Только сейчас я наконец кое-что понял про неожиданную смерть отца.

Не долги его убили и не просроченные лицензии. Виновата была вот эта стеклянная витрина с круглосуточной гарантией и горячей линией. Не смогла мастерская тягаться со столичным гигантом. И смириться с этим отец не смог.

Я кивнул сам себе и быстро зашагал дальше. Свернул в знакомый двор, заросший клёнами и крапивой.

Ремонтом тут и не пахло, скорее запустением. Качели облезли до арматуры, песочница превратилась в клумбу для сорняков, нахохленные голуби обсели лавочку и посматривали на меня с подозрением.

Мастерская размещалась в полуподвале старого четырёхэтажного дома, втиснутого между панелек. Она почти не изменилась. Дед делал всё крепко, на века.

Правда, железная дверь, когда-то окрашенная в зелёный цвет, совсем облупилась и стала рыжей. Охранял её навесной замок, тяжёлый, с подтёками бурого. Давно не открывали, сразу видно. Сколько ж я тут не был?

Молодой я был, глупый. В столице учиться хотел. Ушёл из родного дома и дверью хлопнул. Бросил всё, что двумя поколениями наработано. Не подумал, что мастерская без меня не выживет.

Я поднял глаза на вывеску над дверью. Когда-то она была новенькой: благородное тёмное дерево, золочёные буквы.

Сейчас от золота остались едва заметные чешуйки, а буквы выцвели. Но читалось всё ещё хорошо: «Тихонов и сын. Ремонт артефактов».

Я достал связку ключей и вздохнул. Изо рта повалил пар. Хоть сейчас и начало октября, к вечеру слегка подморозило. Осень в Зареченске и раньше была злая.

— Ну… здравствуй, — сказал я негромко. — Принимай, что ли, блудного мастера?

Вставил ключ в замочную скважину, провернул, но… замок не поддался.

Подёргав ключ, я понял, что язычок цепляется за что-то внутри.

Поломки не было, я бы ощутил её руками, я же всё-таки мастер. Ключ и замок — это тоже своего рода артефакты. Мне приходилось такое чинить.

Но в данном конкретном случае виновата была не поломка. Сам замок не хотел признавать меня за хозяина.

Вот, значит, как? Я повертел ключ в руках. А ведь он даже не отцов, а дедов. Я помнил этот деревянный брелок с выжженным оберегом от воров. Дед его сам резал.

— Ну открывайся же, это свои! — прошептал я.

Со второй попытки, но замок всё-таки сдался. Узнал, собака такой.

Дверь подалась тяжело, нижним краем процарапав по полу. В лицо дохнуло застоявшимся пыльным воздухом. Мне показалось, что мастерская стояла заброшенной не месяцы, а долгие годы.

Я постоял на пороге, немного робея, а потом шагнул внутрь.

Пыль лежала вокруг ровным слоем. Серое одеяло пушилось на верстаке, на стеллажах, на полу. Свет из окна, мутного от грязи, падал косой полосой, и в этой полосе медленно кружились пылинки.

Дедов верстак стоял, как и раньше, у дальней стены. Длинный, в шрамах от паяльника. Под пылью, угадывались инструменты: лупа на штативе, тиски.

Слева тянулись стеллажи и шкафы с десятками выдвижных ящичков. На каждом была наклейка с надписью дедовой рукой: «Кристаллы, D-класс». «Проволока медная». «Резцы по руне».

Я открыл один из ящиков. Внутри, в гнёздах, действительно лежали резцы по руне, целый десяток. Инструменты были на месте, что уже хорошо. Правда, затупились они совсем, но сколько-то ещё поработают.

Медленно пошёл вдоль стеллажа, ведя ладонью по ящикам. Серая пыль собиралась под пальцами в валик, и я стряхивал её на пол.

Дошёл до диагностического стола, который примостился в углу. Большой, на массивных ножках, со встроенным кристаллом-индикатором по центру.

Это было сердце мастерской. Сюда клали артефакт, и кристалл показывал, где у него течёт мана, где спеклись руны, а где истощился заряд.

Я наклонился к столу, смахнул пыль с кристалла и обомлел: трещина!

Она тянулась через весь кристалл. Глубокая, до самой сердцевины, а внутри кристалла просматривалась мутная белизна.

Артефакт умер. Его теперь не починить, только менять, а индикаторный кристалл такого размера и чистоты стоит как подержанная машина.

— Ну, а чего ты ждал? — спросил я сам себя.

Голос в пустой комнате прозвучал глухо, как чужой.

Точильный станок стоял рядом со столом. У него, как назло, порвался приводной ремень. Лопнул давно: концы успели задубеть и завернуться. Без ремня станок — просто железная тумба.

Ладно, ремень заменить — копейки, сделаю за десять минут, был бы запасной. А вот кристалл — это уже месячная выручка. Если бы была у меня ещё эта самая выручка.

Я выпрямился и потёр лицо ладонью. На пальцах осталась пыль, на лице, наверное, тоже. Плевать.

Списка того, что придётся отремонтировать, у меня ещё не было, но в голове он уже складывался: кристалл заменить, ремень заменить, контуры — все до единого вскрыть и почистить, проводку проверить…

И тут я увидел фотографию.

Она висела между стеллажом и окном, в простой деревянной рамке, под стеклом. И стекло почти не запылилось, будто его кто-то иногда протирал.

На фото трое стояли у верстака. Дед в своём кожаном фартуке, прожжённом на животе: руки в боки, борода лопатой. Справа совсем ещё молодой отец, а рядом с ним, прижатый к дедову боку, я. Мне тогда было лет восемь, наверное. Одет я был в фартук, как настоящий мастер, глядел уверенно, улыбался.

Как же давно это было.

Я молча стоял перед фотографией. Пыль танцевала в косой полосе света, тишина давила на уши. Слёз не выступило, не так меня воспитали отец и дед.

— Ладно, — произнёс я наконец. — Ладно, прорвёмся. Я же приехал.

Снял рамку со стены, протёр стекло рукавом и поставил на верстак. Пора было браться за уборку.

Но только закатал рукава, как в углу за стеллажами что-то завозилось и зашуршало.

Ну, наконец-то. Жив, курилка!

Я быстро нашёл в шкафу блюдце. Сполоснул под краном. Вода пошла ржавая, потом просветлела — хорошо. Вытер блюдце многострадальным рукавом. Налил молока из пакета.

Дальше нужно было следовать ритуалу.

Я поставил блюдце на подоконник, поклонился порогу, сел на табурет и стал молча ждать. С нечистью без вежливости никак нельзя.

Тишина в мастерской сделалась плотной, как вата. Где-то на улице прошумела машина, забрехала собака. Я сидел и ждал.

Прошло, наверное, минут пятнадцать, а может, двадцать. Может, зря я сижу? А вдруг шорох просто почудился мне?

Я начал считать варианты. Если домовой ушёл, это плохо, конечно, но не полная катастрофа. Если угас — хуже, нужно будет срочно оживлять мастерскую, искать нового маленького хозяина. А сумею ли я его найти?

Ну, где же он? Ну, не мог же он так быстро угаснуть?

Бесхозный дух без хозяина, без живого присутствия в доме, держится год, ну, два от силы.

Дед умер три года назад. Отец… А вдруг домовой вообще не принял его за хозяина?

Я смотрел на блюдце и думал: вот сейчас встану, вылью молоко и уеду. Если домовой ушёл или умер, мастерская тоже умерла. Зря приехал. Ничего тут уже не починить.

И тут за стеллажом с запчастями тихонько шаркнуло. Едва слышно. Будто кошка шебуршится.

Я затаил дыхание.

Из-за стеллажа высунулась рука. Маленькая, грязная. За ней — всклокоченная борода, в которой запуталась паутина.

