрулировала воды у берегов Северной Каролины, спасала выживших с торпедированных судов, сопровождала союзные конвои и отслеживала сигналы гидролокаторов. В мае 1945 года катер сопровождал сдавшуюся немецкую подводную лодку U-1228 в Портсмут. До 1947 года катер продолжал выполнять задачи по поиску и спасению экипажей потерпевших крушение, а также пограничные функции в составе 5-го округа Береговой охраны вдоль восточного побережья США. Затем на долгие четыре года оказался в резерве флота. К началу 1951 года, был проведен капитальный ремонт корабля, после которого он стал первым кораблём Береговой охраны, который разместили в порту города Фрипорт, штата Техас. Оттуда он продолжал проводить поисково-спасательные операции и выполнять другие задачи в Мексиканском заливе. Именно на него я и получил назначение.

Самолетом, меня и еще десятерых парней, доставили в город, на три дня поселили в казармах местного гарнизона, пока мы приходили в себя от сделанных нам прививок, а после отправили на катер, и с этого дня, я появлялся на берегу, только в редких увольнительных, в тот момент, когда наше судно входило в город и пришвартовывалось у пристани. Жизнь на «Дионе» это постоянная борьба с качкой и теснотой. Мы спали в кубриках, где воздух был пропитан запахом дизельного топлива, дешевого табака, грязных носок и соленой воды. Моя койка была узкой, как полка в шкафу, и каждый раз, когда «Диона» попадала в приличный шторм, я молился, чтобы меня не выкинуло на палубу. Хотя, учитывая то, что мое место было у штурвала, произойти этому было не суждено, а вот учитывая то, что рубка управления находилась на пятиметровой высоте, от уровня верхней палубы, да еще и была открыта всем ветрам, качка достающаяся мне и всем находящимся там матросам и офицерам, была прямо сказать сногсшибательной, не говоря уже о том, что некоторые просто не выдерживали подобного выплескивая съеденное в лучшем случае за борт.

Быт был прост до безобразия. Еда — это вечная баранина, разбавляемая изредка консервированной свининой, разваренные макароны и кофе, который, казалось, можно было использовать как смазку для двигателя. Но пришлось привыкать. Отношения с парнями сложились быстро: на ста шестидесяти пяти футах палубы и внутренних помещений не спрячешься. А того, кто пытался это сделать быстро выводили на чистую воду, а вот восстановить былое доверие, подчас оказывалось гораздо труднее, чем завоевать его с самого начала. Мы знали друг о друге всё: кто пишет письма невесте в Огайо, кто проигрывает всю зарплату в покер, а кто до смерти боится крыс, которые частенько шныряют в трюме, и похоже чувствуют себя настоящими хозяевами корабля. Мы были как одна большая, вечно ворчащая семья. Единственное, чего здесь никогда не было, так это дедовщины, как в СССР. Здесь царил один единственный закон, провозглашенный еще в романе о трех мушкетерах: Один за всех, и все за одного. Каждый делал свою работу, но все отвечали за каждого. И может быть, благодаря этому, служить здесь было гораздо легче чем там в Союзе, где в армии насаждались зоновские понятия, а начальство только поощряло, все эти заморочки, только рахи того, чтобы его не отвлекали от более важных дел. Что это были за дела, никто не знал. Но скорее, начальство считало, что раз «деды» как-то поддерживают порядок, до смертоубийства не доходит, следовательно и вмешиваться во все это не требуется. Здесь, все было иначе, и потому служить было гораздо легче.

Мы патрулировали Мексиканский залив, доходили до Пуэрто-Рико и Виргинских островов, пару раз побывали в Колоне, у входа в Панамский канал. Досматривали суда, на предмет контрабанды, ловили мексиканских и островных эмигрантов, пытающихся всеми правдами и неправдами добраться до берегов США. В общем служба не была скучной. Вспоминается один случай в Мексиканском заливе. Мы патрулировали юго-западный сектор, когда радар засек подозрительное судно —рыболовный сейнер, который шел странным курсом, постоянно меняя скорость.

— Похоже на контрабандистов, — проворчал боцман, сплевывая за борт.

Сблизившись с судном, капитан приказал дать сигнал к остановке, и приготовлению к досмотру. Сейнер нехотя лег в дрейф. Когда мы поднялись на борт, нас встретила тишина, нарушаемая лишь скрипом снастей и криками чаек. Капитан сейнера, потный мужичок с бегающими глазами, клялся всеми святыми, что везет только рыбу. Один из наших парней, молодой парень по прозвищу «Слим», заметил, что палуба в кормовой части выглядит как-то странно — доски были прибиты неровно, а щели замазаны свежей смолой. И боцман приказал вскрыть настил.

И тут началось.

Из-под палубы, вместо ящиков с контрабандным виски или сигаретами, с диким визгом вырвалась стая перепуганных обезьян. Оказалось, сейнер перевозил экзотических животных для подпольных зоопарков и частных коллекций. Обезьяны, одуревшие от тесноты, качки и соседства с парой аллигаторов, и несколькими змеями, бросились врассыпную. Одна из них прыгнула прямо на плечи нашему старпому, вцепившись в его фуражку, другая умудрилась проскочить между ног у Слима, который от неожиданности чуть не свалился за борт. А мартышки, быстренько сориентировавшись, вдруг по швартовым канатам, перескочили на катер и разбежались по всему кораблю, прячась в самых укромных местах.

Когда-то я слышал, или читал, что знаменитая советская кинокомедия: «Полосатый рейс» была снята по реальным событиям. Похоже случай, произошедший с нами как раз мог лечь в основу этого фильма. Тигров у нас на катере, слава богу не наблюдалось, но с лихвой хватило разбежавшихся обезьян. На обеих палубах начался настоящий хаос. Серьезные парни в форме, бегали за мартышками, пытаясь поймать их сетями для рыбы, пока контрабандисты пытались воспользоваться суматохой и сбежать. В итоге, конечно, мы их скрутили, а обезьян пришлось собирать по всему кораблю еще часа три, а после чуть ли не силой выбивать из хозяина товара сведения о том, сколько вообще было животных на его корыте. Потому, что вдруг оказалось, что одна, самая хитрая обезьяна, неожиданно нашла убежище на «Дионе» и мы не могли выловить ее в течении недели, пока не подошли к пристани в Гуантанамо на Кубе.

И ладно бы, если бы она просто сидела, забившись в какую-то щель дрожа от страха. Так нет же, с этого момента на катере поселился злой дух, который гадил на каждом шагу, в прямом и переносном смысле. В котле с жаркое вдруг обнаруживались старые дырявые носки кока, посуда выпадала из шкафов и разлеталась по всему камбузу, в постели старпома лейтенанта Бергера вдруг обнаруживалась куча вполне человеческого дерьма, небрежно прикрытого покрывалом, и стоило тому лечь отдыхать после вахты, как катер тут же наполнился криками, а лейтенант с проклятиями вымазанный с головы до ног в гуано, обещал оторвать голову этой шустрой обезьяне скрываясь в душевой кабине.

Вообще-то скорее всего, обезьяна здесь была не причем, и под ее видом, подобное соорудил обин из матросов, пострадавший от этоголейтенанта, уж очень этот Бергер был говнистым малым, от которого шарахался весь экипаж от простого матроса до капитана, которого он завалил рапортами. И может быть, как раз благодаря этому случаю, лейтенант, довольно быстро исчез из экипажа. Ну, а что ему оставалось делать, когда чуть ли не в глаза называют «говнюком» и стараются держаться подальше.

Много позже, когда уже все успокоилось, мартышка была благополучно выловлена, и отпущена на волю, а в экипаже прибавилось молодое пополнение, мы частенько собирались в укромном месте, заваривали себе в банке нормальный кофе и хохотали до слез, вспоминая перекошенное лицо старпома, измазанного в дерьме, и его проклятия, сыпавшиеся на всех включая нашего капитана. Это было наше маленькое приключение, которое мы потом вспоминали еще долгие годы. В тот момент я понял: служба — это не только устав и вахты, это еще и моменты, когда жизнь становится абсурднее любого кино. Тот случай стал для нас своеобразной точкой отсчета. После «обезьяньего десанта» атмосфера на борту заметно разрядилась. Мы перестали быть просто винтиками в механизме Береговой охраны, превратившись в команду, у которой есть своя легенда.

Служба потекла своим чередом, но теперь в ней появилось какое-то иное измерение. Мы стали внимательнее присматриваться к мелочам. Тот же Слим, который до этого случая был парнем тихим и даже немного робким, вдруг превратился в главного «детектива» нашего катера. Он начал изучать справочники по морскому праву и контрабандным путям, и теперь, стоя на вахте, мы не просто смотрели на горизонт, а пытались угадать, что скрывается за обшарпанными бортами проходящих мимо судов. Быт, впрочем, оставался прежним. Мы все так же боролись с ржавчиной, которая на «Dione» размножалась быстрее, чем кролики на какой-нибудь ферме, и все так же проклинали баранину, один запах которой портил нам жизнь все это время, и благословляли пятницу, потому что в этот день в меню появлялась рыба. Но теперь, когда мы собирались в кубриках после вахты, разговоры стали другими. Мы больше не жаловались на жизнь, мы рассказывали истории. О том, как в порту Сан-Хосе, на Пуэрто-Рико, кто-то умудрился выменять у местных рыбаков ящик свежих апельсинов на старый компас, давно валяющийся в баталерке у старшины Смита, или о том, как во время ночного шторма нас чуть не протаранил сухогруз, который шел без ходовых огней. А уж рассказ о нашествии мартышек, и все связанные с ними приключениями, с каждым разом обретал новые подробности. И хотя все прекрасно понимали, что половина из них фантазии рассказчика, но всегда смеялись до слез, вспоминая это происшествие и вымазанного с головы до ног старпома.

Я помню, как однажды, стоя на палубе в ночную вахту, я смотрел на фосфоресцирующий след за кормой. Тишина океана была почти осязаемой, нарушаемой лишь мерным гулом двигателей. В такие моменты моя прошлая жизнь, казалась чем-то далеким и нереальным. Мир там, на берегу, жил своими тревогами, Корея, холодная война, страх перед будущим. А здесь, на ста пятидесяти футах стали, мы были защищены от этого безумия. Мы были маленьким островом стабильности посреди огромной, равнодушной воды. Иногда я думаю, что именно тогда, среди запаха дизеля и соленого ветра, я научился ценить простые вещи. Дружбу, которая проверяется не словами, а тем, как быстро твой напарник подхватит тебя за ремень, если палуба вдруг уйдет у тебя из-под ног. Умение посмеяться над собой, когда ты выглядишь полным идиотом, пытаясь поймать мартышку сетью для тунца.

Когда срок моей службы подошел к концу и пришло время сходить на берег, я долго стоял на причале, глядя на «Dione». Катер выглядел таким же обшарпанным и усталым, как и в день моего прибытия, на него. Но для меня он был чем-то большим, чем просто кусок железа. Это был мой дом, моя школа и место, где я впервые по-настоящему понял, что значит быть частью чего-то целого. Я уходил в гражданскую жизнь, зная, что где бы я ни оказался, в памяти навсегда останется набившая оскомину баранина, этот соленый привкус океана и тот нелепый, абсурдный, но такой живой момент, когда мы все, от кока до капитана, были одной дружной семьей, встречающей все невзгоды жизни, и которые вместе смеялись над нелепостью этого мира. Не знаю, удастся ли мне, когда-нибудь, почувствовать тоже самое еще раз. Но сейчас я чувствовал, что сделал тогда в далеком 1951 году, правильный выбор, когда записался добровольцем в Военно-Морской флот на целых четыре года, вместо обычных двух лет, на общих основаниях.

13

Свою службу я заканчивал в Сиэтле, куда перевели «Dione» сняв с Мексиканского залива. По слухам, катер теперь будет патрулировать берега Аляски, а затем отойдет «яйцеголовым», для изучения океана. Впрочем, для меня, все это уже не важно. Я списался на берег, и теперь размышлял, чем мне стоит заняться в ближайшем будущем. За время службы, у меня на счету скопилось чуть больше семи тысяч долларов, которые набрались, от ежемесячных отчислений от моего денежного содержания. Увольнения на берег были редким явлением, да и тратить деньги было в общем-то не на что. К спиртному я равнодушен, в картах не азартен, а вот привычка жить экономно привита еще с приюта. Да и в прошлой жизни я тоже не был транжирой. Поэтому, оставив себе двадцатку на необходимые нужды, большую часть денег, отправлял на личный счет в банке. Как матросу, стоящему на должности вахтенного-рулевого, мне платили сотню в первые полгода, а к концу службы, мое денежное довольствие выросло до ста пятидесяти баков. Правда к тому времени, правда к тому времени я уже имел звание петти-офицера третьего класса, что-то вроде капрала в сухопутных войсках.

В принципе, можно было окончить старшинскую школу, и получать гораздо больше, но меня никогда не тянуло к карьере во флоте, и потому я предпочел спокойно отслужить положенное мне по закону, и выйти на гражданку. Не скажу, что здесь прямо намазано медом, в этом отношении флот даже предпочтительнее, и гораздо надежнее, но мне нравится чувствовать себя свободным. Самому принимать решения, и самостоятельно нести за них ответственность. Во флоте, такое может позволить себе, разве что капитан. Не зря же его называют: первым после бога. Да и то с большими оговорками.

Впрочем, я не думаю, что прогадал, списавшись на берег. Еще только оформляя свою отставку на берегу, я получил на руки, как минимум с десяток предложений от частных компаний, связанных с морскими перевозками или рыболовством, о будущей службе. И честно говоря сразу же задумался. Вообще-то, под конец службы мечтал, о покупке грузовика, и о том, что буду развозить по стране разные грузы. Мой приятель Феликс Кайгельман, уволившийся с катера годом раньше, занялся именно этим, и в нашей нечастой переписке, отзывался об этой работе в самых восхищенных тонах.

Да, он признавал, что придется не вылезать из-за руля почти сутками, исколесить всю Америку, добираясь до самых северных районов Канады, и спускаясь на юг до южных окраин Мексики. Но все это приносит ощутимый доход, ради которого стоит этим заниматься. Правда он не учитывал одного. В его семье, отец владел грузовиком «Freightliner», и к демобилизации Феликса его ожидал «Autocar», пусть далеко не новый, но выбранный заботливым опытным отцом и как стартовая лошадка, вполне пригодный к работе. Я, увы, мог рассчитывать разве что на обычный трехтысячник, то есть полуторатонный грузовик, на который уйдет большая часть моих накоплений. И далеко не факт, что он долго прослужит, а не начнет требовать ремонта с первого выезда. Да и сколько можно заработать на такой колымаге, тоже не совсем ясно. Конечно грузоперевозки по стране сейчас развиваются семимильными шагами, но влезать в этот бизнес, не имея за душой, поддержки, или хотя бы какого-то денежного запаса, мне кажется глупым. Конечно очень хочется, заняться чем-то своим, но увы, пока это не для меня.

Другое дело гражданский флот. Уж меньше трехсотпятидесяти-четырехсот долларов, мне не заплатят, При обеспечив при этом и койку в каюте, и питание на время рейса, и наверняка с униформой проблем не будет. Поэтому прослужив на таком судне лет пять, вполне можно будет после накопления достаточного капитала, вернуться к своей мечте. Впрочем, там будет видно. Пока же, уточнив, что у меня в запасе имеется по меньшей мере месяц, в течении которого предложения будут в силе, я решил, прокатиться до Сан-Франциско, причем именно на автомобиле. Правда на свой собственный, тратиться пока было рановато, и потому взял машину в прокате.

Как и практиковалось ранее, прокат автомобилей был вполне доступен любому работающему человеку. Разумеется, были некоторые различия в цене, в зависимости от марки автомобиля, но в среднем цена составляла от одного доллара в час. При этом в эту сумму входила и страховка. А если договор подписывался на более длительные сроки, от недели и больше, то цена сильно, чуть ли не наполовину, падала. Стоимость же топлива была невелика, и в среднем находилась на уровне двадцати семи центов за галлон.