Блеснули глаза. Они напоминали два уголька, а в них — ни капли радости.

Домовой Кузьмич смотрел на меня так, словно не узнавал или совершенно поставил на мне крест. Неужели, совсем позабыл или обиделся на людей?

Он был меньше, чем я помнил. Весь какой-то усохший, серый от пыли. Шерсть на загривке свалялась. Только глаза были всё те же — острые и недобрые, всё подмечающие.

— Кузьмич, хозяин приехал, — тихо сказал я.

Домовой выбрался из своего угла, где его просто так и не разглядишь, встал, опираясь спиной о шкаф, скрестил руки на груди. Мрачно оглядел меня сверху донизу. Хмыкнул недоверчиво.

— Явился-не запылился, — выговорил он наконец. — Отец у его помер, мастерская вся погнила, крыша течёт, руны осыпались. А он, значится, тут как тут.

Я мог рассказать в свою защиту многое. Что меня держала работа за тыщу вёрст. Что отец сам отмахивался, говорил по телефону «всё нормально, сынок», а я, дурак, верил. Что про долги узнал только от нотариуса.

Всё это было правдой, но домовой всё равно не поймёт. Для него это чужое.

Я молчал. Чего оправдываться? Жизнь такая, какая она есть. Главное, я вернулся, и теперь мастерская снова будет работать.

Наконец борода Кузьмича дрогнула, угольки глаз скользнули на блюдце.

— Пакетное, — буркнул он, и в этом одном слове было всё его презрение к новому веку. — Дед живое носил. С рынка, от Дарьиной коровы. Тёплое ещё. А ты — пакетное.

— Какое было, — ответил я. — Завтра поищу тебе живого.

Он фыркнул. Прошлёпал к подоконнику — мелкими, шаркающими шажками, чуть припадая на левую ногу. Влез по ножке табурета, перебрался на подоконник. Постоял над блюдцем, принюхался, скривил мордочку.

И всё-таки придвинул блюдце к себе. Подтянул поближе, к самой груди, словно боялся, что отниму.

— За-а-втра, — повторил он, не глядя на меня. — Говорить-то ты горазд. Все вы, люди, говорить гора-а-зды.

Но молоко не выпустил. Сидел, обняв блюдце, маленький, пыльный. В косом луче от окна было видно, как медленно разглаживается на его загривке свалявшаяся шерсть.

Я выдохнул. Впервые за весь этот день.

— Завтра, Кузьмич, — повторил я. — Завтра принесу живого молока.

Казалось бы, ну как можно любоваться на недовольного домового? Но я сидел и с улыбкой смотрел, как Кузьмич ворчит, но пьёт молоко.

— Давно последний клиент был? — спросил, когда он поставил блюдце.

Кузьмич почесал за ухом. Загнул указательный палец.

— Осенью приходили, было такое. Старуха с верхнего, утюг ей чинили — заклинание разгладки село. — Он загнул второй палец. — Потом мужик приходил с гравировкой на ноже. Отец отказал, сказал — не его профиль. — Третий палец Кузьмич загибать не стал. Нахмурился. — А потом… потом отец дверь закрыл. И больше не открывал никому.

— Совсем?

— Совсем. — Домовой развёл маленькими ручками. — Сидел вон там, где ты сейчас сидишь. Бумаги эти людские читал. День читает, ночь читает. Телефон звенит, а он его не берёт. Опять звенит — не берёт. Я ему подсовывал — он отодвигал. Он и тебя звать не хотел.

Я покивал молча. Сказать домовому мне было нечего.

— Он и чай перестал пить, — добавил Кузьмич обвинительно. — Раньше всегда чайник кипятил. А под конец — нетути. Холодный чайник стоял.

Я ещё раз кивнул. Ну что тут скажешь?

Конверт был плотный, с гербовой печатью: двуглавый орёл в рунном круге и надпись «МИББ» строгим казённым шрифтом. Такие конверты приходят, когда государство решило, что пора взыскать с тебя сразу за все грехи.

Курьер тут же ушёл, не прощаясь. А я положил конверт на верстак, надел рубашку и поставил греться чай.

Кузьмич тоже проснулся, вылез из-за шкафа и затаился у батареи. Тихо так сидел, боялся даже пошевелиться. Только сопел, жалея то ли меня, то ли мастерскую.

Мне некогда было разбираться в его настроении, потому что я уже вскрыл конверт.

Внутри лежал официальный бланк с тремя печатями. Читалась легко, потому что казённый язык в таких вещах прямой, как лом.

— «…задолженность по коммунальным платежам, арендным обязательствам и государственным сборам на объекте по адресу…» — я читал вслух, почти механически, как читают инструкцию. — «…общая сумма долга составляет восемьсот сорок семь тысяч рублей… срок погашения — шесть месяцев с момента уведомления… в случае невыполнения — арест движимого и недвижимого имущества и опечатывание помещения…»

Ну, движимого у меня и арестовывать нечего, разве что босые ноги. А вот недвижимое… Это ведь наша семейная мастерская!

Восемьсот сорок семь тысяч…

Я дочитал до конца, хотя дальше шли только реквизиты для оплаты и контактный телефон горячей линии. Сложил бумагу. Бросил её на верстак.

Кузьмич горестно вздохнул и снова затих. Стало слышно, как на улице идёт дождь. За окном по стеклу ползла вода.

Восемьсот сорок семь тысяч. Полгода. В активе — мастерская без клиентов с треснутым диагностическим кристаллом, точильный станок без ремня, и руны, которые поплыли ещё при отце. Ну и «МагСервис Плюс» в двух кварталах, на месте лавки Степаныча, с блестящей витриной и корпоративной гарантией высококачественного ремонта.

Я посмотрел на Кузьмича и сказал бодро:

— Ну что ж, теперь у нас есть расписание на полгода!

Домовой что-то проворчал себе в бороду, но чуть придвинулся к верстаку. На сантиметр, может на два. Незаметно, как будто само собой получилось.

Чайник закипел, и я налил себе чаю.

Восемьсот сорок семь тысяч — это цифра, с которой не поспоришь. Это не «плохо идут дела» и не «надо бы поднажать». Это конкретный счётчик, на который тебя посадили, конкретный срок, конкретные последствия. В каком-то смысле даже удобно: думать не надо, всё уже решено за тебя. Либо выплачиваешь всю эту сумму, либо у тебя конфискуют мастерскую.

И сразу все заботы — долой. Отберут мастерскую, нечего будет и восстанавливать.

Я посмотрел на письмо, такое белое и безобидное на вид. Потом на старые стеллажи, на треснутый кристалл диагностического стола, отливающий тусклым розоватым светом.

Дед строил эту мастерскую. При нём она славилась на весь Зареченск.

Отец держал мастерскую, как мог, сколько мог. У него тоже была репутация хорошего мастера.

Полгода — это много, если знаешь, что делать. Это почти ничего, только если стоишь на месте и смотришь на бумажки с печатями МИББ.

Я допил чай и поднялся.

— Начнём с анализа ситуации, — сказал я, ни к кому особо не обращаясь.

Кузьмич не ответил. Но и к батарее не отвернулся. А ведь мог бы вообще убежать сейчас от меня. Если бы не поверил, что я справлюсь. Ну что ж, хотя бы домовой мне верит и надеется на меня.

Коробку с бумагами отца я нашёл там, где и ожидал, — под стойкой приёмки. Она была задвинута в самый дальний угол.

Картон успел набухнуть от сырости, уголки расползлись. На боку рукой отца было выведено синим маркером: «ДОКУМЕНТЫ. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ».

Да я и не стал бы выбрасывать, пап.

Поставил коробку на верстак. Кузьмич деловито перебрался поближе и уселся на край табурета с видом существа, которому совершенно не интересно, что там внутри. Оно просто посидеть рядом пришло.

— Можешь не притворяться, — сказал я. — Вижу же, что тебе интересно.

— Я и не притворяюсь, — буркнул Кузьмич и поболтал ногой. — Просто сижу.

Открыл коробку. Набита она была доверху.

Первый слой бумаг показался привычным. Даже немного успокоил своей понятностью и скучной объяснимостью. Тут были накладные от «МагКомп Снаб» за компоненты — за последние полтора года суммы явно ужались, позиций стало меньше. Квитанции за аренду — оплачено, оплачено, оплачено, и вдруг… дырка на три месяца, потом снова оплачено, но уже с пометкой о пени.

Что тут ещё? Коммуналка. Налог на профессиональный патент. Страховка на оборудование, которое не обновлялось лет восемь.

Я сразу раскладывал бумаги по стопкам: поставщики, аренда, налоги, коммуналка.

Всё плохо, но всё понятно. Мастерская умирала вяло, медленно. Так умирают маленькие мастерские, когда рядом открывается большой блестящий конкурент с корпоративным ресурсом и ценами ниже себестоимости.

Это знакомо и объяснимо. Тем более, что цены конкурент потом повышает, когда задушит мелких частников.

Потянулся за следующей стопкой.

Три квитанции лежали, скреплённые вместе. Видно, что отец сам их собрал. Это были штрафы МИББ.

Я развернул первую квитанцию: «Нарушение п. 4.2.1 Правил маркировки бытовых артефактов. Отсутствие актуального ЕМР-кода на диагностическом оборудовании».

Оформлено всё было как полагается: дата, подпись инспектора, печать. Штраф — семь тысяч рублей.

Вторая квитанция: такое же нарушение, тот же пункт, но другой инспектор. Через неделю после первой. Одиннадцать тысяч — повторное.

Третья: ещё через неделю. Снова другой инспектор. Снова тот же пункт! Восемнадцать тысяч — систематическое.

Я положил все три квитанции перед собой и уставился на них.

Так не бывает. Я достаточно проработал в этой сфере, чтобы знать: когда МИББ фиксирует нарушение, они выдают предписание об устранении. Ты устраняешь — акт закрыт. Если не устраняешь, тогда следующий штраф.

Но одно и то же нарушение, зафиксированное тремя разными инспекторами с интервалом в неделю?.. Это уже не контроль, это же подстава какая-то!

— Кузьмич? — позвал я.

— Чего? — неохотно откликнулся домовой.

— Скажи, к отцу что, три раза за месяц приходили из МИББ? Разные люди?

Домовой ответил не сразу. Я краем глаза увидел, как он стал чуть меньше — не физически, а как-то сдулся, осел.

— Приходили, — буркнул он наконец. — Плохие люди, злые.

Я кивнул и стал дальше разбирать бумаги.

Снова пошли неинтересные чеки, расписки… Письмо, которое заинтересовало меня, обнаружилось в самом низу. В белом конверте с логотипом «МанаКристалл Дистрибьюшн».

Это был наш постоянный поставщик. Я вытащил, развернул: «Уважаемый Сергей Иванович, настоящим уведомляем о прекращении поставок в адрес ИП Тихонов С. И. в связи с пересмотром логистической политики компании. Приносим извинения за неудобства».

Это называется — отказали без объяснений.

«МанаКристалл» — не рядовой поставщик. Они работали с дедом ещё до того, как отец принял мастерскую. Почти двадцать лет сотрудничества. И вдруг — «пересмотр логистической политики».

Я перевернул конверт. Там была сложенная вчетверо бумага — черновик. Отцовский почерк, быстрый, наклонный. Несколько строчек, потом зачёркнуто, снова строчка, снова зачёркнуто.

«Уважаемый Виталий Борисович, я понимаю, что на вас оказывается давление, и я не держу на вас зла, но прошу хотя бы объяснить…»

Зачёркнуто.

«Виталий Борисович, мы знакомы восемнадцать лет, и я думаю, вы имеете право знать, что я знаю, что…»

Зачёркнуто.

«Я понимаю, что вам сделали предложение, от которого…»

И всё. Дальше — пусто. Письмо так и не было дописано.

Я долго смотрел на эту последнюю фразу.

Бумага была дешёвая, офисная, и зачёркивания от шариковой ручки продавили её насквозь.

Представил себе, как отец сидел здесь, за этим же верстаком, и пытался написать письмо человеку, который бросил его после стольких лет сотрудничества. Писал, зачёркивал, снова писал… И не мог подобрать нужных слов.

Я сложил письмо и черновик отца в конверт. Положил рядом с тремя квитанциями МИББ.

— Похоже, его топили, — сказал я негромко.

Кузьмич насупился. Маленький, серый, с колтунами в шерсти, он мрачно смотрел на коробку с бумагами.

Я накрыл бумаги ладонью. Эх, была бы такая магия, чтобы раз — и ничего этого больше не было!

Шесть месяцев. Восемьсот сорок семь тысяч плюс проценты. Поставщик, которого запугали, наверное, так, что он слился. Инспекторы, которых натравили на мастерскую. И где-то за всем этим маячила блестящая витрина «МагСервис Плюс».

Я сложил три квитанции и письмо в отдельную папку и потянулся.

Спина хрустнула — напомнила, что я провёл за столом часа два, не меньше. Бумаги отца умели съедать время.

— Кузьмич, — сказал я в пространство. — Мне нужно срочно открывать мастерскую, начинать работу, деньги сами себя не выплатят. Кристалл быстро не починить, значит сейчас нужен хотя бы универсальный диагностический щуп. Из тех, что в мастерской — только три более-менее исправны, и они — для локальных поломок. Этого мало для нормальной работы. Без универсального щупа открываться нельзя. Ведь были же запасные, да? Эй?

Ответом мне была тишина. Потом из-под верстака донеслось сердитое шевеление.

— Да слышу, — проворчал домовой, однако, не сдвинувшись с места. — Слышу я всё. Не глухой ещё.

— Ну тогда вспоминай, где дед хранил запасной инструмент? Без универсального щупа я не смогу толком принять ни одного заказа. Принесёт клиент утюг с заклинанием температуры, и что мне тогда делать? Угадывать, где у него руны поплыли? Руками щупать? — попытался я надавить на домового.

В памяти у меня было что-то смутное. Я знал, что дед где-то держал запасные щупы, мог бы сам поискать.

Но было важно, чтобы и Кузьмич включился в работу. Если он не будет помогать, то справиться мне будет намного сложнее.

Кузьмич высунул нос из-под верстака. В полутьме мастерской он выглядел как насупленный клубок — мелкий, серый, с растрёпанной шерстью, которая постепенно расправлялась, но не желала пока лежать ни в какую сторону.

— Дедовы щупы, — сказал он с расстановкой, — не для любых рук.

— Знаю.

— Зна-а-ешь, — передразнил он, но без злобы. — Все вы всё знаете. Отец твой тоже вот зна-а-л. Взял однажды без спросу третий щуп, сунул в бытовой холодильник с перебитой мана-цепью… Так щуп потом три дня молчал. Дед неделю с отцом не разговаривал.

Я не стал спорить. Спорить с Кузьмичом — всё равно что спорить с печкой: тепла не прибавится, а обжечься можно.

— Ну, принеси, а? — попросил я.

Кузьмич долго смотрел на меня маленькими тёмными глазами, в которых отражалась единственная рабочая лампочка над верстаком. Потом вздохнул так, будто его просили не щуп принести, а гору передвинуть.

— Молодые, — пробормотал он себе под нос, отлепляясь от верстака. — Всё торопятся. Всё им сейчас подавай, сию минуту, немедленно. — Он поковылял к шкафу, припадая на левую ногу. Остановился перед полкой, где теснились несколько жестяных банок с полустёртыми надписями. — Их дед берёг. Не знаю зачем. Я не спрашивал.