Я оформил на неделю трехлетний «Ford Mainline», решив, что для моей поездки этого будет вполне достаточно. К тому же, во мне сыграла, давно позабытая ностальгия. Когда-то еще в первой своей жизни, я мечтал о том, что у меня появится собственная «Волга» ГАЗ-21. Увы, этому не суждено было сбыться, но этот автомобиль всегда привлекал мое внимание к себе. Сейчас передо мною находилась почти точная копия этого автомобиля, и я прикинув все за и против, решил остановиться именно на нем. Разумеется, у него были сильные отличия от той машины, о которой я мечтал живя в СССР, но в общем она повторяла ее черты, хотя бы внешне, и это мне ужасно нравилось. Я оформил «Ford Mainline» на неделю заплатив за него сто тридцать пять долларов, что выходило по восемьдесят центов в час. Еще почти столько же у меня должно было уйти на бензин, чтобы добраться как минимум до Лос-Анджелеса. Прикинув все «за» и «против» решил, что двести пятьдесят долларов, не настолько большая сумма, чтобы я не мог позволить ее себе, на недельку отдыха, после четырех лет службы. И я отправился в путь.

Выехав из Сиэтла, я свернул на запад, и решил дальнейший путь проехать вдоль Тихоокеанского побережья. Это чуть удлиняло общее расстояние, но не настолько, чтобы было, о чем сожалеть. К тому же вдоль побережья находилось довольно много городков, и мне хотелось осмотреться, где-то остановиться передохнуть, поваляться на пляже, познакомится с какой-нибудь девчонкой. Одним словом, у меня намечался отпуск, и я собирался взять от него все, что только мог. Через час, когда уже почти совсем стемнело, я добрался до небольшого городка Раймонд на севере залива Виллапа-бэй. Здесь остановившись в придорожном кафе, слегка перекусил, поговорил с хозяином заведения, который уверил меня, что ночью местные дороги совершенно свободны, и если желаешь прокатиться и подышать свежим морским воздухом, так как трасса проходит вдоль берега океана, лучшего времени не найти.

Послушав бармена, решил, почему бы и нет? Усталости я не чувствую, дорога обещает быть свободной, к тому же дневная жара предыдущего дня меня уже основательно достала, а вентилятор, установленный в машине, совсем не справляется с возложенными на него обязанностями. И я решил отправиться дальше именно сейчас. Заправив термос горячим кофе, прихватив в дорогу несколько булочек, расплатился с барменом, и выехал на трассу, идущую вдоль побережья и направился на юг. Возможно тому виной субботний вечер, или бармен действительно не соврал, но автомобилей на трассе было значительно меньше. Лишь изредка появлялся какой-то залетный транспорт, скорее обгонявший меня, чем двигающийся навстречу, поэтому, дорога ложилась под колеса без особой нервотрепки, и ехать было достаточно легко. Дорога постепенно поднималась все выше и выше, и шум прибоя вскоре стал почти не слышен. В этот момент позади меня начал нарастать сильный рев, а по моим глазам пробежала вспышка яркого света, довольно быстро надвигающихся на меня, широко разнесенных фар, или скорее прожекторов. От неожиданности, я тут же ударил по тормозам, не представляя, что за чудовище догоняет меня, и хватит ли нам места, разъехаться на этой довольно узкой дороге. Испугавшись, я стал глазами обшаривать глазами обочину, куда бы можно было мне припарковаться, чтобы пропустить мимо того, кто меня нагонял. Увы дорога находилась на некоторой возвышенности, и обочина почти сразу же уходила вниз. Выезжать на нее, чтобы после неизвестно как выбираться из кювета, было довольно опрометчиво. Правда уж мгновение спустя, отлегло от сердца, когда нагонявший меня рев двигателей, и ослепившие меня прожекторы, оказались низколетящим, буквально в сотне метрах надо мною, самолетом, пронесшимся над моей головой.

Меня сильно удивило то, что, во-первых, он летел довольно низко, а во-вторых, достаточно медленно. Высунув голову из окна, я проводил его взглядом и тут мое внимание отвлек, какой-то темный предмет тенью пролетевший в свете моих фар, и исчезнувший за обрывом скалы, а секундой позже на крышу моего автомобиля упало что-то тяжелое, из-за чего автомобиль вздрогнул всем своим корпусом, а я тут же убрав голову в салон, испуганно пробормотал:

— А, меня-то, за что?

Оставаясь у края дороги, и некоторое время сидел, вцепившись в руль и ожидая взрыва. А, что еще могло упасть с пролетающего самолета, кроме бомбы. Но была абсолютная тишина, и потому, слегка успокоившись, я, выйдя из машины огляделся, и приподнявшись на носки, решил посмотреть, что же такое свалилось мне чуть ли не наголову.

На крыше моего автомобиля, лежало что-то похожее на заплечный мешок, только в более культурном исполнении. Еще несколько опасаясь того, что могло бы в нем находиться, я осторожно приподнял его обеими руками и отнес в сторону, уложив на землю. Вернувшись обратно к автомобилю пару минут разглядывал в свете фонарика продавленную крышу, и думал о том, что мне придется рассказывать дилеру, у которого я оформлял автомашину в прокат. После решил попробовать все исправить обычным методом. Сев в машину, включил освещение салона, и обмотав кулак какой-то тряпкой несколько раз ударил по крыше в том месте, где образовалась вмятина. Не скажу, чтобы вмятина выровнялась идеально, но легкую кривизну, можно было списать на то, что этого не заметили раньше. Вновь выйдя из автомобиля, убедился, что крыша выровнялась, так что можно было сказать, что я отделался легким испугом.

В этот момент, возле меня остановился полицейский автомобиль. Вышедший из него офицер, поинтересовался моей остановкой, и спросил, не видел ли я чего-то необычного. Я ответил, что остановился из-за самолета, который пролетел очень низко над дорогой, и испугал меня свои ревом, и прожекторами. Кроме него, ничего другого я не заметил. Об упавшем почти на голову рюкзаке, я в тот момент даже не подумал.

— Все верно, сэр. Этот самолет запросил вынужденную посадку из-за какой-то неисправности в двигателях. Возможно поэтому его рев так напугал вас. Сейчас мне по радио уже доложили о том, что самолет благополучно приземлился, и с ним все в порядке. Не буду вас задерживать, счастливого пути.

Произнеся эти слова, офицер сел в свой автомобиль и отправился дальше, а я вдруг вспомнил об упавшем с неба мешке, и мне очень захотелось узнать, что же такое свалилось мне на голову, как манна небесная. Стоило мне только дернуть за шнур, связывающий горловину этого мешка, как моему взору предстали банковские упаковки с долларами, наполнявшие мешок до самого верха. Некоторое время, я смотрел на упавшее, на меня с небо богатство с некоторым изумлением, не так часто мне на голову падают мешки с деньгами. Потом все же придя в себя, начал выгребать оттуда банковские упаковки, и переносить из в свой автомобиль. На самом дне рюкзака, оказались два красных глиняных кирпича, завернутых в плотную бумагу, надорванную в одном месте и опутанные проводами. Похоже, кто-то делал муляж бомбы, чтобы таким образом затребовать себе денег. Скорее всего, как мне показалось, это было связано с самолетом и возможно заложниками. В голову сразу же пришли угоны самолетов случившиеся в будущем. Вот только почему, рюкзак упал на землю, точнее на крышу моей машины было не очень понятно. Но с другой стороны, и не особенно интересно. Вот только оставлять пустой рюкзак на обочине дороги, мне подумалось было бы неверным. Поэтому подхватив его, я добежал до края обрыва, и выбросил мешок в подступающий к самому берегу океан. Сам же, вернувшись к машине, перекидал все деньги под пассажирское сидение, и поехал своей дорогой дальше на юг.

Деньги чуть позже прекрасно уместились в мой чемодан. Их оказалось почему-то сто девяносто девять тысяч долларов самыми разными купюрами от одного до двадцатидолларовых купюр. Но больше всего было десяток. Приход, такой крупной суммы, заставил меня задуматься и срочно пересмотреть планы на будущее. Здесь хватало на все, на дом в приличном месте, его обстановку и хороший грузовик, осталось только разобраться с работой, и можно начинать осваиваться на новом месте.

Сейчас уже глупо было останавливаться где-то по дороге, и на ближайшей развилке, я свернул на восток, чтобы вскоре оказаться подальше от этого места. Ведь я уже один раз побеседовал с полицией, и если вдруг выяснится, что эти деньги, упавшие с неба, как-то связаны с угоном самолета, то шерстить будут всех на этой трассе. Поэтому постаравшись оказаться как можно дальше от этого места, я прибавил скорость и к обеду следующего дня, с одной остановкой на автозаправке добрался до моста Золотые Ворота, за которым находился Сан-Франциско. Перед тем как пересечь мост, решил остановиться и пообедать, для чего заехал на смотровую площадку перед самым мостом, и оставив машину на стоянке, зашел в местное кафе. Именно здесь меня и догнали последние новости, от которых уже гудело все западное побережье США. Оказалось, что вчера вечером был совершен угон пассажирского самолета Lockheed L-1049 Super Constellation. Статья в газетах изобиловала подробностями:

«Дэн Купер — мужчина средних лет, ничем не примечательной наружности, ростом чуть меньше ставосьмидесяти сантиметров, с черным чемоданчиком в руках, занял место в задней части салона и почти сразу же закурил, и заказал виски с содовой. Кожа этого пассажира имела чуть смугловатый оттенок, а сам он вел себя как джентльмен, сыпал шутками, не грубил, не устраивал скандалов и неизменно оплачивал все свои заказы, оставляя щедрые чаевые. Самолет был заполнен примерно на треть, кроме Купера и членов экипажа на нем летели еще тридцать пять пассажиров. Через десять минут после взлета, он передал записку стюардессе Флоренс Шаффнер, которая была чрезвычайно миловидной девушкой, и сначала она решила, что Купер решил с ней просто познакомиться и передает свой номер телефона. Она решила просто положить записку в карман, однако Купер наклонился поближе и тихо произнес: 'Мисс, вам лучше взглянуть на записку. У меня бомба». После того, как стюардесса все же прочла текст, написанный аккуратными печатными буквами, мужчина забрал бумажку. Содержание записки было примерно следующим: «У меня в портфеле бомба. Я использую ее, если посчитаю необходимым. Я хочу, чтобы вы сели рядом со мной».

После прочтения записки Флоренс села рядом с Купером и предложила показать ей бомбу. В портфеле оказалось какое-то непонятное устройство, состоящее из двух красных прямоугольных предметов, похожих на кирпичи, проводов в изоляции и большой цилиндрической батареи. Далее угонщик велел передать пилотам следующие требования: собрать ему двести тысяч американских долларов в мелких непомеченных купюрах, привезти четыре парашюта и дозаправить самолет в Сиэтле. Когда девушка все это пересказала пилотам и вернулась к Куперу, он оказался уже сидящим в темных очках, которые в дальнейшем никогда не снимал. Пилоты передали требования Купера властям и во избежание паники скрыли происходящее на борту от пассажиров. Было объявлено о «незначительных технических проблемах», и самолет в течение двух часов кружил в небе, пока полиция Сиэтла и ФБР собрали для Купера выкуп и парашюты, а также готовили группу захвата.

Деньги для выкупа, собранные в нескольких банках Сиэтла, из-за спешки оказались самого разного номинала, от одного до двадцатидолларовых банкнот, хотя больше всего было десяток. Из-за спешки переписать номера всех банкнот не удалось. Парашюты пришлось добывать в местной школе парашютного спорта, поскольку Купер потребовал именно гражданские, а не военные модели. Следователи указывают, что сумма, затребованная Купером, была рассчитана психологически очень точно. Если бы он запросил больше, то это потребовало бы долгих согласований. Количество же затребованных парашютов определялось, видимо, тем, что Купер хотел избежать риска получить испорченный парашют. При нескольких парашютах полиция должна была считаться с вероятностью того, что Купер выпрыгнет вместе с заложниками, поэтому необходимо было предоставить исправные устройства.

Получив выкуп и отпустив всех пассажиров и двух, из трех стюардесс, Купер сделал еще один психологически точный ход: он заявил о намерении лететь в сторону Мексики. Это требовало дозаправки на одном из промежуточных аэродромов, поэтому власти решили отложить штурм и подготовиться к нему основательнее в конечной точке маршрута. В то, что преступник решится прыгать с парашютом, мало кто верил — это был бы слишком рискованный ход. Ночной прыжок в незнакомом месте, требует специальной подготовки, к тому же есть большой риск получить удар о хвостовое оперение самолета, так как прыгать придется из боковой двери. Да и из-за близости горного хребта риск удариться о скалу, или же не рассчитать высоту падения, слишком велик.

По требованию угонщика, пилоты вели самолет на высоте восьми тысяч футов и на минимально возможной скорости. Шасси при этом, по его же требованию, оставались выпущенными, закрылки крыла опущены на пятнадцать градусов, а салон оставался негерметичным. Примерно через двадцать минут после взлета в кабине пилотов загорелась сигнальная лампочка обозначающая открытие входной двери, а еще через некоторое время, заглянувшая в салон стюардесса, которая по требованию угонщика, находилась в отсеке с пилотами, увидела в дверях салона угонщика уже облаченного в парашют, который на ее глазах покинул самолет, о чем она тут же сообщила пилотам, и те связавшись с ближайшим аэродромом пошли на посадку. Этим местом оказался аэропорт Сайлем — Уилламетт. После посадки, в салоне самолета обнаружили три оставшихся парашюта, галстук и заколку для него. А также удалось снять больше тридцати отпечатков пальцев со всех окружающих поверхностей. Но не денег, ни самого угонщика в самолете не оказалось'.

Эта статья встречалась мне и моей прошлой жизни. Если сейчас она была написана по свежим следам, то в то время, это было уже историей. И с момента этого происшествия прошло уже больше двадцати лет. Причем даже тогда, угонщик так и не был найден. Поговаривали о том, что через несколько лет, после происшествия, какой-то мальчик, отдыхая с родителями в этих местах, обнаружил полуистлевшие деньги, в каком-то местном ручье. И проведенная экспертиза, показала, что это могли быть именно те деньги, которые собирали для выкупа, по требованию угонщика. Именно тогда и выяснилось, что деньги собранные для него, хоть и не были меченыеми, но все же имели одну и ту же серию, и номера шедшие подряд. То есть все-таки купюры были известны полиции.

Вспоминая вчерашнее происшествие, тот темный предмет, промелькнувший перед моими глазами в свете фар, и упавший в океан, скорее всего и был тем мужчиной, который выпрыгнул с самолета. И было очень похоже на то, что ему просто не хватило высоты, для раскрытия парашюта. Ведь его прыжок пришелся, как раз на тот момент, когда дорога поднималась в гору. В итоге, его прыжок превратился в падение, а выпущенный из рук мешок с деньгами, отнесло ветром и бросило на крышу моего автомобиля. Так или иначе, нежданно негадано я стал обладателем, довольно внушительной суммы денег. И сейчас поневоле задумался о том, что мне делать дальше.

По идее, этих денег хватит на все мои нужды: дом, обстановка, грузовик, и даже еще останется довольно много. И сейчас, кажется самое время исполнить свои ранние намерения. Но с другой стороны, я думал, об этом не имея за душой ни гроша, не считая жалких шести тысяч долларов, скопленных за время службы во флоте. Сейчас с этими двумястами тысяч, я могу выйти на совсем иной уровень. И потом, чтобы заняться грузоперевозками, нужно получить специальную водительскую лицензию. Обычных прав для этого недостаточно. То есть я, имея эти права водить и грузовик, но исключительно в свое удовольствие. То есть для себя, или своей семьи. Стоит попытаться перейти к получению прибыли, как меня тут же оштрафуют. Хотя получить эту лицензию не так уж и сложно. Вот только вопрос, хочу ли я этого? Тогда в Анадыри, у меня просто не было иного выхода, сейчас, останавливаться на этом, не особенно хочется.