Я подошёл и стал читать надписи на банках. «Состав № 7», «Флюс к. 1983», «Пропитка — не трогать». Последнее было подчёркнуто дважды и обведено кружком.

Пока я рассматривал банки, Кузьмич отыскал деревянный пенал. Тёмного дерева, без украшений, с латунными петлями. На крышке были выжжены инициалы: «И. Т.»

Я взял пенал и осторожно открыл.

Внутри, в гнёздах из промасленного войлока, лежали шесть щупов — разного калибра, от тонкого как спица до увесистого, с гранёной рукоятью. Каждый был завёрнут в промасленную тряпицу.

Я развернул крайний и довольно улыбнулся: металл был чистым, ни пятнышка ржавчины. Отличный универсальный щуп! То, что надо!

Потом я вытащил пятый, покрутил в руках. Кончик чуть окислился, но это пустяки.

Шестой щуп я помнил наощупь, это был дедов любимый. Рукоять отполирована ладонями до блеска, металл потемнел от времени, но магически не выдохся: я чувствовал лёгкое покалывание в пальцах — щуп работал.

— Пятый и шестой в отличном состоянии, — сказал я. — Остальные надо бы, наверное, перекалибровать.

— Угу, — отозвался Кузьмич.

Я обернулся. Домовой стоял у верстака, смотрел на любимый дедов щуп в моей руке, и глаза у него слезились.

— Дед им всегда сначала слушал, — сказал Кузьмич негромко. — Не универсальным, а этим. Говорил — чуткий больно. Потом чинил.

Я ничего не ответил. Так бывает, что в руку ложится не самый ходовой инструмент, это и от мастера немного зависит.

Щуп согрелся в руке. Покалывание не прекращалось, как будто щуп спрашивал меня: ну что, готов к работе, новый мастер?

— Готов, — сказал я вслух. — Сейчас будем с тобой решать, что начнём чинить из оборудования мастерской. Только список составлю.

Блокнот нашёлся в нижнем ящике стола — дедовский, старый. Первые страниц тридцать были исписаны убористым почерком деда: схемы, какие-то формулы, которые я пока не стал читать. Потом шли свободные листы.

Поначалу я думал взять чистый блокнот, но потом взял этот, дедовский. Мне показалось это правильным. Я же не с нуля начинаю, я продолжаю дело отца и деда. А потому открыл блокнот на первой же чистой странице, написал сверху «Что чинить» и разделил лист на три столбика: «сегодня», «завтра», «дорого, потом».

Потом взял щуп и пошёл по мастерской — медленно, по часовой стрелке, как учил отец.

Диагностический стол встретил меня немым укором.

Я уже видел его вчера, знал, что с ним всё плохо, но при дневном свете стало хуже.

Индикаторный кристалл в центре рабочей панели был полностью нерабочим — трещина шла наискось, от правого верхнего угла к левому нижнему.

Щуп взвизгнул, когда я поднёс его к трещине — мана текла через разлом бесконтрольно, рассеивалась в воздух. Оставалось только утилизировать этот кристалл.

Я потыкал в края трещины пальцем, зная заранее, что это бессмысленно.

Кристалл заменить очень недёшево. Диагностические кристаллы третьего класса точности, а там у деда явно не ниже, стоят столько, что первые две недели работы уйдут исключительно на него. А может, три недели.

«Заменить диагностический кристалл», — написал я в третий столбик и для порядка дописал в скобках: «пока буду работать щупом».

Это, конечно, гораздо медленнее. Вдвое медленнее, чем с автоматической диагностикой. Но можно.

Точильный станок оказался в целом живым: шкив на месте, крепления не разболтались, рабочая поверхность без сколов. Только ремень перетёрся. Он лежал тут же, скрученной кожаной петлёй.

Я поднял его, покрутил в руках и отправил в коробку на выброс.

Запасной ремень нашёлся быстро. Поставить его — это дело десяти минут.

«Заменить ремень», — написал я в первый столбик.

Потёкшие рунные панели на стенах я осматривал долго. Подходил к каждой, читал контуры, прикладывал щуп. Из восьми три явно поплыли: символы не стёрлись, но края потеряли чёткость. Диффузия от долгого простоя. Мана без нагрузки медленно расползается, контуры теряют форму.

Ничего страшного, это лечится. Нужен резец, терпение и вечер времени.

Резец у меня подходящий есть, и жало у него целое, хоть и не самое острое. Терпение тоже найдётся.

«Восстановить рунные панели», — записал я и пометил: «критично — три панели, западная стена и угловая».

Вентиляционная решётка под потолком смотрела на меня с видом виноватым и несчастным. Я подтащил стул, встал на него, поднёс щуп, и он захлебнулся, зашёлся в высоком нервном треске, прямо как дозиметр.

Магический фильтр был забит намертво. Кристаллическая пыль — побочка любой работы с рунными компонентами — осела внутри плотным слоем, слежалась, скрепилась остаточной маной в нечто среднее между войлоком и камнем.

Работать с расплавленными компонентами при таком фильтре — всё равно что паять в наглухо закрытой комнате. Фонит, и фоновый шум маны забивает точные измерения. Да и на нервы этот шум здорово давит.

Срочно чистить. Тут откладывать — себе дороже.

— Это сегодня, — сказал я вслух и слез со стула.

Записал в первый столбик, в графу «сегодня». Работа грязная, зато никакой дополнительный инструмент не требуется — тряпка, скребок да две руки.

Я прошёлся ещё раз по периметру, уже не столько проверяя, сколько запоминая.

Пятно сырости в левом углу — надо понять, откуда. Штукатурка над окном пошла трещинами — чисто косметика, не магия. Розетка для зарядки мано-аккумуляторов хлопает крышкой — петля разболталась, отвёрткой поправить — дело пяти минут. Тоже сегодня успею.

Я писал убористо, но всё равно вышло два листа того, что сегодня же нужно чинить.

— Ничего. Скоро мастерская снова будет работать, — пообещал я себя.

Из угла донеслось задумчивое ворчание.

Я обернулся. Кузьмич сидел на верхней полке стеллажа, обхватив колени руками. Смотрел с недоверием.

— Будет! Можешь не сомневаться! — твёрдо сказал я ему.

Взял щуп, блокнот и пошёл в подсобку за комплектующими и инструментами — пора было начинать ремонт.

На этот раз стук в дверь был лёгкий и неторопливый. Так стучат люди, которые знают, что им откроют.

Я оторвался от верстака, где возился с инструментами, и пошёл открывать.

Кузьмич, дремавший на подоконнике в виде небольшого серо-пыльного вихря, чуть оживился, но не материализовался — выжидал.

На пороге стояла баба Нюра.

Анна Петровна Савельева, первый этаж, второй подъезд соседней пятиэтажки. Я помнил её с детства. Она приносила пирожки деду в мастерскую, когда он ей что-нибудь чинил.

Баба Нюра постарела, конечно, но держалась так же прямо. В руках она несла авоську с чем-то тяжёлым.

— Слышала, вы открылись? — сказала она вместо «здравствуйте». — Вот, кандидата на ремонт принесла.

Я опустил глаза. Из авоськи на меня смотрел самовар.

Старинный, медный, пузатый, с гравировкой вдоль тулова. Баба Нюра держала авоську бережно, как переноску с котом.

Я принял самовар из рук в руки и поставил на прилавок.

Сразу бросилось в глаза, что руны по нижнему ободу полустёрты, а местами и вовсе слились в неразборчивый росчерк. Патрубок с одного бока был чуть оплавлен — видно, что в какой-то момент мана пошла не туда.

И запах настораживал. Застоявшийся запах горелого кристалла — старый, въевшийся.