Правда несколько напрягало то, что номера банкнот, находящихся у меня в руках были известны полиции и стоило только предъявить их к оплате, как меня, тут же бы взяли за шкирку.

14

Первым делом, въехав в Сан-Франциско, нашел скромный пансионат, на побережье Тихого океана, и поселившись там, решил осмотреться, а после принять взвешенное решение. Первая проблема состояла в том, что все газеты кричали о том, что деньги, приготовленные для передачи угонщику, не успели переписать. Может быть, кто-то из местных обывателей и верил в это, вот только, я точно знал, что это не так. Если присмотреться, все десятидолларовые банкноты имели серию, обозначенную литерой «L», а двадцатки, литерой «В». И номера тех и других купюр шли подряд. Так что там даже переписывать их не было нужды. Другими словами, придержи эту серию в банке, или начни отслеживать именно ее, и достаточно быстро станет понятно, кто располагает этими деньгами. Тем более, что по законам США, любая сумма, выше тысячи долларов положенная на счет в банке, требует документального подтверждения законности полученных денег. Следовательно, положить на счет их попросту невозможно, а тратить опасно, из-за возможного отслеживания купюр этих серий. Что же в таком случае, остается?

Один-два крупных платежа, возможно и пройдут. Но получатель наверняка запомнит предъявителя этих банкнот. А мелкие платежи, просто не стоят того, чтобы ради них рисковать здоровьем. Вот и получается, что и деньги, вроде бы имеются, а потратить их на что-то нужное, как бы не получается. Большого выбора не имелось. Или рисковать свободой с гарантией угодить за решетку, или же отложить траты этих средств на неопределенное время, ожидая, когда ажиотаж вокруг этих денег несколько поутихнет. А это никак не меньше нескольких лет. А чтобы переждать это время, требовалось искать работу.

В компании осуществляющей морские перевозки, предложили триста долларов денежного содержания, из которых от десяти до пятнадцати процентов в первый месяц работы отчислят, за пошив униформы, и четверть общей суммы будут ежемесячно забирать за питание, и бытовые услуги на судне. То есть за то, что во Флоте воспринималось как должное: питание, постель, бытовые мелочи, здесь за все это нужно платить. В итоге вместо трехсот долларов, я буду получать двести двадцать пять, разумеется не учитывая первого месяца. И в итоге все сведется к средней зарплате по стране. Из-за чего теряется смысл уходить в море. На суше ты тработал восемь часов и свободен. На море все иначе. Даже после окончания вахты, ты находишься на корабле, и ограничен в передвижении размерами судна. А маршруты и рейся могут занимать достаточно длительное время. Следовательно предложенная зарплата, никак не соответствует реальности.

Сан-Франциско остался все тем же, что и был пять лет назад, я прошелся по городу, побывал на смотровой площадке, где когда-то по преданию прощались влюбленные: Николай Резанов и Консепсьон Аргуэльо. После сел в автомобиль и поехал в Лос-Анджелес, где собирался заглянуть еще в одну компанию, занимающуюся ловлей и переработкой рыбы, от которой у меня имелось приглашение на службу. Здесь все оказалось еще хуже, чем в Сан-Франциско. С одной стороны, тут не рассказывали сказок о том, что будут платить три сотни, а затем высчитывать из них на питание и прочие издержки, а сказали прямо — пятьдесят шесть долларов в неделю, что в итоге выливалось в двести двадцать долларов в месяц, это было даже ниже чем предлагали в Сан-Франциско. Вдобавок ко всему, деньги я смогу увидеть только по окончанию рейса, а рейс может длиться от трех месяцев до года. То есть судно разумеется заходит в какие-то порты, но окончанием рейса считается тот момент, когда оно вернется в Лос-Анджелес.

Тогда я и получу на руки все оставшуюся сумму.

— В каком смысле оставшуюся? — не понял я.

— Ну вам же понадобятся во время плавания какие-то бытовые мелочи? Кроме того, на судне имеется собственный магазин и бар, которые вы сможете посетить во время плавания. В иностранных портах, при сходе на берег, вам тоже может быть выдана кое-какая сумма в местной валюте. Все эти расходы заносятся в специальную ведомость, а после происходит перерасчет.

— И на какую сумму можно рассчитывать, в среднем?

— Обычно выплачивается от тысячи, до тысячи четырехсот долларов, в год.

Другими словами, если я проведу целый год на этом судне, с резкими сходами на берег, мне из обещанных двухсот двадцати долларов в месяц, выплатят едва половину, а то и меньше. Услышав подобное предложение, молча развернулся и покинул столь гостеприимную контору.

Выйдя из конторы огляделся, и осмотрелся, и тут мне на глаза попался тот самый банк, который я в свое время ограбил в своей прошлой жизни, как раз в тот момент, когда оказался без денег и документов, и искал возможность как-то устроиться в жизни. Это произошло в двадцатых годах, но сейчас смотря на то самое здание, расположенное на той же самой улице Лос-Анджелеса, я вдруг ясно осознал, что внешне, практически ниего не изменилось. Подумав о том, что сама судьба, подталкивает меня к тому, чтобы еще раз посетить это самое заведение, я решил проверить что находится внутри, и вошел в здание.

Здесь, тоже все осталось по прежнему, разве что прямо напротив входа на стене красовалась огромная надпись, выполненная золотистыми буквами и гласящая: «Мы чтим традиции надежности». Я прошелся по залу, посмотрел на то, что здесь происходит, и в этот момент, ко мне подбежал клерк, с вопросом, что меня интересует.

— Я бы хотел воспользоваться сейфовой ячейкой. — Произнес я. — У вас есть такая услуга.

— Разумеется, сэр.

— Где я могу узнать условия хранения важных для меня документов, и можно ли будет застраховать их?

Я просто подумал о том, что не стоит возить с собою упавшие на меня деньги, а проще будет положить их в сейф банка, тем более, что банк обычно не смотрит на то, что находится в его сейфах.

Клерк, тут же провел меня в цокольный этаж здания, мимо панорамной застекленной стены, за которой я увидел двух охранников, в небольшую комнату, где меня принял другой мужчина, рассказавший все требования, и поведавший об обязательствах, которые банк берет на себя. Оказалось, что страховка положенных на хранение документов, тоже возможна. В зависимости от объявленной ценности за страховку взимают от одного до пяти процентов от суммы объявленной ценности. Внимательно выслушав мужчину, спросил могу ли я предварительно увидеть место нахождения ячейки, чтобы убедиться в надежности хранения.

— Увы, подобное в нашем банке не приветствуется. Но будьте уверены, организация хранения ваших документов будет осуществлена на самом высоком уровне. И после оформления всех бумах и внесения предоплаты, вы сможете убедиться в этом самостоятельно.

То есть, в проведении экскурсии по «злачным местам» хранилища, мне было отказано. Впрочем, отправляясь на выход заметил охранника, выходящего из туалетной комнаты, которая на мой мимолетный взгляд ничем не отличалась от той, через которую я проник в своей прошлой жизни. Одним словом, пока меня все устраивало. Правда имелся маленький нюанс, который мог поставить крест на всех начинаниях. У меня полностью отсутствовал инструмент, а соваться в банк без него, значило провалить все начинания.

Вообще-то грабить банки я не собирался, но в какой-то момент у меня возникла несколько иная идея. Можно сказать практически честная. Я просто собирался поменять деньги имеющиеся у меня, на другие, не помеченные купюры. То есть зайти, вскрыть сейф положить в него упавшие на меня двести тысяч и забрать столько же в замен. Украденные угонщиком деньги, взятые в банках Сиэтла, государство уже наверняка возместило банку, и убытков он не понес. И в тоже время я никак не могу воспользоваться ими из-за риска угодить за решетку. В тоже время, я ни в че не виноват, ведь эти деньги, просто упали на меня с неба. Почему бы в таком случае, не вернуть меченнные купюры обратно, взяв вместо них, чистые деньги? Вряд ли это можно назвать ограблением в прямом смысле слова. Скорее шуткой над банковской системой.

Первым делом, зашел в прокатное бюро, где продлил аренду автомобиля еще на неделю, заплатив необходимую сумму. Затем заехав в магазин канцелярских товаров купил пару альбомов карандаши, и засев в номере отеля, долго вспоминал и вычерчивал инструменты, которые могли мне понадобиться для «ночных работ». Я потратил три вечера, заработал головную боль и исписал карандашом всю купленные альбомы, рисуя эскизы отмычек и рычагов, и проставляя их размеры. Теперь мне нужен был человек, который не станет задавать лишних вопросов, глядя на чертежи специфических стальных крючков и тонких щупов. Человек, который понимает разницу между «сделать для дела» и «сделать для полиции». Когда наконец все было готово, задумался о том, к кому лучше обратиться с вопросом изготовления всего этого.

Лос-Анджелес сияет неоном, как будто завтра не наступит, а я сижу в обшарпанной комнатушке снятой в доме на задворках банка, который собираюсь обнести и в этом мире и смотрю на свои руки. Пальцы конечно уже не те, что в тридцатых, но чутье, и дар видеть то, что скрыто от других, никуда не делись. Осталось найти хорошего слесаря, и все пойдет так, как нужно. В Сан-Педро, в самом конце портовой зоны, на задах портовых доков, есть крошечная мастерская, зажатая между складом рыболовных сетей и заброшенной лесопилкой. Вывеска там давно выцвела, а внутри пахнет машинным маслом, дешевым табаком и окалиной. Владелец — старик по прозвищу «Глухой Эдди».

Эдди, по словам мальчишки-карманника, которого я перехватил на местном рынке, и применив свой дар заставил вспомнить все, что тот знал обо всех местных обитателях, когда-то работал на оборонку, пока его не вышвырнули за пристрастие к азартным играм и чрезмерную страсть к спиртному. Теперь он живет тем, что точит детали для тех, кому не хочется светиться в официальных мастерских. Он не спрашивает, зачем тебе сталь такой закалки и почему форма у этих инструментов такая странная. Он просто берет чертеж, кивает своим узловатым подбородком и говорит: «Приходи через пару дней, приятель. И принеси с собой бутылку бурбона, у меня горло пересохло». В его мастерской всегда темно, а на верстаке, горы металлической стружки. Эдди, можно сказать, единственный человек в этом городе, который может выточить идеальную отмычку, даже не поинтересовавшись, какой именно замок она должна открыть. А самое главное, то, что происходит в его мастерской, никогда не выходит за ее пределы. И это именно то, что мне нужно.

Два дня тянулись, как патока. Я коротал время шарахаясь по городу, заглядывал в Голливуд, и другие интересные места, скорее изображая любознательного туриста, чем являясь им на самом деле. Попивая паршивый кофе и наблюдая за тем, как город живет своей жизнью, даже не подозревая, что у него под боком кто-то собирается выпотрошить его финансовое сердце. В Лос-Анджелесе пятьдесят пятого года каждый второй, либо актер, либо мошенник, либо коп, который хочет стать тем или другим. В такой толпе легко затеряться, если не лезть на рожон.

Когда я снова переступил порог мастерской Эдди, снаружи уже вовсю хозяйничал океанский туман, липкий и холодный. Внутри было тепло от раскаленной печи, а воздух казался густым от запаха окалины. Эдди даже не поднял головы от токарного станка, когда я вошел. Он лишь указал узловатым пальцем на верстак, заваленный промасленной ветошью. Там, на брезентовой ткани, прошитой грубыми нитками, и разделенной на множество мелких кармашков лежали инструменты, приготовленные именно для меня. Я взял в руки основной щуп. Сталь была холодная, тяжелая, с идеальной балансировкой. Эдди не просто скопировал мои эскизы — он их улучшил. Он добавил микроскопический изгиб на конце, который я, в своей спешке, упустил из виду. Это была работа мастера, который понимает механику сопротивления металла лучше, чем я понимаю психологию банковских клерков.

— Ты добавил жесткости в шейке, — сказал я, пробуя инструмент на изгиб. — Это чтобы не сломать его, если сувальдный механизм пойдет туго?

Эдди наконец выключил станок. В мастерской повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким гудком парохода в порту. Он вытер руки о засаленный фартук, подошел к полке, где среди банок с болтами стояла початая бутылка «Old Grand-Dad», и налил себе в граненый стакан.

— Ты принес бурбон? — спросил он, глядя на меня мутными, но удивительно цепкими глазами.

Я молча поставил точно такую же бутылку, как и ту что стояла рядом, на верстак. Эдди кивнул, принимая плату.

— В «Мослерах» тех лет, а в банке Лос-Анджелеса стоит именно эта модель сейфа — прохрипел он, не глядя на меня, — есть одна болезнь. Если давить слишком сильно, пружина стопора может закусить. Твои чертежи были хороши, но для этого зверя они были слишком грубыми. Я сделал их из инструментальной стали с добавлением вольфрама. Не гнется, не ломается, и, что самое важное, дает отдачу в пальцы. Ты почувствуешь каждый щелчок, как будто сам замок шепчет тебе свои секреты.

Старик, явно знал толк в своем деле. Я свернул в скатку брезентовый поясок. И положил его в свой портфель. Конечно это были лишь основные инструменты, которых, впрочем, должно было хватить для выхода на дело, особенно зная, какая именно модель сейфа ждет меня в банке. В той, прошлой жизни в кожаной поясной сумке, инструментов было втрое больше, на все случаи жизни. И я с некоторой тоской сожалел, что тайник, на безымянном острове когда-то заложенный мною из расчёта на будущее, остался в прежнем мире. В этот момент я понял, что пути назад нет. Эдди знал, что я иду на дело, но ему было плевать. В этом городе каждый продавал что-то свое: кто-то -мечты в Голливуде, кто-то — совесть в полицейских участках, а Эдди продавал возможность открыть то, что другие пытались запереть наглухо.

Я расплатился со старым мастером по-царски, отдав ему за работу сотню долларов, пятью двадцатками, из тех денег, что свалились на мою голову, хотя мастер просил всего половину. Впрочем, скорее всего все они уйдут на покупку дешевого пойла в припортовом кабаке, а здесь не слишком-то обращают внимание на подобные мелочи. И если даже, когда-нибудь эти банкноты вновь окажутся в местном банке, и там обратят внимание на их номера, к тому времени, они сменят столько рук, что отследить цепочку, окажется просто невозможно. А я к тому времени окажусь уже очень далеко от этого места.

Эдди, приняв плату, лишь хмыкнул: «Обращайся, ежели чё», и, отвернувшись, снова включил станок. Визг металла о металл заполнил мастерскую, отрезая меня от его мира. Я вышел в туман, чувствуя, как в сумке позвякивает сталь. Лос-Анджелес ждал. А я, старый медвежатник, наконец-то снова почувствовал себя живым. Следующим шагом, стал поход в местное пожарное депо, где я оказавшись в кабинете инспектора, изъял из папки, планы здания банка, наведя некоторый беспорядок, среди прочих документов. Вслед за этим последовала поездка в ветеринарную аптеку, где мне предложили вместо устаревшего хлороформа, пневмопистолет, стреляющий шприцами со снотворным, которые были способны погрузить в здоровый сон любого быка на четверть часа, и делать с ним все, что заблагорассудится.

— Хоть приподнимай ему хвост и пристраивайся сзади. — Решил пошутить аптекарь.

На всякий случай, поинтересовался, что произойдет с человеком, если игла шприца промажет мимо быка, и вонзится в скотника. Ведь бык может дернуться, да и стрелок может промазать.

— Ничего страшного. — Заверил меня ветеринар. — У нас разный метаболизм, хотя разумеется снотворное подействует и на человека. По сути здесь в шприцах, находится тот же раствор, инъекции которого делают для обеспечения обезболивания, при операциях, но с несколько истекшим сроком годности. Для животных он несколько иной, чем для человека, но я гарантирую, что никаких фатальных последствий не будет. Человек, просто уснет на время от двадцати минут до получаса, в зависимости от возраста и массы ела, а после проснется и все будет как прежде.

Я решил, что подобный подход даже гораздо лучше. Не нужно заморачиваться с покупкой противогаза, хотя, гримом озаботиться все же стоит. К пистолету предлагалась обойма из пяти выстрелов, и газовый баллончик, как у сифона, обеспечивающий работу пневматики. На всякий случай, приобрел пару обойм с инъекторами, чтобы была возможность сделать несколько пробных выстрелов, ну и чтобы был запас, если вдруг в банке, окажется больше людей. А то ведь и облажаться недолго. Впрочем, как оказалось, пистолет вполне удобен в обращении и с трех до десяти метров я уверенно попадаю в цель.

Ночь была густой, как деготь, и пахла солью, бензином и дешевым одеколоном, которым поливали себя прохожие на бульваре Сансет. Здание банка стояло на углу, массивное, как надгробие, с колоннами, которые в свете неоновых вывесок соседнего кинотеатра казались высеченными из кости. Я знал график обхода охраны: двое мужчин, один из которых больше интересовался чтением комиксов в подсобке, чем безопасностью вкладов, а второй — старик, чьи суставы ныли на каждый океанский бриз. Единственным отличием было то, что караул здесь менялся каждые двенадцать часов. И у меня было ровно шесть часов, то есть практически вся ночь, до того момента, как сменится этот караул.

Я тщательно наложил грим, прилепив себе на уголки глаз прозрачный скотч, что сделало мои веки узкими, как у китайцев. В рот вложил вкладыши, увеличивающие объем щек, а под нос приклеил пышные усы. Еще утром этого дня я постригся, оставив на голове небольшой ежик, а сейчас, натянул на себя парик, с высоким лбом, блестящей лысиной, и редким островком волос, начинающихся от ушей и охватывающих затылок. Вместе с поясом инструментов, и заложенным под куртку рюкзаком для награбленного, в котором сейчас лежали оставшиеся деньги из упавших с неба, делавшие меня эдаким толстячком, из зеркала на меня смотрел ухмыляющийся китаец, сильно смахивающий на владельце фаст-фуда с соседней улицы. Впрочем, для американцев все китайцы, всегда были на одно лицо. Поэтому пусть ищут. Глядишь и одной китайской бандой станет поменьше. А, то что все они далеко не примерные люди, известно всем в округе.

Как и в прошлый раз я спустил из окна прилегающего к зданию банка веревку, скользнул по ней вниз, и раскрутив слегка приржавевшие болты, удерживающие вентиляционную решетку, проник в воздуховод, в котором к моему несказанному удивлению оказались вделанные в стену, металлические опоры, как по лестнице спустился вниз до цокольного уровня, и найдя необходимое ответвление, пролез по нему, до туалета. Стоило только добраться до решетки, находящейся над писуаром, через которую можно было спуститься в комнату, и освободить выход, как в туалете зажегся свет, и здесь появился тот самый молодой парень — любитель комиксов. Пневмопистолет был у меня под рукой, и поэтому немедля ни секунды, я направил его на охранника и выстрелил.

Тот кинул взгляд на меня, почувствовав боль, затем на вонзившийся в его предплечье инъектор, потянулся к нему рукой, но так и не успел ничего сделать, потому, как его ноги подкосились, и он тут же сложился возле унитаза, погружаясь в глубокий сон. Выбравшись из вентиляционного люка, я добрался до парня, и подняв его под мышки перетащил в одну из кабинок, где заведя руки назад с помощью обычных наручников купленных в магазине, здесь они продаются совершенно свободно, пристегнул его руки к трубе сливного бачка, а рот на всякий случай закрыл с помощью куска скотча. Парень остался сидеть, во вполне удобной позе на унитазе. Так что у него есть все возможности сделать то, зачем он собственно здесь появился. Правда штаны я с него не снимал, но это уже его проблема.

Второй охранник, пожилой мужичок лет пятидесяти пяти подремывал на топчане, в закутке за стеклом. Я вначале осторожно заглянул внутрь, а затем увидев его положение, спокойно прошел в дверь, и приоткрыв ее произвел очередной выстрел, попавший охраннику в ягодицу. Затем все также надел на него наручники, скотч на рот натягивать не стал, заметив, что тот у него приоткрыт. Похоже у мужчины были проблемы с носом, и тот дышал через рот. Впрочем, учитывая возраст, как минимум полчаса он должен был спокойно спать, поэтому криков с этой стороны я не опасался.

Сейфовая комната встретила меня холодом. Сейф знаменитой фирмы «Мослер» возвышался в центре, как алтарь. Его стальная дверь, покрытая слоем серой краски, казалась непроницаемой, но я знал: у любого зверя есть уязвимое место. Я приложил ладонь к металлу, активируя свой дар, и она тут же заиграла всполохами линий силы, показывающих замок, и то, как он должен работать. Металл под моими пальцами был холодным, но я чувствовал каждый узел этого замка, и работу этого механизма. Я достал инструменты Эдди, и вставил в замочную скважину длинный тонкий щуп, подбираясь им к сердцу этого механизма. Первый щелчок прозвучал в тишине как выстрел. Я замер, прислушиваясь к коридору, но слышал только собственное сердце, которое колотилось где-то в горле.

«Давай, старик, — прошептал я сам себе, — покажи, на что ты способен».

Я начал работать. Пальцы, которые еще час назад казались мне забывшими науку данную мне отцом, вдруг обрели ту самую, почти забытую легкость. Я чувствовал каждый штифт, каждую пружину, каждый микрон сопротивления, который Эдди так мастерски учел в своей вольфрамовой стали. Это был диалог. Я спрашивал, замок отвечал. Я давил, он сопротивлялся, но с каждой секундой его голос становился тише, податливее. Когда внутри что-то глухо лязгнуло, я понял — это победа. Тяжелая дверь, весившая, наверное, как небольшой грузовик, подалась под моим нажимом. Она открывалась медленно, без скрипа, словно приглашая меня в свою сокровищницу. За ней лежали ряды ячеек, полные чужих надежд, чужих сбережений и чужих секретов. Внутри пахло пылью, воском, бумагой и деньгами — этот запах ни с чем не спутаешь, он сладковатый, как гниющие фрукты, и такой же дурманящий.

Я не чувствовал триумфа. Только холодную, отстраненную ясность. Первым делом я достал из-под куртки принесенный с собой рюкзак, и извлек из него большую часть денег, из тех, что упали на крышу моего автомобиля. То-то удивятся банкиры, обнаружив в своем сейфе деньги украденные неуловимым Денном Купером. Тем самым угонщиком самолета. Насколько я знаю, его так и не найдут, хотя судя по всему, из-за нераскрывшегося парашюта, он попросту упал в океан и погиб. Но самое интересное состоит в том, что у полиции имеется точное его описание, и словесный портрет, подтверждённый многими пассажирами этого самолета. Другими словами, обнаружив здесь меченые купюры, полиция получит точный след, в отношении того, кого нужно искать, а я обменяю меченные банкноты, на чистые.

Затем аккуратно уложил в рюкзак другие деньги, стараясь взять примерно ту же сумму, что оставил здесь. Уже собираясь покинуть это помещение, вдруг задумался и решил, а что я теряюсь, и добил остатки объема рюкзака сотенными купюрами. Как говорится: Семь бед — один ответ. Я уже примерно предполагал, куда и где именно вложу эти деньги, и потому мне одинаково удобно было иметь и стодолларовые банкноты, и те, что были номиналом по меньше. В итоге, у меня на руках, оказался плотно набитый рюкзак весом около пятнадцати килограммов. Единственное ограничение, которого я старался придерживаться состояло в том, чтобы он пролез в воздуховод, все остальное было неважно.

Сейф я запирать не стал. Все-равно наличие связанных охранников скажет о многом, поэтому терять время на это не хотелось. Когда я выбрался наружу, город все еще спал, окутанный туманом, не подозревая, что его «финансовое сердце» только что пропустило удар. Дальше все было как и в прошлой жизни, я спустился вниз, сбросил на помойку верхнюю одежду, и использованные мною инъекторы, которые благоразумно извлек из тел охраны, снял с себя лысину, вкладыши и весь остальной грим, вытянул в окно снятой комнаты рюкзак с деньгами, навел порядок, переоделся и спустившись вниз, сел в прокатный автомобиль, и не торопясь поехал на выезд из города.

Дело было благополучно завершено и торопиться, привлекая к себе внимание полиции явно не следовало.

15

Уже к утру следующего дня, я спокойно добрался, до Сан-Франциско, снял номер в отеле, принял душ, и завалился спать. Провалявшись весь почти весь день вышел из отеля в ближайший ресторанчик пообедать. К этому моменту все газеты Западного побережья пестрели статьями о беспрецедентном ограблении Лос-Анджелесского банка. По сведениям журналистов, из банка было украдено почти два миллиона долларов. Честно говоря, я к этому моменту, еще не успел пересчитать деньги, но несколько сомневался в такой сумме. Судя по весу рюкзака, который пришлось вытягивать из вытяжной шахты на крышу, затем поднимать в окно четвертого этажа, где я снимал комнату, по всем прикидкам там находилось килограммов пятнадцать. А учитывая то, что кроме сотенных купюр в нем имелись и более мелкие банкноты, вряд ли там могла образоваться такая сумма. Максимум на что я рассчитывал, миллион двести, от силы двести пятьдесят, но никак не два миллиона.

В качестве основного подозреваемого выступал представитель китайской диаспоры. Один из охранников, уверенно описал владельца соседнего кафе, у которого он обычно обедал, указав именно его лицо, которое он успел заметить прежде, чем потерял сознание. Самое интересное состояло в том, что у Ван Ли, владельца местного фаст-фуда, которого обвинили в ограблении, не оказалось алиби. То есть в эту ночь он не ночевал дома, и всячески уклонялся от конкретного ответа на вопрос, где же он в это время находился. А когда все, под давлением названной украденной суммы сознался и даже назвал адрес, то жившая там женщина, наотрез отказалась признавать то, что Ван Ли, провел эту ночь именно там. И вообще, утвержала, что никогда в жизни не знала этого человека.

Не успел я как следует пообедать, как меня отвлекли крики мальчишки газетчика, кричавшего на всю улицу об экстренном выпуске, и о том, что в деле ограбления банка были обнаружены новые улики. Купленная газета, сообщала о том, что владельцы банка пересчитывая остаток средств, находящийся в сейфе обнаружили деньги, которые никак не могли находиться в хранилище, потому что буквально несколько дней назад были выданы, в Сиэтле, угонщику самолета Дэну Куперу. Кассир снимающий остатки обратил внимание на серию банковских билетов, о чем тут же было доложено руководству банка. И согласно выявленному обстоятельству, получалось, что грабитель как-то связан с недавним угоном самолета. Причем, подозревая о том, что выданные ему деньги оказались на контроле, вернул их в банк, а вместо них забрал другие банкноты, причем на гораздо большую сумму.

— «Надо было еще записку оставить». — подумалось мне. — «А в ней указать, что это ограбление, совершено в свете нечестных банкиров, подсунувших мне меченные купюры. И подписаться именем угонщика. Вот тогда точно было бы весело».

Я спокойно допил свой кофе, затем подхватил обе газеты, и вновь отправился в номер отеля, считать полученные деньги. Денег оказалось действительно больше того, на что я рассчитывал. Одних только сотенных купюр оказалось сто двадцать пачек, что в переводе на вес получалось двенадцать килограммов, или один миллион двести тысяч долларов. То, что я принял за пятидесятидолларовые банкноты, оказалось золотыми сертификатами номиналом в пятьсот долларов. Таких упаковок оказалось шесть на сумму в триста тысяч. Остальное было представлено пятерками и десятками, которых оказалось на удивление мало. Но в итоге все это вылилось в сумму, почти достигающую миллиона шестисот тысяч долларов. Где в таком случае газетчики нашли два миллиона, я даже не представляю.

Хотя, вдруг вспомнилась давняя статья о том, что золотые сертификаты, хоть и имеют обозначенный номинал, но принимаются к оплате с учетом инфляции произошедшей с момента выпуска банкноты. На банкнотах стояла дата 1882 год, следовательно, каждая из них сейчас могла стоить не пятьсот, а как минимум две тысячи долларов, а то и больше. А если я не стану их расходовать прямо сейчас, а отложу года так до семидесятого, что вполне реально, каждая из них будет продаваться чуть ли не по десять тысяч. Вот тебе и найденный миллион. Теперь осталось решить, куда все это стоит потратить.

На дворе 1956-й. Денег скопилось прилично, и я поймал себя на мысли: а не вернуться ли к истокам? В прошлой жизни моя семья держала небольшой рыболовецкий флот, и мы жили, что называется, на широкую ногу. Почему бы не повторить этот опыт, только уже здесь, в Штатах? Имелась единственная загвоздка. Цена на суда подобного типа начиналась от пятидесяти тысяч долларов, в зависимости от размера, назначения, установленного оборудования и прочего. Вот только чаще всего покупка подобных кораблей осуществлялась через банковский перевод, фактически безналичным расчетом. Работать наличными, значило бы привлекать в себе излишнее внимание. Не многие иностранные компании согласятся на это. Фискальные службы, не дремлют, особенно здесь в США, где неуплата налога, считается чуть ли не самым страшным преступлением. Поэтому наличные, хоть и предпочтительнее, но и появление большой массы денег, тоже легко связать с криминалом. Например тем же ограблением банка.

И я вдруг подумал, почему бы не предложить подобную сделку представителям СССР. Насколько я знаю, в Союзе имеется достаточно много судостроительных заводов, выпускающих нужные мне суда. Не так давно в прессе промелькнуло сообщение, о том, что Хабаровская верфь освоила выпуск Среднего рыболовного траулера рефрижераторного типа «Бологое», который практически по всем параметрам подходил для моих нужд. Разумеется, те же немецкие корабли, спущенные на воду в Гамбурге, имели большие преимущества, в виде пятилетней гарантии, большей мощности, лучших удобств по размещению команды и рабочего персонала, да и оборудование на них было куда лучшего качества, но и стоили они вдвое дороже.

Здесь еще присутствовала «эпоха минимализма», то есть несколько устаревшее оборудование, минимальные удобства и тому подобное. Зато в некоторых местах, это судно имело дополнительный запас прочности, более толстый металл пошедший на изготовление корпуса, принятый видимо из расчета, что когда-нибудь судно придется довооружать, и использовать как легкий миноносец, или как-то еще. Тот же двигатель можно было ремонтировать с помощью кувалды, и чьей-то близкой родственницы, не заморачиваясь вызовом специалистов. А самое главное такое судно должно было стоить гораздо дешевле, чем похожее, но выпущенное на немецкой, или любой другой верфи, и как мне кажется, Советский Союз просто обязан был ухватиться за идею наличной валюты, которой там никогда не хватало.

Идея показалась мне красивой и патриотичной: Союзу вечно не хватает валюты, а тут я, готовый клиент с «живыми» деньгами. Наличные, которые не светятся в налоговых декларациях, это же подарок для любого советского торгпреда. Я решил выйти на представителей СССР в Сан-Франциско с предложением. Я покупаю у них средний рыболовно-морозильный траулер, оплачиваю транспортировку до американского берега, рассчитываюсь кэшем. Всем выгодно, все довольны. Я получаю нужное мне судно, спокойно набираю команду и выхожу в море, а Советское торгпредство, получает нигде не фигурируемые наличные, которые можно потратить на что угодно, даже на товары, находящиеся в «секретном листе», которые не купишь оплатой с советских счетов, но легко можно приобрести, за наличные деньги.

Но, как говорится, гладко было на бумаге. Когда дело дошло до переговоров с их «техническими специалистами», я, мягко говоря, опешил. То ли они там все поголовно некомпетентны, то ли жадность затмила им глаза, но ценник, который они выкатили, оказался просто запредельным. За такие деньги я могу взять новенькое судно с верфей в Канаде или Германии, причем с гарантией и без лишней головной боли.