— Третий год как не греет толком, — сказала баба Нюра, вставая рядом и глядя на самовар с таким видом, словно речь шла о заболевшем родственнике. — То еле тёплый, то булькает как-то не по-людски. Уж я ему и травки подкладывала, и заговор переписала у одной знакомой — нет, не берёт.

— Когда покупали?

— Так ещё прадед мой покупал. — Она помолчала. — Здесь и чинили, между прочим. У Ивана. Он знал, что с такими ветеранами делать. В новую-то мастерскую его не берут. Говорят, дешевле другой купить. А он же — как член семьи.

Я осмотрел патрубок, подцепил крышку, заглянул внутрь. Всё ясно — заела накипь. Кристаллический осадок по стенкам, где мана оседала годами, задубел и прикипел к меди. Тут проще выбросить, это да.

Из угла донеслось покряхтывание домового и его тихие причитания:

— Ишь как досталось самовару… Иван бы его три дня делал. Не спеша, с умом. А ты, молодой? Неделю поди возиться будешь?

А потом Кузьмич взял, да и проявился. Но не сам собой, а принял облик маленького сутулого старичка в потёртом жилете.

Баба Нюра скосила на него взгляд и кивнула, как старому знакомому. Неужели домовой и при деде вот так выходил?

Я не стал отвечать Кузьмичу. Потрогал руны пальцем: металл под ними был чуть шершавый, как бывает, когда рунная вязь стареет неравномерно.

Спросил бабу Нюру:

— Вам когда нужно его починить?

— Да хорошо бы сегодня, — сказала она. — Я без него — как без рук. Да и соседки вечером спросят, где была? А что я им расскажу?

Вот это было уже интересно.

Если самовар вернётся в срок и работающим, к вечеру об этом узнает половина подъезда. Первый заказ, первый отзыв. А второго шанса создать правильное первое впечатление, как известно, не бывает.

— Значит, буду стараться сделать всё как можно быстрее, — сказал я, подсчитывая в уме.

Кузьмич скептически хмыкнул.

— Зайдите через пару часов, — сказал я бабе Нюре. — Посмотрю, что там внутри, и скажу, что к чему и во сколько будет готово.

Баба Нюра посмотрела на меня, потом на самовар, потом снова на меня.

— Ладно, — сказала она без лишних слов. — Пирожки пока тебе напеку. Верно сказали, что не женился ты в городе. Там-то можно, говорят, без хозяйки в доме. А как у нас будешь жить? Как же ты тут один?

Октябрь в Зареченске пах мокрыми листьями и чьим-то борщом. Небо было серым, без намёка на просвет — хорошая рабочая погода. Не люблю жару.

На улице было пустовато. Старушка качала коляску, да девочка прогуливала рыжего кота на поводке.

Я посмотрел направо.

Витрина «Зелёной Аптеки» как-то странно и тревожно мигала. Так мигает рунный контур, когда в цепи питания что-то не то. Короткая вспышка, пауза, снова вспышка, пауза чуть длиннее.

Я постоял, глядя на витрину и механически считая вспышки. Вспомнил вчерашнюю встречу с Леной Морозовой из «Зелёной аптеки», посмотрел в сторону магазина, куда собирался идти, и решительно повернул к аптеке.

На двери висела вывеска «Открыто». Рабочее время как-никак.

Я вошёл в аптеку. Звякнул колокольчик, но никто не отозвался. Я перехватил чемоданчик в другую руку и позвал:

— Эй, хозяйка?

Прислушался: тишина. Потом послышался сдавленный голос:

— Помогите!

Голос шёл откуда-то из глубины, приглушённый, но знакомый, женский. Вроде бы я его даже узнал — Лена!

Определить, откуда доносился звук, было не сложно. В дальнем углу, у рабочего стола, стоял сундук. Старый, окованный бронзой, с двумя личинками замков по бокам.

Из-под крышки и слышалось сдавленное:

— Помогите!

Я поставил чемоданчик на пол.

— Лена, вы там? — спросил я на всякий случай.

— Там, там! — донеслось из сундука. — Да откройте уже!

Легко сказать — откройте!

Я подошёл и положил ладонь на крышку. Мана внутри гудела — контур захвата был активирован, замки сцеплены накрест. Классический охранный артефакт, рассчитанный на взломщика.

Только вот незадача: если внутри сундука сидит носитель дара, который в панике неосознанно влил в контур собственную силу — замок мог заклинить намертво. Просто так его теперь не открыть.

— Не двигайтесь! — велел я. — И постарайтесь не паниковать!

— Легко сказать, — проворчала Лена.

— Знаю. И тем не менее.

Щупа у меня с собой не было, но магия была такой мощной, что я пальцами нащупал узел блокировки. Он оказался в правом замке, зажатый петлёй маны.

Дед учил меня работать без инструмента: успокаивать ману, чтобы осела и освободила механизм. Думал, что забыл давно эту науку, но всё получилось. Примерно через минуту замок щёлкнул, и крышка поднялась сама.

Из сундука, щурясь и чихая от пыли, выбралась Лена.

Волосы у неё были растрёпаны, на щеке — царапина, в руках она сжимала какую-то склянку, да так, что побелели костяшки пальцев.

Она была такая незащищённая, хрупкая… Однако быстро овладела собой, выпрямилась, оправила фартук и посмотрела на меня строго, пряча за строгостью своё смущение.

— А вы кто?

— Алексей. Мастерская напротив. Да мы же уже знакомы. Вчера виделись, помните?

Лена ещё несколько секунд смотрела на меня с подозрением. Потом выдохнула и обессиленно опустилась на табурет у стола. Узнала, значит.

Я огляделся по сторонам, нашёл на полке ряд флакончиков с этикетками, подписанными аккуратным мелким почерком.

Мятные капли, лимонник, пустырник…

Потянулся к мяте, потом перечитал этикетку и взял лимонник.

— Вот, — я накапал немного в стаканчик, который нашёл тут же. — Выпейте. Для успокоения.

Она взяла стаканчик, понюхала и вдруг засмеялась — коротко, немного растерянно.

— Это же лимонник.

— Ну да.

— Лимонник — тонизирующее. Успокаивает — пустырник.

Я растерянно посмотрел на флакончик у себя в руках. Мне почему-то запомнилось, что наоборот. Ну не моя епархия — лечебные травы.

— Ничего страшного, — сказала Лена, улыбаясь. — Вы же не аптекарь. Я просто… Спасибо вам. Покупателей мало, почти никто не заглядывает. Думала, весь день в сундуке просижу. Я не ожидала, что…

— Чего не ожидали — меня или лимонника? — решил, что лучше пошутить, чтобы успокоить девушку. Ну и как-то смягчить неловкую ситуацию.

— Обоих! — фыркнула она.

Поставила стаканчик на стол и потёрла щёку там, где была царапина.

— Я вообще-то пришёл по другому поводу, — сказал я. — Вывеска у вас мигает. Думал предложить посмотреть. А тут вы… И этот сундук…

Я кивнул в сторону виновника происшествия. Лена проследила за моим взглядом и поморщилась.

— Он дедовский. Я думала, что охранный контур уже разрядился за столько лет. Сунулась посмотреть, а он затянул меня, гад, как новенький!

— Бывает. Хорошие артефакты долго живут.

Лена встала, ещё раз одёрнула фартук и посмотрела в окно, за которым угадывалось мигание вывески. Потом на меня.

— Да, мигает, — сказала она без особого энтузиазма, но и без возражений. — Если вы можете посмотреть, что с ней, это было бы хорошо.

Я стоял посреди мастерской и смотрел на резец. Старый, с потемневшей ручкой из берёзы.

Юридически он мне не принадлежит ещё три месяца…

Стоп, а долг из ММБ мне тогда почему прислали «с момента уведомления»? Я же в наследство ещё не вступил, а значит — не шесть месяцев, а минимум девять! Да и то — если подсуетятся ещё раз мне документы прислать. В день вступления в наследство!

Я улыбнулся — а Ершов-то хотел меня уличить и наказать, а сам пользу принёс.

Как быть с инструментом — придумаю, но девять месяцев — это уже не шесть.

Посмотрел на полку, где домовой делал вид, что спит.

— Кузьмич, — спросил я. — Ты знал?

Молчание.

— Кузьмич⁈

— Чего шумишь, — отозвался он, не открывая глаз. — Говорит, говорит… Думай, что делать.

Я не стал отвечать домовому, раз сердится. Ладно, сам разберусь, без его помощи.

Спрятать бы куда-то часть инструментов, но куда? А если начнут придираться, что я и помещением не могу пока пользоваться?

За окном начинал просыпаться город. Кто-то вывел собаку. Хлопнула подъездная дверь. Первый автобус прошёл по Садовой, фыркая тяжело и деловито.

Я поставил чайник во второй раз. Ящик подождёт. Сначала нужно долги выплатить, в наследство вступить. Тогда и займусь родовыми тайнами.

Если дед так дорожил этим артефактом, как утверждает Кузьмич, значит, он ценный, а не просто как память. Только надо сообразить, как работает.

Соседка Зинаида пришла за вытяжкой как к себе домой. Без звонка или стука — толкнула дверь и вошла, будто проверяла, не сбежал ли я за ночь.

— Где тут моя? — спросила она, оглядываясь с видом человека, который пришёл навести у меня порядок.

Денис протянул ей вытяжку.

Зинаида взяла, повертела в руках, хмыкнула и воткнула вилку прямо в розетку на стене мастерской, не спрашивая разрешения.

Вытяжка загудела ровно, низко.

Зинаида постояла, послушала. Молчала секунд пять — долго по меркам человека, который третий месяц живёт с неработающей кухонной техникой.

— Ну… вроде работает, поглядим, — сказала она наконец.

Я кивнул. Денис за моей спиной чуть слышно выдохнул.

Это была, похоже, высшая похвала у соседки. Я это как-то сразу понял.

А ещё понял, что особенно дорого стоит мнение именно таких скептиков.

Зинаида не бросилась сразу меня хвалить, но, один раз оценив работу, она и мнение сформирует железобетонное. И потом в обиду своего мастера никому не даст.

Первым самостоятельным клиентом Дениса стал дядечка лет шестидесяти пяти в кепке с надписью «Рыбак — не пьяница» и с электрочайником подмышкой. Чайники нам приносили чаще всего.

Он заглянул в мастерскую в половине десятого с видом человека, который боялся, что будет закрыто. Но потом уверенно направился прямо к стойке приёма.

Я сидел за верстаком, делал вид, что читаю накладную, а на самом деле наблюдал за Денисом.

Парень сразу выпрямился, убрал за ухо карандаш, сказал:

— Здравствуйте, слушаю вас, — и только слегка при этом сглотнул.

Это хорошо. Неделю назад он бы ещё с минуту смотрел в стол, прежде чем поднять голову.

— Чайник вот у меня, — сказал дядечка и поставил агрегат на стойку так, будто это был вещественный аргумент в давнем споре. — Дух кипятка забастовал. Обиделся на меня! Греет, кипит, а сигнал не даёт. Молчит, зараза! А я привык уже в кухню идти на свист чайника. А он, значится, молчит мне назло!

— Давно забастовал?

— С понедельника, что ли… — задумался дядечка.

Денис кивнул, снял с чайника крышку, заглянул внутрь, поводил пальцем по рунной обвязке на донышке. Пробормотал что-то про «контакт с паровым каналом» и «усталость фиксатора». Пообещал, что через полчаса разберётся с поломкой.

Дядечка посмотрел на него без особой надежды: Денис был молод и не выглядел умудрённым опытом мастером.

Однако, к консенсусу они пришли. Дядечка уселся ждать, Денис стал возиться с чайником.

Через двадцать минут я услышал шипение.

Потом ещё.

Потом Денис сказал:

— Вот, всё готово, — таким голосом, словно не понял, как вышло, что чайник стартует сейчас с верстака в космос, как маленькая ракета.

Я поднял голову. Чайник испускал пар такими плотными клубами, что вполне можно было поверить в его космический старт.

Дядечка потрясённо смотрел на Дениса. Денис смотрел на чайник. Кузьмич, до этого момента дремавший на верхней полке среди мотков медного провода, приоткрыл один глаз.

Я встал из-за верстака.

— Дениска, — спросил я. — Сколько слоёв лака?

— Три, — ответил он неуверенно. — По инструкции нужно два, но я решил для надёжности…

— Понятно.

Я взял чайник, поставил его на верстак, провёл щупом по рунному кольцу. Паровой канал оказался не просто открыт — он был распахнут настежь, с запасом на промышленную котельную. Три слоя лака накрепко зафиксировали канал в максимальном положении.

Дух кипятка работал честно: кипение есть — пар давай. При такой загрузке он долго не выдержит. Да и свистка, опять же, не слышно.

Минут десять аккуратной расчистки, всего один слой лака поверх размягчённых двух, лёгкое поглаживание канала, и…

Чайник пыхнул негромко, довольно просвистел: мол, вскипело. И замолчал.

— Вот, — сказал я Денису. — Видишь разницу?

— Вижу, — вздохнул он и достал блокнот, чтобы записать мои пояснения.

Это уже было хорошо. Месяц назад он бы начал спорить, попробовал объяснить, почему три слоя лучше двух.

Дядечка молча забрал чайник, сунул мне двести рублей сверх счёта, за скорость, снова огляделся в дверях и исчез в утреннем свете.

Он и сам был похож на свой чайник — такой же надутый и с блестящей от пота лысиной.

Мы с Денисом переглянулись и рассмеялись.

Галина Ивановна пришла ровно в десять. Аккуратная, в пальто с каракулевым воротником, со свёртком в руках.

— Принимайте, Алексей Сергеевич, — сказала она и положила свёрток на край верстака. — Пирог с капустой. Ещё не остыл, с утра испекла.

Её швейная машинка была уже упакована и стояла у стены, готовая к выдаче. Галина Ивановна осмотрела её с недоверчивым прищуром.

— Строчит? — спросила она.

— И строчит, и рунный узор на натяжении держит, — сказал я. — Там нитяной дух совсем уснул было. Но я его разбудил, договорился.

— Договори-и-ился, — повторила она с удовольствием, слово ей понравилось. — Хорошо-то как. Петя пусть бы тоже сначала договорился, а потом чинил… Так нет, всё молотком да молотком!

— Вам бы Петю с собой взять, машинка тяжёлая. Или после пускай зайдёт? — посоветовал я.

— Ничего, своя ноша руки не тянет, — сказала Галина Ивановна.

Она взяла швейную машинку, пошла к выходу и добавила, уже у двери:

— Алексей Сергеевич, вы осторожнее тут. Ходит по нашей улице какой-то мутный тип. Весь такой модный, при костюме, с планшетом. К Семёновне заходил, к Сулеймановым в булочную. Расспрашивает: давно ли вы открылись, как дела, не тяжело ли конкурировать. Вроде и улыбается, а смотреть на него противно.

— А когда это было? — насторожился я.

— Вчера после обеда ходил. Может, сегодня ещё явится, не знаю. — Она поджала губы. — Вы поаккуратнее, Алексей Сергеевич. Такие вежливые — они хуже бандитов.

Поблагодарил Галину Ивановну за бдительность, и она ушла.

Я перенёс пирог на подоконник, отрезал по куску себе и Кузьмичу.