Неужели они всерьез думают, что если человек живет в Америке, то он обязан быть сказочно богатым идиотом, который готов швырять доллары на ветер, не считая их? Удивительно, как такие люди вообще попадают на внешнеторговые должности. Вместо того чтобы получить валюту в бюджет и наладить контакт, они просто оттолкнули реального покупателя. Похоже бизнес по-советски, отдельный вид искусства, в котором здравый смысл стоит на последнем месте.

— Скажите, с какой радости я, буду платить вам тройную цену за судно, которое в той же Канаде, стоит гораздо дешевле, с пятилетней гарантией, и бесплатной доставкой до нужного мне порта? В чем моя выгода?

— Но ведь вы же сами сказали, что хотите помочь своей бывшей Родине.

— И теперь я обязан покупать у вас по тройной цене судно, которое едва дотягивает по качеству до образцов двадцатипятилетней давности? Это не помощь, а идиотизм.

Впрочем, чего я ожидал? Наверное, сказывается ностальгия, глупое чувство, которое заставляет искать родное даже там, где его давно вытравили бюрократией и страхом. Я ведь хотел не просто судно, я хотел почувствовать связь с домом, пусть даже через сталь корпуса и запах солярки советского траулера. Но эти «специалисты» в серых костюмах, с их бегающими глазами и заученными фразами о «превосходстве социалистической техники», быстро вернули меня с небес на землю. Для них я был не партнером, а «классово чуждым элементом», который можно и нужно обобрать до нитки, раз уж он сам пришел с мешком долларов.

Они даже не пытались торговаться. В их глазах читалось: «Раз ты хочешь советское, значит, ты бывший наш, а раз так, плати втридорога за право прикоснуться к социальному величию». Ирония в том, что они даже не поняли, какую сделку упустили. Я ведь не просто предлагал деньги, я предлагал легальный канал для валюты, которая в их закрытой системе была на вес золота. Но для них отчетность и страх перед начальством оказались важнее реальной выгоды. Теперь, сидя в своем номере отеля и глядя на карту побережья, я понимаю: сентиментальность — плохой советчик в бизнесе. Если я хочу построить дело, которое будет приносить прибыль, а не головную боль, мне нужно забыть о «патриотических порывах». Рынок не терпит идеологии.

Хотел было позвонить на одну из Канадских верфей, но вдруг подумал о том, что здесь не очень-то любят наличные. Точнее их как раз уважат все, но далеко не в таких количествах, и тем более после недавнего шума, связанного с ограблением банка в Лос-Анжелесе. Привлекать к себе внимание связываясь с такими деньгами не каждый захочет. И тут я вспомнил одно интересное слово, звучавшее как «офшор». Точнее сказать, именно это слово появится лет через пять в одной из американских газет, но некоторые страны, уже обозначили на своих территориях зоны с льготным налогообложением, и легко открывают счета, для клиентов с иностранным капиталом не особенно интересуясь его происхождением.

Ближайшие подобные территории находятся, например, на Каймановых островах, Багамских, или скажем на Британских Виргинских островах, выбирай любые. И я решил немного отдохнуть от «дел праведных». Например, поваляться на пляжах Джорджтауна, заняться дайвингом в южном заливе, если его уже придумали, а нет, так просто потрогать местных мулаточек, и попить дайкири с кубинским ромом. Паспорт требующийся для выезда из страны, оформил в течении двух дней. Когда есть деньги, все делается вдвое быстрее обычного, и чтобы там не говорили, здесь на лапу берут с тем же удовольствием, что и в Союзе. Остальное было делом техники.

Добравшись до местного аэропорта, я сдал арендованный автомобиль, и приобретя место на одном из самолетов, компании «Пан Американ» вылетел в Майями на отдых. По прилету, даже не заселяясь в отель, нашел частный самолет, который без проблем, за каких-то два-три часа, доставил меня на Большой Кайман, где я и заселился в один из отелей острова, принимая на себя, все радости курортной жизни. Новый 1957 год, я встретил именно здесь, среди бесконечных белоснежных пляжей, всеобщего веселья и радости жизни.

Немного отойдя от перелета, через всю страну, решил заняться делами. И начал с посещения: «Alexandria Bancorp Limited», дочернего банка «Guardian Capital Group» расположенного в Торонто. Лишних вопросов здесь не задавали. Молча приняли, пересчитали и зачислили на счет, один миллион двести тысяч долларов, и выдали чековую книжку, с помощью которой я мог расплачиваться где угодно. Правда имелось небольшое условие, в двух вариантах. Требовался годовой депозит в один миллион долларов или трехлетний депозит в семьсот тысяч. То есть эта та сумма моего вклада, к которй я не смогу прикоснуться в течении оговоренного времени. Деньги остаются моими, но как-то использовать их получится, только после окончания срока. Зато никто не спрашивает о происхождении денег. После некоторых размышлений, решил, что три года, не такой большой срок, а у меня на руках, как минимум половина имеющихся средств. Те золотые сертификаты, сразу же отправились в банковскую ячейку. Показывать их наличие, я не собирался до времени. И согласился, получив полную конфиденциальность владельца счета, отсутствие налогов, на доход полученный за пределами Каймановых островов, но и не начислялись проценты на вклад. То есть их наличие, было выгодно обеим сторонам. Мне, тем что не спрашивали происхождение денег, и позволялось использовать их не опасаясь привлечь внимание налоговых служб, а банку, тем, что безвозмездно использовать их в своих целях, не платя за это проценты вкладчику.

Заодно посоветовавшись с юристом, оформил открытие рыболовецкой компании, оставив в договоре, пустую строку, куда позже, можно будет вписать купленные суда, которые будут работать в океане от имени Каймановых островов. Здесь налоги хоть и начислялись, но по фиксированной ставке, и чисто символические суммы. Одним словом меня все устроило, а мои будущие корабли уже получили флаг, под которым будут работать в море.

Следующую неделю, я просто отдыхал душой и телом, валяясь на пляже, загорая и получая все прелести фешенебельного тропического курорта. Но все когда-нибудь заканчивается, и спустя неделю отдыха, решил, что пора бы заняться делами. Первым делом решил связаться с брокером из Гамбурга. Немцы умеют строить корабли, и, что самое важное, они умеют вести дела. Никаких лишних вопросов, никаких лекций о превосходстве строя, только четкий контракт, сроки и качество. А советский траулер пусть остается в их мечтах их торговых представителей, о мировом господстве. В конце концов, море не спрашивает, какой флаг на корме, оно спрашивает, насколько надежен твой двигатель и как быстро ты умеешь принимать решения. И в этой гонке я не собираюсь проигрывать из-за чужой глупости.

Я сидел на открытой террасе ресторана на берегу западного залива, и вспоминал о прошедших полмесяца назад переговорах с советскими представителями. Посмеиваясь про себя узколобости их технических специалистов, отказавшихся от выгодной сделки по продаже их судна, и радовался тому что вовремя понял: иногда лучшее, что можно сделать для бывшей родины не пытаться с ней торговать, а просто идти своим путем, подальше от тех, кто привык считать выгоду только в рамках своих узколобых инструкций. Сделав очередной глоток рома, я почувствовал, как обжигающая жидкость немного притупляет досаду. В конце концов, это был полезный урок. 1957 год, время больших перемен, в первую очередь именно для меня, а я, кажется, начал забывать, что «советский человек» за границей — это не просто дипломат или торговец, это человек, зажатый в тиски паранойи и инструкций, где любая инициатива наказуема, а любая сделка с «капиталистом», рассматривается через призму вербовки или провокации.

Может, они и не были жадными в привычном понимании. Скорее, они были до смерти напуганы. Продать судно частному лицу в США, тем более человеку русского происхождения, когда для советского человека даже покупка автомобиля, превращается в сделку века, а тут огромный корабль. Для них это выглядело как хождение по минному полю. Заломив немыслимую цену, они, возможно, просто пытались отвадить меня, чтобы не отвечать потом перед Москвой на вопросы: «Почему продали? Кто такой этот покупатель? Не агент ли ЦРУ?». Их некомпетентность была лишь защитной реакцией системы, которая боится всего, что не прописано в директивах.

Я посмотрел на прилегающую улицу. Огни западной окраины, Джорджтауна переливались внизу, создавая иллюзию бесконечных возможностей. В этой стране, если у тебя есть деньги и воля, ты можешь построить империю. Здесь не нужно ждать одобрения парткома, чтобы спустить судно на воду. Здесь рынок сам диктует правила: если ты не умеешь работать, ты банкрот. И тебя не станут тянуть за шиворот не давая утонуть, несмотря на то, что из ста процентов выпускаемой продукции твоего завода, как минимум тридцать процентов откровенный брак. Еще двадцать, не принимает никакая военная приемка, но можно отправить на гражданский рынок, где с помощью кувалды, напильника и чьей-то матери, народ самостоятельно доведет до ума, выпущенную продукцию.

Здесь такое не прокатит. Или ты выпускаешь качественную продукцию, или быстро оказываешься на дне. И это честно. Завтра я позвоню в Гамбург. Немцы предложат мне надежность, современные эхолоты и двигатели, которые не заглохнут посреди Тихого океана из-за того, что какой-то механик в Хабаровске забыл затянуть гайку, сэкономил на смазке, или смежники поставили некачественную деталь. Я построю свой флот, я найму лучших капитанов, и через пару лет мои траулеры будут привозить в порты Калифорнии или любого другого места улов, которому позавидуют все местные рыболовецкие артели.

Ирония в том, что, возможно, когда-нибудь, спустя годы, я встречусь с этими же «специалистами» на каком-нибудь приеме. Они будут смотреть на мои суда, стоящие в порту, и, возможно, даже не узнают, что это мог быть их шанс. Они будут продолжать писать отчеты о «загнивающем Западе», пока я буду считать прибыль, заработанную на их же неспособности мыслить масштабно. Я поставил пустой стакан на стол. Ностальгия — это роскошь, которую я больше не могу себе позволить. В этом мире выживают не те, кто помнит запах берез или вкус советского пломбира, а те, кто умеет считать цифры и вовремя распознавать, когда дверь закрыта наглухо. Что ж, дверь в СССР для меня закрыта, и, судя по всему, это к лучшему. Мой путь лежит в открытый океан, где нет границ, нет идеологий, а есть только холодная вода, сильный ветер и дело, которое я знаю лучше, чем кто-либо из этих кабинетных стратегов.

Пора спать. Завтра будет длинный день, и мне нужно быть в форме. В конце концов, если я хочу стать королем рыболовного промысла на этом побережье, продолжив бизнес моей семьи, пусть и находящейся в другом мире, мне нужно меньше думать о прошлом и гораздо больше о том, как сделать так, чтобы мои корабли всегда возвращались с полными трюмами. А советские траулеры, пусть они бороздят просторы своих закрытых морей. У меня свои горизонты.

Гамбург отозвался сразу несколькими предложениями, и я понял, что будет гораздо лучше, если я отправлюсь туда лично. Разумеется, немецкая верфь, могла прислать своего представителя с каталогами, всеми техническими характеристиками, и предоставить мне любого консультанта, который только потребуется. Но подумав, решил, что будет гораздо лучше, если я сам отправлюсь в старушку Европу, посмотреть, как обстоят дела на месте. Тем более, что с момента окончания войны прошло всего десять лет, и кто знает, как обстоят дела на заводе. Может стоит не зацикливаться на пресловутом «немецком качестве» и обратить свое внимание, на Канаду, или скажем Португалию, которая не принимала участие в войне, а ее суда бороздят воды океана ничуть не хуже любого другого траулера, подобного типа.

Договорившись, о посещении заводов, я сел на самолет, и отправился в Нью-Йорк, где пересел на самолет Boeing 377 Stratocruiser, осуществляющий рейс по маршруту Нью-Йорк — Париж. Это был первый двухпалубный самолет гражданской авиации, выпущенный компанией Боинг. Самолет строился на основе дальнего бомбардировщика ВВС США В-29, уже успевшего зарекомендовать себя надежностью в дальних перелетах. Самолет вмещал от пятидесяти пяти до ста семнадцати пассажиров, в зависимости от комплектации. Верхняя палуба, как правило была отдана эконом классу, нижняя, вмещающая до четырнадцати человек, предназначалась для первого класса.

Здесь имелись удобные кресла, легко трансформирующиеся в спальные места и каждое такое место, огораживалось ширмой. Кроме того, имелся общий зал, бар с кофе и напитками, три стюардессы и бармен обслуживали исключительно пассажиров первого класса. Цена тоже была не маленькой, но оно того стоило, да и отправляться в Европу для покупки океанского теплохода, экономя каждый доллар, тоже не следовало. Все-таки пословица говорящая о том, что встречают по одежке, имела под собой немалые основания. Поэтому решил что семичасовой перелет на палубе первого класса, мне точно не повредит.

16

Воздух в салоне Боинга, был пропитан запахом дорогого табака, парфюма и предвкушением трансатлантического перехода. Я, устроившись в кресле, листал газету, и предвкушал, как достаточно скоро, подзову стюарда, который развернет мое кресло в горизонтальное положение, и я прикрывшись ширмой, улягусь по удобнее и спокойно засну, на все восемь часов перелета, и проснусь перед самой посадкой в Орли, когда справа от меня через центральный проход устроилось двое.

Женщина постарше была одета по последней парижской моде и как будто сошла с обложки модного журнала. Она сидела с безупречной осанкой, слегка откинувшись на спинку кресла, только чтобы показать, что подобные перелеты для нее далеко не редкость, и она чувствует себя в салоне лайнера, также легко и свободно как в первом ряду на показе мод от Диора. Она была воплощением парижского шика: на ней был костюм из плотного темно-синего шерстяного крепа с приталенным жакетом, подчеркивающим линию плеч, и юбкой-карандаш, которая даже в сидячем положении не теряла своей идеальной формы. На шее поблескивала нитка жемчуга, а на руках были надеты короткие лайковые перчатки цвета слоновой кости. Ее шляпка-таблетка, украшенная крошечной вуалеткой, казалась произведением искусства. Было очевидно, что каждый элемент ее образа, от безупречной укладки волос «холодная волна» до золотых клипс, поблескивающих сапфирами, был тщательно продуман и стоил целого состояния. Она непринужденно оглядывала салон самолета, оценивая находящихся здесь пассажиров, и заранее решая, стоит ли с кем-то из них вообще, заводить какой-либо разговор, или же достаточно будет отделаться парой вежливых слов, и тут же забыть об этом. Она была королевой случайно оказавшийся среди плебеев и прекрасно знала об этом, подчеркивая свою индивидуальность и величие всеми жестами.

Рядом с ней, в таком же кресле, сидела ее дочь. Она выглядела как полная противоположность матери, хотя в их чертах лица угадывалось явное сходство. На девушке было платье из качественного джерси глубокого винного оттенка. Крой был простым, почти строгим: закрытый вырез, длинные рукава и свободная юбка, которая не мялась и позволяла чувствовать себя комфортно в долгом пути. Никаких лишних деталей, никаких броских украшений — лишь тонкий кожаный ремешок на талии и аккуратные лодочки на низком каблуке. Девушка не пыталась выглядеть бедной, ткань ее платья была дорогой, а пошив безукоризненным, но она демонстративно избегала «глянцевого» лоска. В ее образе читалась осознанная позиция: она не хотела быть манекеном, затянутым в корсеты и обремененным аксессуарами. Она придерживалась той самой «золотой середины», где элегантность встречается с функциональностью. В то время как мать олицетворяла собой застывшую моду журнальных страниц, дочь выглядела как современная молодая женщина, которая ценит стиль, но ставит собственную свободу и здравый смысл чуть выше, чем одобрение светской хроники. Впрочем, это нисколько не мешало ей заниматься тем же, что и ее мать, искоса оглядывая пассажиров и вынося свою безапелляционную оценку их вкусам и крою одежды которая находилась на них.

Мать изредка поправляла вуалетку, а дочь, отложив в сторону книгу, задумчиво смотрела на облака, чувствуя себя в своем простом платье гораздо более «настоящей», чем когда-либо в жизни. Они говорили вполголоса, не подозревая, что я понимаю каждое слово. Мой французский, первые слова которого были получены мною в домашнем общении прошлой жизни, усугублены в Морском Кадетском Корпусе и окончательно закреплены в Сорбонне, перешли вместе с моим сознанием и в эту реальность. Правда, если не считать мимолетной беседы, с каким-то французским туристом в Нью-Йоркском аэропорту, последний раз, я говорил по-французски лет тридцать назад. Но эта мимолетная беседа около часа назад, подтвердила, что язык я до сих пор знаю достаточно хорошо, а мой недавний собеседник, услышав мою речь, тут же назвал меня парижанином. Я не стал расстраивать его, сказав, что достаточно долго жил во Франции и учился в Парижском Университете, не уточняя, впрочем, что все это было в прошлой жизни.

— Посмотри на него, — произнесла девушка, едва заметно кивнув в мою сторону. — Этот пиджак… он выглядит так, будто его сшили на Сэвил-Роу, но крой какой-то, прямо сказать, нездешний. Слишком строгий для американца, не находишь?

Мать ответила что-то снисходительное, о том, что вкус, вещь редкая, и что, возможно, этот господин просто не знает, как одеваться для полета в Париж. Я едва сдержал улыбку, спрятавшись за газетой. Мой костюм был сшит в Нью-Йорке, и я считал его верхом элегантности. Не выдержав, я сложил газету и, повернувшись к ним, произнес на чистейшем парижском диалекте:

— Мадемуазель, уверяю вас, этот пиджак сейчас пересекает Атлантику, только потому, что еще не успел добраться до Лондона. И он чувствует себя весьма неловко под вашим критическим взглядом.

Девушка вспыхнула, ее глаза, цвета грозового неба, расширились от изумления. Мать на секунду замерла, а потом рассмеялась.

— По вашему выговору, такого не скажешь. — Добавила она.

— Увы, в Париже я был, будучи ребенком, а язык, как и все остальное, досталось мне от родителей. Отец, в свое время изучал философию в Сорбонне, и всегда считал французский, одним из самых поэтичных языков мира, именно на котором и следует признаваться в любви.

— Да, вы, поэт, молодой человек!

— Увы, нет. Стихосложение не мой конек…

Так началось наше знакомство, которое растянулось на все восемь часов полета. Мы говорили обо всем, причем, так вышло, что разговор в основном происходил с девушкой: о джазе в Нью-Йорке, о разочаровании в послевоенной моде и о том, как сильно она скучала по запаху свежего багета на рассвете. Когда шасси самолета, коснулись бетона в Орли, я уже знал, что не хочу, чтобы этот разговор заканчивался. Мы обменялись адресами, и следующие недели в Париже превратились в калейдоскоп из прогулок вдоль Сены, кофе в «Ле Дё Маго» и случайных прикосновений, от которых перехватывало дыхание. Это было то самое чувство, легкое, как весенний ветер, и глубокое, как сама Сена.

За эти дни мы многое узнали друг о друге, неожиданно выяснилось, что мы с нею полные тезки, она так же, как и я носит имя Александра, а ее отца звали Николаем. Правда в отличии от моей прежней семьи, она была не из дворян, а из купеческого сословия, хотя, если учитывать жизнь на Аляске, то моя семья тоже занималась и рыболовством, и промышленностью, а титул всего лишь позволял иметь собственные земли в Александровском архипелаге. Поэтому я не стал заострять на это внимания, а просто сказал, что мои ныне умершие родители были в свое время связаны с Русско-Американской Компанией, и продолжили свою деятельность в другом качестве, после того, как Аляска оказалась проданной США. Я же, хоть и родился уже в Америке, но сумел сохранить русские корни. И русский для меня так же близок и доступен, как французский или английский языки. Подобный ответ ее вполне устроил, и похоже не только ее, потому что меня достаточно добродушно принимали в доме ее матери. Все говорило о том, что наши встречи, рано или поздно закончатся у алтаря православной церкви, и честно говоря меня эта мысль посещала довольно часто.

Но жизнь вносила свои коррективы. У меня были обязательства, которые нельзя было отложить. Мой бизнес требовал личного присутствия, и через две недели мне пришлось сказать ей:

— Мне нужно уехать. В Германию.

Она смотрела на меня с легкой грустью, пытаясь понять, что может быть важнее наших встреч.

— Моя семья, всегда была связана с морем. Именно поэтому, я желая продолжить семейные традиции, хочу купить рыболовный траулер, — попытался объяснить я причину своего отъезда, чувствуя, как нелепо это звучит в романтическом Париже.

— Траулер? — она улыбнулась, и в ее глазах промелькнула искра. — Ты будешь ловить рыбу в Северном море, пока я буду ждать тебя здесь?

— Я вернусь, — ответил я, целуя ее руку. — И этот траулер станет нашим билетом в любое место, куда мы захотим отправиться. А иметь траулер и ловить рыбу, это несколько разные понятия. А вообще, я бы предпочел скорее теплые моря, если конечно ты не будешь против этого.

— Ты делаешь мне предложение? — Александра чуть склонила голову набок и подняла на меня свой взгляд.

— Только об этом и мечтаю. Но, прежде чем, произнести эти слова, хотелось бы заложить прочную основу, будущих отношений, думаю купленное судно, и налаженное дело, станет неплохой основой, для нашей семьи, если конечно ты дашь мне свое согласие.

— Я, подумаю…

Я уезжал в серый, деловой Гамбург, но все мои мысли оставались в Париже, где в квартире на Севастопольском бульваре меня ждала девушка, которая когда-то так неосторожно раскритиковала мой пиджак. Но жизнь диктовала свои условия. Мои дела требовали присутствия в Гамбурге. Поезд тронулся, увозя меня в сторону Германии, но мои мысли остались там, в Париже, с девушкой, которая с первого взгляда научила меня, что даже самый крепкий траулер, ничто по сравнению с тем, что зарождается в сердце. Ночью, уснув под стук колес в международном вагоне поезда увидел сон, который заставил ненадолго окунуться меня, в первую жизнь. В нем я вновь пережил встречу с первой супругой, произошедшую еще в армии. Вспомнились письма, которые я отправлял ей почти каждый день, и мимолетные встречи в увольнениях, прогулки по городу, или время, проведенное в квартире ее родителей. Последовавшее за всем этим предложение руки и сердца, переезд в Ташкент. А под самое утро, измена жены, и то, как она была поймана на месте «преступления».

К утру я приехал в Гамбург, заселился в отель, долго не мог найти себе места, вспоминая яркие ночные видения. Обычные сны забываются, стоит только открыть глаза, этот же сон, сопровождал меня, в течении всего дня, незримо присутствуя в моем сознании, чем бы я не занимался. Поэтому пришлось на время отложить все намеченные дела, и попытаться, как-то успокоиться. Следующая ночь в отеле привнесла что-то похожее. Передо мною вдруг промелькнули некоторые разговоры, касающиеся моей супруги, ее беседа со мной, перед самой демобилизацией. И некоторые оговорки, на которые тогда я просто не обратил внимания, а сейчас эти слова, неожиданно обрели ярко выраженный смысл, говорящий явно не в пользу Татьяны. Утром я проснулся разбитый донельзя, и хотя старался отринуть подобные мысли, погрузившись в работу, они приходили снова и снова. Вторая ночь в Гамбурге, и все тот же сон, заставили меня вскочить с ложа, выпить стакан местного шнапса, и долго стоять у приоткрытого окна, несущего в номер холод и сырость протекающей через город реки Эльбы. Успокоившись, я наконец уснул, и тут же увидел свою тетушку Ольгу Борисовну, ее сватовство моей будущей супруги, и тот доклад, от которого я тогда всеми силами отмахивался, но был вынужден выслушать от начала и до конца. В нем, моя любимая тетушка, заменившая мне когда-то мать, подробно рассказала о семье будущей супруги, которую на выбрала мне в жены, обо всем, что эта семья имеет в наличии и приданом, которое вольется в средства моей семьи после бракосочетания. Все эти сны явно намекали на то, чем я должен озаботиться в самое ближайшее время, чтобы после не кусать локти, когда обратной дороги уже не окажется.

Как и в прошлой жизни, вначале я попытался отринуть все эти мысли в сторону. Та, первая встреча в самолете, казалось решает все вопросы, и удаляет сомнения. Безукоризненные манеры, дорогая одежда от куютюрье, какие еще требуются доказательства состоятельности. Вспомнил, встречи, прогулки при луне, прогулки по Монмартру, разговоры со своей возлюбленной, все говорило о чистой незамутненной любви, и мне хотелось отбросить прочь все сомнения и окунуться головой в это чувство. И наверное так бы все и было, но оставив на время в стороне эти встречи, и погрузившись всеми мыслями в создание собственного корабля, я поневоле, начал осмысливать все эти встречи и разговоры с некоторой долей здоровой критики. И в некоторых словах моей подруги, вдруг обнаружил какую-то недосказанность. Что-то неуловимое, но казалось очень важное, полунамеки, взгляды, легкое прикосновение к некоторым темам, которые казалось, должны были быть совсем не интересны, молодой девушке, но тем не менее были затронуты.

Уже на следующий день, я отложил в сторону все дела, добрался до одного из Детективных агентств, которые занимались щекотливыми делами подобного рода, и сделал заказ, на проведение расследования, в отношении Анны Ивановны Ильм — матери Александры, и ее дочери Александры Николаевны Тарасовой, проживающих в Париже. И честно говоря, то напряжение, которое давило мне на нервы все это время, почти сразу же отпустило меня, и я смог спокойно продолжить заниматься проектом моего будущего траулера, уже более осознанно вчитываясь в предоставленные мне бумаги, и обсуждая оборудование, которое будет установлено на корабль.

Дни в Гамбурге пролетали в вихре работы и переговоров, и хотя по моей просьбе и было задействовано детективное агентство, но даже это не могло полностью заглушить голос, что звучал в моей душе — голос Александры, Саши, Сашеньки, как я мысленно называл ее имя, в своем сознании. В шуме верфей и запахе смолы я искал ее образ, ловил в памяти каждую улыбку, каждый взгляд, словно они были якорями, удерживающими меня от полного погружения в рутину. Корабль медленно обретал форму, его стальной корпус становился все более реальным, но сердце мое оставалось в Париже, на берегах Сены, где мы впервые встретились.

Письма, которыми мы обменивались, были как мосты через расстояния и время. Ее слова, легкие, как весенний ветерок, приносили мне утешение и надежду. Она писала о своих прогулках по бульвару, о новых книгах, которые читала, и о том, как каждый день училась видеть мир иначе, благодаря нашему знакомству. Я же рассказывал о прогрессе на верфи, о том, как каждая деталь траулера, от рулевого управления до кают, создавалась с мыслью о том, что однажды мы вместе отправимся в плавание.

Время шло, и вот настал день, когда корабль был практически готов. Оставалось совсем немного, и мое присутствие на верфи уже не было столь необходимым. Его блестящий корпус отражал серое небо Гамбурга, словно обещая новую жизнь и новые горизонты. Я стоял на палубе, ощущая под ногами вибрацию мощных двигателей, и в душе, трепет ожидания. Этот траулер был не просто судном, он был символом моего стремления к свободе, к тому, что лежало за пределами привычного мира. Письмо от Саши пришло в тот же день. Ее почерк казался особенно нежным, словно она пыталась вложить в каждую строчку частичку своего тепла. Она писала, что ждет меня в Париже, что мечтает о том дне, когда мы вместе отправимся в плавание, оставив позади суету и шум больших городов.

И вдруг пятого мая 1957 года, в номере моего отеля раздался телефонный звонок, и на другом конце провода, раздался мужской голос, который сказал, что может посвятить меня во все нюансы порученного ему дела. Я тут же сорвался со своего места, перенеся на другой день, все запланированные ранее дела, и отправился в контору агентства. И услышанное здесь, повергло меня в шок. Я уже готов был обвинить детективов в предвзятости, фальсификации данных, или чем-то еще, но каждое слово человека, беседующего со мной было подтверждено или оригиналами, или заверенными нотариусом копиями документов, вырезками из газет, с указанием конкретной даты заметки, стенографиями бесед с конкретными людьми и некоторыми фотографиями. И все это говорило далеко не в пользу моей невесты и ее матери.

Неожиданно выяснилось, что Ильм, не девичья фамилия матери, а фамилия мужа, отца Александры. И что фамилия Тарасова, которую носила Саша, на самом деле ее фамилия от первого брака, о котором не было произнесено ни слова, за все время нашего знакомства. Правда он был официально признан не состоявшимся, из-за гибели супруга в автомобильной аварии, но почему в таком случае моя невеста носила его имя, было не понятно. Впрочем, разъяснение было получено. Оказалось, что последнее судебное решение, касающееся возможного наследства со стороны несостоявшегося супруга, было вынесено совсем недавно, и далеко не в пользу Александры Николаевны, и девушка просто не успела вернуть свою прежнюю фамилию.

Когда-то семья Ильм, занимала довольно высокое место в купеческой иерархии. Фридрих Петрович Ильм отец Николая Фридриховича, родителя моей невесты слыл довольно состоятельным купцом-миллионщиком из Петербурга. Предчувствуя будущие потрясения России, еще в 1905 году, сразу после Первой Русской революции, вывел свои капиталы за границу, и смог сохранить свое состояние, позже переданное сыну. Сам Николай Фридрихович, встав на место отца, занимался торговлей пушниной, имел доли в промышленных производствах США, Италии и Французской республики. В его распоряжении имелось несколько пароходов, занимающихся перевозкой товаров через Атлантику. Имел недвижимость не только в Париже, но и на Лазурном берегу Франции, в Афинах и Нью-Йорке. Одним словом, живи и радуйся.

Вторую мировую войну, семья пережила, находясь в эмиграции в США. Но почти сразу после ее окончания, вернулась во Францию. И хотя из-за боевых действий понесла некоторые убытки, довольно скоро начала возвращать свое прежнее положение, уверенно двигаясь вверх, если бы не нелепая смерть Николая Фридриховича Ильма, случившаяся из-за взрыва парового котла, во время инспекции одного из принадлежащих ему производств. С этого дня, все пошло наперекосяк. Его супруга и дочь, никогда не вникали в то, что касалось работы их мужа и отца, и привыкли жить на широкую ногу, обращая внимание скорее на моду, приемы, балы и рауты. И разумеется все, что наживалось в течении нескольких поколений, было спущено за какие-то десять лет.

Сейчас состояние семьи Ильм, имело уже отрицательный баланс. От былого величия семейной Империи осталось совсем немного. В их распоряжении имелось две квартиры, одну из которых на Севастопольском бульваре занимала моя невеста, другую неподалеку от оперного театра Гарнье, на бульваре Капуцинов — ее мать. Кроме того, в распоряжении матери имелась сорокапроцентная доля, в довольно популярном ресторане русской кухни «Ше Микей», и два пакета акций автозавода «Рено» по двенадцать процентов каждый. При этом сами акции были оформлены так, что продажа их другому лицу была невозможна. Это был своего рода «майорат», оставленный главой семейства. Хотя и здесь был найден выход из положения. Акции хоть и продолжали числиться за Александрой Николаевной и ее матерью, но их доход был заложен на пять лет вперед. И до 1962 года, вряд ли могли быть возвращены, из-за отсутствия средств, на их счетах.

Выяснилось, что я познакомился с этой семьей в тот момент, когда они возвращались из Нью-Йорка, где продали принадлежащую им недвижимость, причем большая часть полученных средств, тут же ушла, на покрытие текущих долгов.