Человек в костюме с планшетом, расспрашивает про маленькие мастерские и лавочки? Или конкретно про мою? Ну-ну…

Скрипнула входная дверь.

— Алексей Сергеич? — послышался удивлённый голос Дениса. — Вы чего тут делаете?

— Табуретку починяю, — ответил я нарочито весело.

— Солью?

Я закончил обработку, слез с табуретки, сдвинул её, давая пройти Денису, и осмотрел надпись. Мана усилилась, но внешне, без амулета, это было совсем незаметно.

— Пороговый знак обновляю, — сказал я уже серьёзно. — Заходи уже и закрой дверь, не лето чай! Ну! Не стой на пороге!

Денис вошёл, закрыл дверь, поставил рюкзак и уставился на косяк с видом человека, который только что узнал, что в доме завелось привидение. Страшное и технологичное — с мотором.

— Это типа… защитная магия? — догадался он наконец.

— Не «типа», а именно она и есть. Пороговый знак — древний инструмент. Фильтрует всё, что заходит в дом вместе с людьми. Случайный сглаз, нечистая мана с улицы, злой умысел. Человек с хорошим намерением заходит и не замечает ничего. А тому, кто с плохим — становится неуютно.

— А это работает?

Я провёл по надписи пальцем.

— Работает. Дед знак ставил. У нас в мастерской за сорок лет ни одного серьёзного конфликта не было, ни одного ограбления, ни одного клиента, который ушёл бы с чужим артефактом. Может быть, ты скажешь, что это совпадение… — Я помолчал. — А я в совпадения верю избирательно.

Денис открыл планшет и покопался в нём.

— А почему без золота? — спросил он. — В учебнике по рунической символике написано, что пороговые знаки требуют металлической основы для проводимости.

— Потому что золото у нас пока не в бюджете.

Я взял огарок свечи и достал спиртовую горелку, чтобы прогреть его. Воск должен был стать мягким, но не жидким.

— А без золота разве получится? — засомневался Денис. — Или просто знак выйдет слабее?

— Да, золото усиливает сигнал, — согласился я. — Без в полную силу знак не войдёт. Добавим потом, когда будут деньги.

— Можно взять золотую фольгу, — сказал Денис задумчиво. — У меня в рюкзаке есть фольга от шоколадки. Технически — это же тоже металл?

Я посмотрел на него.

— Нет, — сказал я. — От шоколадки — нельзя. Это не та магия, где можно «технически».

Денис покивал понимающе.

Из-за стеллажа выдвинулся Кузьмич.

Он вразвалочку подошёл к двери, запрокинул голову и долго, придирчиво смотрел на косяк. Я стоял рядом и ждал. Когда Кузьмич делал такое лицо — смесь судьи и человека, у которого изжога, — лучше было помалкивать.

— Левая сторона кривовата, — сообщил он напыщенно.

— Насколько кривовата?

— Так… — Он покрутил рукой в воздухе. — Чуть. Но соль хорошо легла. Воск давай теперь.

Я быстро нанёс воск — тонко, как и планировал.

Кузьмич снова уставился на косяк, почесал за ухом.

— Держаться будет, — сказал он с интонацией человека, который ожидал худшего и готов признать, что ошибся. — Золото добавь потом обязательно, я напомню.

— Уже записал в блокнот.

— Записал он. — Кузьмич фыркнул, но без злости. — Дед не записывал.

— У деда было сорок лет практики, — обиделся я. — А мне пока сложно держать всё в голове.

Кузьмич не ответил. Постоял ещё немного у порога, как будто убеждался, что знак на месте. Потом исчез за стеллажом так же тихо, как появился.

Денис пришёл в половине десятого — на полчаса раньше, чем мы договаривались. Влетел, поздоровался, кинул рюкзак на стул — радостный такой. Но сразу почуял неладное.

— Что случилось? — спросил он меня.

Я стоял у верстака с планшетом в руках. Письмо от «МанаКристалла» я уже убрал в папку, но, видимо, выражение лица осталось соответствующее.

— Поставщик слился, — скупо пояснил я.

Денис моргнул недоумевающе.

— Как это — слился?

— Официальным письмом известил, что мы можем идти от него к лесным бесам. Это «МагСервис» его прижал. Выжимают меня с рынка.

Денис помолчал, переваривая.

— И что будем делать? — спросил он тихо.

— Работать, — пожал я плечами. — Искать другого поставщика. Но сначала разберёмся, что у нас вообще есть на складе. Ревизию проведём.

Дениса не надо было просить дважды. Он закатал рукава, сделал грозное лицо, и мы пошли в подсобку.

Склад у нас был устроен просто: три полки вдоль левой стены, ящик под нижней полкой, всё подписано от руки. Дед, судя по всему, вёл учёт в голове и, кажется, завещал эту привычку отцу. Я же вёл тетрадный журнал с первой недели, а вчера перенёс записи в планшет.

— Проверяй по списку, — велел я Денису. — Рунный лак.

Я снял с полки флакон и взвесил на ладони.

— На сколько хватит? — спросил Денис, завладевая планшетом.

Я покачал флакон.

— На четыре заказа примерно. Ну или на пять, если экономить.

— Записал. Кристаллы-фиксаторы?

Я выдвинул ящик. Там лежало восемь штук — четыре первого размера, три второго, один третьего. Один третьего — это почти ничего, третий идёт в каждый второй заказ.

— С ними плохо, — сказал я.

— Насколько плохо? — деловито уточнил Денис.

— На три-четыре стандартных заказа и один сложный. Потом — стоп машина.

Денис записал, не комментируя. Он понимал, что сейчас нужны цифры, а не сочувствие.

Медная фольга для контурных работ нашлась в рулоне за ящиком с паяльником. Треть рулона, может, чуть больше. С фольгой можно обождать, она не расходуется так быстро, как кристаллы.

Связующий раствор — полбутылки. Это тоже терпимо.

Проверив всё, что нужно, я прислонился спиной к стеллажу и посмотрел в потолок: может там найдётся какой-нибудь неизбалованный поставщик?

Но потолок был гладок, равнодушен и невозмутим.

— Неделя работы, — сказал я. — Максимум десять дней, если аккуратно и не тратить лишнего. А потом начинаем отказывать клиентам.

— У нас очередь расписана на десять дней вперёд. Может, не будем пока принимать новые заказы? — предложил Денис.

— Нельзя, — покачал головой я. — Репутация мастерской пострадать может. А мы ее с таким трудом нарабатывали.

— А если заказать через маркетплейс? — подсказал Денис. — «МагДетали.ру» или «АртефактШоп». Я сам там брал кое-что для колледжа. Доставка за два дня, цены нормальные.

Я покачал головой.

— Не пойдёт, к сожалению.

— Почему? Качество там вполне…

— Дело не в качестве, — перебил я. — Дело в документах. Лицензированный мастер работает с сертифицированными компонентами от официальных поставщиков. Это не моя прихоть — это требование МИББ. Каждый заказ с компонентами должен сопровождаться накладной с указанием партии, сертификатом соответствия и печатью поставщика.

Денис нахмурился.

— Но ведь на маркетплейсе тоже бывают официальные продавцы…

— Бывают. И даже с документами. Но попробуй потом доказать инспектору, что ты заказывал именно у этого продавца, а не у соседнего, который торгует серыми кристаллами без маркировки. Я сейчас не в том положении, чтобы давать им повод. — Я помолчал. — Учти это на будущее, Денис, когда будешь открывать своё дело. Серые компоненты дешевле на входе и дороже на выходе. Иногда на цену собственной мастерской.

Денис печально кивнул.

Я взял у него планшет, пробежал глазами по таблице.

— Нам нужен официальный поставщик, которого не успели перекупить или запугать, — сказал я больше себе, чем Денису. — Маленький, желательно. До маленьких у корпораций не всегда руки доходят.