— Сейчас за семьей Ильм числится задолженность в размере девяноста восьми миллионов семисот сорока тысяч франков, что с учетом инфляции и нынешнего курса составляет примерно двести тысяч долларов США. И согласно последнему решению Кассационного суда четвертой республики, если до конца года, этот долг не будет погашен, семью ждут не самые лучшие перспективы. Недвижимость, принадлежащая семье в Париже, и доля в вышеуказанном ресторане, покрывают едва ли пятую часть общего долга. Одним словом, они банкроты, без каких-либо надежд на будущее.

Меня добило заключение от известного госпиталя «Сальпетриер» — одной из старейших и крупнейших больниц Парижа, в котором говорилось о том, что моя будущая супруга физически неспособна иметь детей, в следствии травмы, полученной из-за падения с балкона второго этажа в шестнадцатилетнем возрасте.

Оплатив работу детектива, и забрав все приготовленные для меня документы, я покинул контору, и после долгого времени сидел в номере отеля, думая о своем будущем. И честно говоря, не находил в нем места для Александры. Все предоставленные мне бумаги, говорили скорее о том, что семья ищет все возможные пути, только чтобы выбраться из долговой ямы. Это подтверждалось еще и бумагой, где говорилось о недавно, буквально около полугода назад, расторгнутой помолвкой, между Александрой Тарасовой и Франсуа Эстеном Грифф, племянником Теодора Антуана Эмиля Грифф — французского модельера и дизайнера модной одежды, а также костюмов для театра и кино, которая должна была состояться буквально через две недели после гибели супруга моей невесты. О какой любви можно было вести речь, если девушка, готова на все, чтобы сохранить свое текушее положение и расплатиться с долгами, не обращая внимание на то, как на это посмотрят в обществе. Сомнения, в искренности ее чувств по отношению ко мне, все более превращались в уверенность тонкого рассчета.

Решив быть до конца честным перед девушкой, которую любил и хотел, чтобы она стала моей женой, я набрал ее номер и услышав в телефонной трубке ее голос, задал один единственный вопрос:

— Почему ты не сказала мне о долге, который висит над твоей семьей?

Честно говоря, я ожидал всего, что угодно, но только не того, что услышал. Во ответ на меня посыпалась площадная брань, и обвинения в корыстности моих побуждений в ее отношении. Ее слова, звучавшие в трубке телефона, спустили меня с небес на землю. По всему выходило, что Александре, совершенно не нужен был я, нужны были только средства, которыми я располагаю, и которые пойдут на уплату ее долгов. А после… у меня перед глазами вдруг «во всей красе» появилась картина автомобильной аварии, что произошла с ее супругом, которая вполне могла случиться и со мной, в недалеком будущем. Когда вдруг станет ясно, что большего от меня взять невозможно.

Я молча положил трубку и следующие несколько дней не находил себе места, пытаясь понять, как можно существовать с такими мыслями о будущем, как моя несостоявшаяся супруга.

Через неделю, со мной связались представители верфи, и доложили об окончании постройки судна. К этому времени, через Морское кадровое агентство, уже была нанята команда, предназначавшаяся для работы рыболовного-морозильного траулера, и после подписания всех необходимых документов, судно вышло в море.

Э17

Построенное судно казалось самым современным на данный момент. Дизельный двигатель производства британской компании «Mirrlees», мощностью одна тысяча сто лошадиных сил, обеспечивал тринадцать узлов крейсерской скорости судна с автономностью в тридцать шесть суток. Установленное на судне оборудование было способно выдавать более полутора тысяч банок консервированной рыбы, нескольких сортов, в течении восьми часов, пяти тонн рыбной муки в сутки, и до ста двадцати тонн жира из печени. Рефрижераторные трюмы вмещали до пятисот кубометров замороженной продукции, и примерно столько же сухой муки, консервов и рыбьего жира.

Команда судна состояла из сорока четырех человек, из которых тридцать из которых занимались ловом и переработкой рыбы, остальные составляли команду корабля, во главе в капитаном-директором. Функции главы плавучего завода, сразу же были переданы в руки опытного человека. Я же выступал в качестве владельца судна, изредка вставая к его штурвалу, только ради того, чтобы не забыть полученные навыки.

На время этого перехода, его двухкомнатные апартаменты, были заняты мною, он же пока делил свою временную каюту со старшим помощником. И насколько я понял, никакой обиды в этом вопросе у него не было. Что в общем-то было немудрено, учитывая то, какой оклад ему был обещан за службу на моем корабле.

Я же скорее наблюдал за жизнью на корабле, пытаясь вникнуть во все тонкости этого дела, и сравнивая его с тем, которым занимался в своей прошлой жизни. Мое судно попутно осуществляя лов рыбы, пересекло Атлантику, и спустя двадцать семь суток, зашло в воды Бразилии войдя в залив Гуанабара, пришвартовавшись у пристани Рио-де-Жанейро. Ближайшие трое суток, пока корабль освобождался от готовой продукции, и загружал запасы для следующего перехода, я осматривал достопримечательности столицы Бразилии, отдыхал на ее пляжах. Не забыл посетить и статую Христа-Искупителя, расположенную на вершине горы Корковаду в Рио-де-Жанейро. На вершину ведёт электрифицированная железная дорога, с курсирующим по ней миниатюрным поездом. Она была построена инженерами Перейрой Пассосом и Терсейрой Соарешем задолго до возведения статуи еще в 1882 году и впоследствии сыграла важную роль в сооружении монумента: по ней наверх доставлялись строительные материалы. От конечного пункта рельсового пути к подножию статуи устроена извилистая лестница из двухсот двадцати ступеней, а в толще мраморного цоколя статуи находится маленькая часовня.

Через три дня, наше судно вновь вышло в море, и вновь пересекло Атлантику, направляясь в сторону Кейптауна, где по договору, составленному еще в Рио-де-Жанейро, мы должны были сдать очередной улов. Здесь, мы простояли всего чуть больше суток, хотя и успели посмотреть грандиозное представление в театре под открытым небом в Мейнардвилл-парке, который известен своими ежегодными представлениями пьес Шекспира. Театр вмещает в себя до семисот человек зрителей, а подмостками театральной сцены, является сам парк. В этот раз здесь показывали пьесу: «Сон в летнюю ночь» рассказывающую о будущей свадьбе герцога Афинского Тесея и царицы амазонок Ипполиты. Пьеса состоит из пяти актов, в каждом из которых развиваются интриги связанные с героями пьесы. В итоге все заканчивается свадьбой. Представление мне очень понравилось. Ничего подобного раньше нигде не видел, одно то, что сценой является весь парк, выводило пьесу, на совершенно новый уровень.

Дальше, наш маршрут шел в сторону индийского океана. Еще находясь на службе во флоте, читал статью о том, что компании, занимающиеся рыболовством, почему-то не особенно жалуют Индийский океан. А ведь здесь «непаханое поле» рыбы, да и на побережье Африки, Индии и Австралии, достаточно много мест, где с огромным удовольствием примут готовую продукцию с рыбоперерабатывающих судов. Одним словом, я решил попробовать, стоит ли действительно заниматься этим здесь, или же лучше вернуться в Атлантику. Для временной базы своего судна, выбрал французский остров Реюньон. Еще когда находился в Париже, постарался прикинуть все за и против такого выбора. И стоило только заикнуться об этом, как мне тут же предложили постоянное место в грузовом порту, с большой скидкой за стоянку судов, и минимальные налоги, если я вдруг решу организовать рыболовную компанию на острове.

За что такое отношение? А все достаточно просто. На острове сейчас проживает около восьмисот тысяч человек, а вся экономика строится в основном на выращивании сахарного тростника и его переработке. Имеется один заводик для производства рома, все из того же тростника, и зачатки в обслуживании туристов. Хотя вокруг острова находится океан, но рыболовство практически не развито, местное население пользуется продукцией заходящих в порт судов других стран, и небольшой рыболовной артели, которая работает в прибрежных водах острова. Поэтому появление даже одного судна уже дает огромный плюс к развитию колонии. Это и свежая и мороженная рыба, консервы, рыбная мука, для кормов, рыбий жир, для производства лекарств, а главное рабочие места. Ведь, какой смысл, мне нанимать людей на завод откуда-то еще, когда на острове полно рабочих рук, готовых трудиться за гораздо меньшие деньги, чем скажем команда, нанятая в Германии.

Одним словом, я высадился на Реюньоне, в городке Сен-Поль, бывшей столицы Реюньона, и решил разузнать соответствуют ли предложение данное в метрополии, местным реалиям. Заодно и посмотреть, насколько выгодно заниматься здесь рыболовством. А то, обещают много, а как доходит до дела, получается несколько иначе. И пока мое судно отправилось в очередной рейс, решил около месяца пожить на острове, и все как следует разузнать.

Снял дом, в предгорьях неподалеку от парка Ростон, на окраинах Сен-Поля. Причем хозяин дома, который сдавал мне его в ареду, готов был поклясться на Библии, что его дом построен на фундаменте здания в котором когда-то жил известный в этих местах пират. А подвалы, в которых уже его родители держали местное вино, были построены именно в то время. Честно говоря, мне это было совершенно все-рано, но увидев, как этот мужчина рекламирует свой дом, пытаясь заполучить арендатора, согласился с его предложением, и а общем-то не пожалел об этом.

Затем в местной компании, я арендовал автомобиль марки «Рено» и нанес несколько визитов в местные органы власти. И честно говоря, разница между предложениями, полученными в Париже, и местными условиями оказалась в общем-то небольшой. Местами, даже с некоторым плюсом, к моей выгоде. Не меньший плюс получался еще и из-за того, что буквально в тысяче километрах от острова, находились Сейшельские острова, которые тоже предоставляли свободную экономическую зону. То есть вполне можно было, зарегистрировать компанию именно там, и получить дополнительные налоговые льготы, да и просто перевести свои деньги сюда, чтобы не связываться с банком через полмира. Все складывалось вроде бы неплохо. Оставалось только дождаться своего судна, и узнать мнение капитана. А дальше принимать решение.

Это произошло в середине августа, примерно через полмесяца после того, как я временно поселился на острове, и ожидал прибытия своего корабля. В доме, который я снимал, имелся большой винный подвал, несмотря на то, что там находилось несколько довольно больших бочек, в данный момент они были пустыми. Как объяснил мне хозяин дома, производством вина, занимались его родители. Но лет тридцать назад, циклон обрушившийся на остров, нанес огромный вред виноградникам, восстановление которых, требовало огромных затрат, а денег на это как всегда не хватало. В итоге, было принято решение, переключиться на выращивание сахарного тростника — единственной культуре успешно противостоящей частым циклонам и ураганам, происходящим в этой части Индийского океана. Имеющееся вино было распродано, а бочки оказались никому не нужны, и так и остались в подвалах дома. Сейчас, помимо пустых бочек, здесь находились некоторые продуктовые запасы в виде кругов копченой колбасы, сыра, пары ящиков вина, местного разлива, и прочих продуктов, которые желательно держать в прохладе, предназначенных для повседневного употребления.

Спустившись в подвал, я включил освещение, и набрал из имеющихся здесь продуктов, кое-что для легкого вечернего перекуса. И когда, собирался уже подняться по лестнице вверх, как нечаянно споткнулся о выступающий из пола камень, и растянулся во весь рост, на полу подвала. Бутылка вина при этом чудом осталась целой, хотя и закатилась под лестницу. Собрав разбросанные по полу продукты протиснулся в узкий проем между лестницей и стеной и опершись ладонью о стену, потянулся за бутылкой. В этот момент, кирпич в который я уперся правой ладонью вдруг провернулся вокруг себя, и за ним обнаружилось ниша, в которой находился древний ларец, опутанный паутиной до такой степени, что казалось над этим старались все пауки острова. Сам ларец, был небольшого размера, наверное с тот же кирпичь, что закрывал нишу, в которой он стоял, но от него несло такой древностью, что притягивала мой взгляд, заставив забыть обо всем.

Разумеется, бутылка, лежащая в дальнем углу под лестницей, была тут же забыта. Я выдвинулся обратно, подхватил стоящую у стены метелку, и слегка обмел ларец, освобождая его от паутины и пыли, а затем вытащил его из ниши. Поставив ларец на ступеньку лестницы, дотянулся до стены, и толкнул провернувшийся кирпич, который тут же встал на свое место. Затем подхватив ящичек, выбрался из подвала, и пройдя на кухню, поставил его на стол. Слегка смочив и выжав какую-тог тряпку, протер сундучок от пыли, и внимательно его рассмотрел. Ларчик, после того как я протер его влажной тряпкой, уже не казался чем-то обыденным. Судя по покрывающей его инкрустации, это были именно золотые узоры, которые даже не потускнели от долгого хранения в стене погреба, а кое-где похоже изображая собой бутоны цветов, и какие-то плоды, усыпающие золотые ветви инкрустации, выглядывали и разноцветные камешки, сделанные явно не из гальки, валяющейся под ногами. Все говорило за то, что ларец, сам по себе представляет определенную ценность, и скорее всего стоит очень дорого.

Я попытался приоткрыть крышку, но увы в здесь имелся какой-то встроенный замок, а ломать столь чудесную вещь, было глупо. Повертев его перед глазами, и понажимав на разные выступы, я в итоге, все-таки, умел открыть ларец, догадавшись подковырнуть кончиком лезвия планку на передней части ларца, и сдвинув ее в сторону. Лежащие внутри драгоценности поразил меня до самой глубины души. В ларце находилось множество драгоценных камней, как ограненных, так и просто диких, без какой-либо огранки. Подняв несколько из них, и рассматривая их в лучах вечернего солнца, заметил на некоторых гранях, даже не царапины, а скорее какие-то следы, говорящие скорее о том, что все эти камни, были извлечены из оправ, которые были сочтены ненужными, и возможно были отправлены в переплавку, а вот сами драгоценные камешки были собраны именно здесь. По самым скромным прикидкам, находящиеся здесь камни тянули не на один миллион.

Погрузившись пальцами в ларец с камнями, я слегка поворошил их пропуская между пальцами, и неожиданно для себя, нащупал под слоем камней, какое-то изделие. Ухватив его пальцами, осторожно приподнял, и извлек из коробки, прятавшийся под слоем драгоценных камней, массивный золотой браслет, украшенный зелеными камнями, без какой-либо огранки, говорящими за то, что браслет был сделан задолго до того, как на камни начали наносить это самую огранку. Поверх него, и по внутренней стороне, шла замысловатая арабская вязи, скорее всего цитирующая какое-то изречение из Корана, а по краю, проходили замысловато выгравированные цепочки, окаймляющие края браслета. Сам браслет, был довольно широк, и весил по меньшей мере грамм двести, а то и больше. И один он, учитывая его древность, как мне кажется, стоил столько же сколько и остальное содержимое шкатулки.

Разглядывая его, неожиданно отвлекся, на какой-то посторонний звук донесшийся из-за открытого окна, и нечаянно нажал на два выступающих камешка, расположенных на противоположных сторонах браслета, и тот, тотчас раскрылся на две части разошедшись на скрытой внутри браслета миниатюрной петле. С одной стороны, ничего удивительного в этом не было. Раскрыв браслет, проще надеть его на запястье, не пытаясь провести через его через кисть руки. С другой, браслет оказался пустотелым, и сейчас в его полости я увидел какой-то желтовато-белый предмет похожий на записку, заложенную во внутреннюю полость браслета.

Мне тут же захотелось извлечь бумагу на свет, и посмотреть, что это такое. Я положив браслет в ларец, перешел к письменному столу в соседней комнате, и включив настольную лампу, внимательно рассмотрел, что же это такое. В столешнице обнаружилась канцелярская скрепка, разогнув которую, мне удалось осторожно извлечь из внутренней полости браслета, тонкий слегка желтоватый лист папиросной бумаги. Бумага слегка пожелтела, разворачивая записку чуть было не разорвал ее, из-за долгого нахождения в таком положении бумага местами слиплась, а местами начинала буквально крошиться из-за неосторожного движения. Похоже из-за долгого нахождения там, бумага пересохла, и готова была рассыпаться на части. Чернила, которыми она была написана, местами выцвели, в одном месте слегка размазались, из-за возможно попавшей влаги, но почерк всё еще читался — размашистый, нервный, с сильным нажимом. Письмо было написано на старом французском, но тем не менее вполне нормально воспринималось мною:

'Если ты читаешь это письмо, Габриэль, значит тебе повезло разобраться с одним из моих тайников, ты сумел разгадать его тайну и вскрыть браслет. Не думаю, что это было так уж и просто. Хотя если с момента его создания, прошло достаточно много времени, вполне возможно, что используемые мною вещества, для укрепления замка, потеряли свою прочность. Хотя Лауренсио, мой домашний алхимик гарантировал как минимум лет двадцать на то, что камни, запирающие замок браслета, выдержат любые нагрузки. А ларец, в котором все это находится тебе был знаком и раньше. Значит либо прошло гораздо больше времени, либо мои уроки тебе, не прошли даром. Хотя разумеется, удача, приветствует сильных. И тебе повезло. Надеюсь, ты не сломал сам замок — он стоил целого состояния, как, впрочем, и всё, что я когда-то имел. Ну и как премия, от старого моряка, тебе достанется кое-что ценное, от меня. И это далеко не та мелочь, что находится в ларце. Ты прекрасно знаешь, что я всегда относился к тебе, как к собственному сыну, и ни в чем не отказывал.

Увы, далеко не все мечты сбываются, и теперь, я, пишу это, сидя в тени пальм на берегу острова, который по праву считал своим, хотя последнее время, моя власть, простирающаяся по обе стороны острова, утекает, как этот белый песок сквозь пальцы моей руки. Кто тому виной, я или те, кто пришел властью Людовика XV на мое место, судить сложно, однако, одно то что на Иль-Бурбон, сейчас хозяйничают ставленники «Возлюбленного» говорит о многом. И сейчас эта свора голодных псов ищет меня, по всему острову, и возможно даже наткнутся на меня, но они никогда не догадаются, где именно я спрятал, то что принадлежит только мне, и возможно будет моим последним даром для тебя.

На южном побережье, там, где скалы похожи на сломанные зубы великана, есть пещера. Вход в нее скрыт краем водопада дю Трамбле, и найти его практически невозможно, если не знать основной приметы — камня, напоминающего раскрытую пасть волка и того, что, нужно находясь с правой стороны той морды, смотреть на средний не обломанный клык великана, именно на закате солнца, тогда тень, падающая от него, укажет тебе на место, где находится вход. Не зная этого, ни за что не догадаешься, как можно попасть в систему гротов, начинающихся от линии прибоя, и заканчивающихся в глубине горы. Внутри, в самом дальнем гроте, где вода всегда холодная, как лед, есть выступ. Я спрятал всё там, в расщелине за камнем, который напоминает искаженное мукой лицо висельника, если поднести свет к нижнему краю овала. Легкая лодочка, похожая на пирогу, что изготавливал когда-то мастер Бишоп, поможет тебе спокойно добраться до дальних гротов, не замочив ног, и выбраться обратно. Не думаю, что на это тебе потребуется несколько заходов. Груз находящийся там весьма компактный, хотя и очень дорогой. Того что там находится хватит, чтобы купить себе новую жизнь или окончательно погубить старую.

Очень скоро, меня, или одного из тех, кто очень похож на меня, ждет очень неожиданный сюрприз. Я не вернусь за этим, если все пойдет так как задумывалось, мне хватит и того что у меня есть в других местах. А если нет… для разговора с богом, ничего не нужно, там принимают всех, не требуя платы за вход. Поэтому пусть этот тайник станет твоим проклятием или твоим спасением. Мой тебе совет, Габриэль, бросай все и отправляйся в старушку Европу, как бы то ни было, а твое происхождение, и то, что ты найдешь в гроте, дадут тебе возможность жить, не считая каждый ливр. И не только тебе, но и твоим потомкам. Впрочем, это решать тебе.

А на то послание, что найдут в моих личных покоях, не обращай внимания. То просто шутка старого моряка, призванная сбить с толку, и заставить ломать головы всех моих недругов.

Пока же хочу сказать, не доверяй тем, кто будет спрашивать о браслете, и не ищи меня.

Барон Оливье Ле Вассёр, сеньор де ля Бюз, де Летр. Третье июля 1730 года. Иль-Бурбон, Сен-Поль'.

Судя по всему, это письмо было написано знаменитым пиратом французского происхождения. Вначале своей карьеры он совершал рейды в Атлантическом океане, пока власти Великобритании и Франции не решили положить конец пиратству в Карибском море. Это привело к перемещению пиратов в другие края.

Левассер переместился в Индийский океан, где начал промышлять совместно с капитаном Инглэндом, а затем со сместившим его капитаном Тэйлором, командовавшим фрегатом «Ла Дефанс». 4 апреля 1721 года они отправились в плавание к Мадагаскару, встретив по пути португальское судно «Ла Вьерж дю Кап». Парусник стоял в гавани Сан-Дени острова Иль-Бурбон, на ремонте после сильного шторма. Без особых усилий пиратам удалось завладеть сокровищами. Следующие почти десять лет, пираты обосновавшиеся в этом районе не пропускали ни единого корабля, появляющегося в Индийском океане, нападая на них, и забирая перевозимые ими грузы.

Летом 1730 года, стараниями объединенного флота Великобритании и Франции, он был пойман, приговорен к смерти и повешен в городе Сен-Поль на острове Иль-Бурбон. Существует легенда о том, что восходя на эшафот, он на мгновение остановился, а затем бросил в толпу окружающую эшафот свиток, выкрикнув, что в нем зашифровано место, где спрятаны все награбленные им сокровища.

— Пусть тот, кто сможет разгадать загадку, заберет их себе! — Выкрикнул он в толпу.

Я несколько раз перечитал это послание, потом вновь обратил свое внимание на браслет. Камни, которые я случайно сдавил, действительно довольно туго ходили в своих пазах, и это говорило о том, что когда-то они были вдобавок ко всему, еще и чем-то приклеены к своему посадочному месту. Так что мне просто повезло, или не повезло, учитывая то, что в письме, явно указано на то, что оставленные где-то там ценности, могут быть спасением или проклятием. А это говорит скорее о том, что мало, добраться до нужного места, как бы там меня не ждала очередная ловушка, оставленная хитроумным пиратом. А эта записка, всего лишь попытка кого-то заманить. Хотя обращение в ней к некоему Габриэлю, говорит скорее за то, что это своего рода завещание. Причем, автор был уверен в том, что браслет так или иначе окажется в руках этого человека, или уже находится в его владении, правда о секрете, который этот браслет скрывает, Габриэлю, ничего не известно. И судя, по найденному письму, тайна этого браслета, так и осталась неразгаданной. Что же, значит разгадывать ее предстоит мне. И это будет не плохим приключением.

Эпилог

Островом Иль-Бурбон, оказался Реюньон, который носил это название в семнадцатом веке. Вообще этому острову везло с названиями. После Великой французской революции Национальный конвент двадцать третьего марта 1793 года, принял решение переименовать Иль-Бурбон, в Реюньон, чтобы убрать связь со старым режимом. «La Réunion» на французском языке обычно означает «собрание» или «ассамблея». В XIX веке остров снова сменил название: в 1806 году, во времена Первой империи, генерал Декан назвал его Île Bonaparte, в честь Наполеона, а в 1810 году он снова стал называться Бурбон. В конце концов, после падения Июльской монархии он был переименован в Реюньон декретом временного правительства от седьмого марта 1848 года, и до сего дня, название, пока не менялось.

Водопад, дю Трамбле, находился на южном побережье острова, поэтому уже на следующее утро, я надев походную одежду, взял с собой кое какие инструменты, легкий надувной плотик, и сев в автомобиль отправился к нужному месту. Дорога огибает остров по всему побережью, и потому можно отправиться до нужного места хоть по восточной, хоть по западной магистрали. Правда восточная хоть и немного короче, но проходит через Сен-Дени — столичный город острова. Поэтому чтобы лишний раз не привлекать к себе внимания, поехал в другую сторону. По этой дороге расстояние оказалось чуть больше ста километров из ста девяноста девяти километров периметра острова.

В прошлом году, в угоду назначения нового губернатора, трассу заасфальтировали, и сейчас ехать по ней было одним удовольствием. Преодолев да два часа нужное расстояние, я оказался на южном берегу острова возле поселка Дю Трамбле. Времена меняются, и то место где раньше был только водопад, сейчас оказалось небольшим поселком на десяток домов. И хотя водопад остался на месте, но не камня напоминающего волчью пасть, ни клыков великана обнаружить не удалось. Пристроившийся возле меня местный парнишка, отогнать которого от себя, не было никакой возможности, назойливо рассказывал мне о местных достопримечательностях, и явно напрашивался на несколько франков премии. Когда же я мпросил его о скалах, напоминающих зубы великана, он на мгновенье задумался, а затем помотал головой из стороны в сторону и сказал, что ничего подобного здесь не имеется.

— А, может ты слышал о каком-нибудь гроте возле этого водопада? — поинтересовался я.

— Нет здесь никаких гротов. Хотя отец рассказывал о довольно большой пещере на дальнем конце водопада, но сейчас там ничего нет. В 1951 году, произошло самое мощное извержение вулкана Питон-де-ла-Фурнез. — Парень махнул рукой в сторону горы, располагающейся позади нас. — И от края поселка на восемь километров дальше по берегу, все было залито кипящей лавой. Поселок тут же эвакуировали на север, а когда через месяц мы вернулись назад, здесь все сильно изменилось.

Я дал парню десять франков, чтобы тот наконец отстал от меня. Но это мало помогло. Он хоть и молчал всю дорогу, пока я добирался до края водопада, но все равно плелся за мой как хвост. Впрочем, его присутствие все равно не изменило результатов поиска. Никакой пещеры, как и других примет, указанных в письме, найденном в браслете, я так и не обнаружил. Тем не менее, прошелся под всем водопадом, старательно вглядываясь в скалы, за потоком воды, но так ничего и не нашел.

Я приезжал сюда еще пару раз, бросая машину километра за три до поселка, спускаясь пешком до самого берега, и исследуя водопад и прилегающие к нему скалы, вновь уже без свидетелей. Но толку от того не было никакого. Что поделать, как выяснилось в местной библиотеке, Питон-де-ла-Фурнез — один из самых активных вулканов планеты, расположенный на острове Реюньон в Индийском океане. С семнадцатого века зафиксировано более ста пятидесяти его извержений. Даже если в его недрах и скрывается какой-то клад, добраться до него, не представляется возможным. Тем более, что в письме говорится о системе гротов, а уж если завалило вход, то что творится внутри горы, сложно даже представить. Впрочем, хотя и немного жаль, но мне хватит и тех драгоценностей, что я обнаружил в ларце.

К началу сентября, к острову причалило мое судно. И судя по настроению капитана, улов хоть и имел место, но был не настолько богатым, чтобы уходить из Атлантики, какие бы выгоды тебе не сулили. Вдобавок ко всему, команда нанималась мною в Германии, и большая ее часть, после трехмесячного плавания желала скорого возвращения на родину.

— «Почему бы и нет», — подумал я. — «По большому счету, старушка Европа, ничем не хуже тех же США или любой другой страны. А обосновавшись в той же Франции, я вполне смогу когда-нибудь, прокатиться и до Советского Союза. Тем более, что с воцарением Брежнева, ожидается потепление отношений между СССР и Французской республикой, и до этого момента, осталось не так уж и много времени».

Мой корабль, нашел пристань в Гавре, как собственно и я, вначале снимая квартиру, а чуть позже приобретя дом. Год спустя, заказал очередное судно на той же верфи, и довольно скоро оно вышло в море. Моя компания стабильно приносила доход, и я уверенно смотрел в будущее. В начале шестидесятых, случайное знакомство на Елисейских полях привело к тому, что я вскоре оказался женат. Аня, как и моя предыдущая пассия, тоже оказалась русского происхождения, правда не из богатой купеческой семьи, как Александра, а дочерью простого русского моряка, волею судьбы, заброшенного во Францию во время Октябрьской революции в России.

Я до последнего скрывал, что у меня имеется собственная компания, поставив подругу в известность тогда, когда отступать уже было поздно. Впрочем, она достаточно быстро смирилась, со своим новым положением. Женщины вообще легко адаптируются в любой ситуации. В итоге в 1962 году, у меня родилась дочь — Лиза, в которой я души не чаял. А три года спустя, по предложению моего тестя, мы съездили на две недели в Советский Союз. Отношения к этому времени между Францией и Россией значительно потеплели, а для жены и особенно ее отца, увидеть, как изменилась Россия было верхом желания.

Правда, многого увидеть не удалось. Стоило только пересечь границу и заселиться в гостиницу, как возле нас нарисовался местный «гид», который не отходил от нас буквально ни на шаг, сопровождая в любых поездках, и прогулках по городу, музеям, выставкам и вообще везде, где только можно. И отделаться от него, не было никакой возможности. Это сильно испортило впечатление от поездки, о чем я и написал в отзыве, который попросили оставить перед отъездом во Францию. Правда, однажды, мне все же удалось отлучиться буквально на пять минут, чтобы бросить в местный почтовый ящик два конверта.

Чтобы не привлекать к ним внимания, специально выбрал совершенно разные конверты, а адреса, постарался изобразить разными почерками. Одно из писем, должно было отправиться в Якутию, поселок, находящийся неподалеку от полюса холода Хара-Тумул, для Марии Федоровны Смирновой, по настоянию которой ее супруг, отдал мне документы, ее погибшего сына. Благодаря которым, я смог добраться до Анадыри, и устроиться там на работу. Думаю, что Марк Леонтьевич, сообщил о том, что после призыва в армию, я вместе с несколькими военнослужащими пропал без вести. Надеюсь, полученное сейчас ею письмо, несколько успокоит добрую женщину. Очень надеюсь на то, что она еще жива. Тогда в далеком 1951 году ей было всего около сорока пяти. С тех пор прошло пятнадцать лет, так что судя по возрасту так и должно быть. Рассказал ей,что у меня все хорошо, послал ей фотографию своей семьи на фоне моего дома в Гавре, и написал, что сейчас нахожусь примерно в тех местах, о чем пел в некоторых песнях, находясь у нее в гостях. Думаю, намек именно ей, будет вполне понятен.

Второе письмо, было более официальным и было отправлено на Лубянскую площадь города Москвы. В тот самый Комитет Глубокого Бурения, как называли его в позднем СССР. Не думаю, что это письмо будет оставлено без внимания. В нем я подробно описал то, как во время охоты посетил остров Фэруэй Рок, что находится в акватории Берингова моря, на территории Аляски, и обнаружил там разбившийся советский вертолет, в котором находились три тела советских военнослужащих. Описал их расположение, и то, где именно находятся принадлежащие им документы. Себя я назвал случайным охотником, забредшим на остров, и не имеющим никакого отношения, к погибшим. Письмо было написано на английском языке, от имени одного из туристов, покинувшего СССР, через пару дней, после нашего приезда в Москву.

Конечно же КГБ, разберется в этом деле, и наверняка попытается найти и опросить этого человека, который ни сном не духом не знает об этом происшествии, но так или иначе, это в какой-то степени оставит меня в стороне. Тем более, что я призывался на службу, под именем Александра Смирнова. В госпитале в котором я лечился после того, как меня спасли с острова я представлялся именем Алекса Вольфа. А сейчас, я уже три года как гражданин Франции русского происхождения. И с Соединенными Штатами Америки, меня ничего не связывает.

Все складывается более чем прекрасно. Все долги и обязательства, которые были у меня перед людьми я роздал, и больше ничего не должен. У меня своя прекрасная жена, не менее красивая дочь, своя компания, десяток судов которой бороздят воды мирового океана, принося мне, и моей семье, стабильный доход, благодаря чему, я уверенно смотрю в будущее. Что еще нужно для счастливой жизни?

Конец книги. 31.08.2026 год. Воронеж.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.