— Где такого искать? — спросил Денис.

И тут меня осенило: Лена!

— Есть один человек, который знает этот рынок лучше меня, — сказал я Денису. — И я дурак, что не подумал о нём сразу.

Лена держала «Зелёную Аптеку» уже третий год. Она приобретала компоненты у самых разных поставщиков. Ей нужны разные разные — и для зелий, и для алхимии, и для бытовых артефактов.

У Лены были связи в том слое мастеровых людей, который в реестрах не значится.

Есть мелкие частники, что варят, режут и паяют в гаражах, а потом продают напрямую с полным комплектом документов, потому что иначе не дают лицензию.

Именно такие обычно и выживают, когда корпорация давит на рынок. Маленькие и незаметные.

— Ты тут справишься? — спросил я Дениса. — Первый клиент придёт в десять тридцать, у него котёл с рунным срывом. Диагностику помнишь?

— Помню, — сказал Денис. — Третий сегмент смотреть сначала, потом второй. Не наоборот.

— Именно. Если что-то непонятно — то не гадай, жди меня. Я быстро обернусь.

Денис кивнул с деловым видом.

Я надел куртку, взял блокнот и вышел из мастерской.

В «Зелёную Аптеку» Лены я заходил, уже думая о вытяжке — пора было разобраться с кристаллом, пока не накопились другие дела.

Звякнул колокольчик над дверью. Запах ударил в нос — горячая хлебная корочка, немного мёда и что-то травяное, тёплое.

Лена стояла за прилавком в зелёном фартуке, белом от муки. В руках она держала вафельное полотенце.

— Привет, — сказала она. — Ты за Ярошевскими корнями?

— За ними, — кивнул я и показал на сумку с инструментами. — И заодно вытяжку посмотреть надо, я ж обещал.

Лена благодарно улыбнулась и ушла в лабораторию отмерять травы. Я поставил сумку на стул у прилавка и огляделся. За стеклянной дверцей лабораторной печи темнела буханка хлеба — верхушка уже поднялась и подрумянилась. Надо же: Лена печёт хлеб в лабораторной печи, и явно не магический, а самый простой.

Я вытащил стремянку из-за полки и полез к вытяжке.

Корпус был чугунный, советский, переделанный под рунный привод этак лет двадцать назад. Кристалл-регулятор держался на двух защёлках. Я поддел первую, вторую, достал тусклый, в трещинах по оси кристалл. Ещё месяц, и он мог дать короткое замыкание. Вовремя я подсуетился.

Новый кристалл вошёл отлично, как тут и был. Я защёлкнул крышку, включил вытяжку на малых оборотах. Гул стал ровным, словно сытый кот замурчал.

— Готово! — объявил я в пространство.

— Слышу! — отозвалась Лена из лаборатории. — Ровненько так звучит. Давно она так не работала.

Я спустился, убрал стремянку на место.

Лена вышла с бумажным свёртком.

— Здесь корни, сухой аир и немного можжевеловой коры. Хватит на три-четыре настоя. Если мало, скажи заранее. У меня есть ещё, но в другой партии, другой сбор. Мне бы его сначала проверить надо.

— Должно хватить. Спасибо! — Я взял пакет и убрал его в сумку. — Кто поставщик?

— Семён Аркадьевич прислал на прошлой неделе. — Лена тепло улыбнулась. — А у тебя он как, уже привёз заказ?

— Послезавтра ещё будет поставка.

— Хорошо. — Лена кивнула коротко, деловито.

Я шагнул к двери.

— Подожди пять минут, — попросила она. — Хлеб уже скоро вынимать. Отрежу тебе кусочек.

— Мне в мастерскую надо, — засомневался я.

— Да всего пять минут, — повторила она, разворачиваясь к печи.

Я сегодня успел позавтракать, но всё равно остался. Очень хотелось посидеть с Леной у печи. В её аптеке спокойно — никаких штрафов и попыток выдавить меня с рынка.

Сел на табурет у прилавка. Через стеклянную дверцу печи было видно, что корочка у хлеба стала глубокого коричневого цвета.

Лена взяла прихватки, открыла печь, вытащила форму, поставила на деревянную подставку.

Хлеб вышел из формы легко. Она взяла длинный нож и отрезала горбушку. Протянула мне через прилавок.

— Держи.

Горбушка была горячущая. Я взял, перекинул из руки в руку, остужая. С наслаждением откусил. Вкусно!

Пока я ел, Лена завернула остаток буханки в полотенце, а передо мной поставила маслёнку со сливочным маслом и блюдце с нарезанным сыром.

— Кушай, ты ведь не завтракал.

— Спасибо за Семёна Аркадьевича, — сказал я, не зная, как благодарить за еду.

Она была просто волшебная, и я решил сделать вид, что действительно не завтракал. Почему бы не поесть впрок?

Лена улыбалась, глядя как я уплетаю хлеб с маслом и сыром.

Доев горбушку, я посмотрел на часы. Десять пятнадцать! А Денис в мастерской один!

Игорь с тремя своими гаджетами должен был приехать к десяти, и Денис, конечно, справится с приёмом. Но как бы он не решил проявить излишнюю инициативу и не взялся за сложный ремонт.

Я быстро поднялся, хотя видел, что Лена заваривает чай.

— Мне надо идти, — с неохотой сказал я.

— Иди, — кивнула Лена. — Надо так надо.

Хороший она всё-таки человек.

Я поднял сумку с инструментами, улыбнулся.

— До вечера, — сказал уже от двери.

— Угу, — ответила она. — Забегай вечером. Чаю-то всё-таки надо попить.

Колокольчик звякнул, провожая меня.

Воздух был холодный. Такой и нужен, чтобы прогнать из головы последние мысли о работе.

Окна аптеки призывно светились жёлтым, но витрина и вывеска над дверью уже погасли.

На крыльце я остановился на пару секунд. Потом позвонил в дверь.

Секунда, другая, и за матовым стеклом появилось фигура.

Лена вышла открывать в переднике — тёмно-зелёном, рабочем, с карманом, из которого торчал угол пакетика с травами.

— Пришёл, — улыбнулась она.

— Пришёл, — согласился я.

Мы оба на секунду застряли — она в дверях, я на пороге. Потом Лена, смутившись, отступила в сторону и сделала жест: заходи.

Я зашёл.

Аптека вечером выглядела иначе, чем днём. Стало тише и как-то уютнее. И аромат… Что-то печёное.

— Пирожки? — спросил я.

— И шарлотка, — улыбнулась Лена.

Мы прошли в комнатку, которую я раньше не видел — наверное, принимал за подсобку.

По сути, она ею и была. Узкая, с одним окном в стену соседнего дома, с плитой у стены и небольшим холодильником.

Мебели здесь было по-минимуму. Стол на двоих, две табуретки. Полки с книгами и связками трав. Никакой парадности, только скромность и домашний уют.

Я сел на табуретку, и в желудке у меня заурчало.

На блюде лежали румяные пирожки. Рядом стояла шарлотка на деревянной доске. Золотистая, присыпанная сахарной пудрой. Ну и обещанный чай — заварочный чайник, две кружки, вазочка с вареньем.

Я посмотрел на стол, потом на Лену, которая снимала передник и вешала его на крючок у плиты. Она явно меня ждала. Пирожков напечь — это занятие на полдня. А тут ещё и шарлотка.

— Вытяжка работает? — спросил я, потому что надо было с чего-то начинать разговор.

— Работает, — с улыбкой ответила Лена, поворачиваясь ко мне. — Даже не слышу её теперь. Раньше гудела, я уже привыкла, а тут вдруг тихо стало. Посматриваю теперь на неё — работает или нет.

— Это нормально. Когда что-то долго работало неправильно, правильная работа кажется подозрительной, — пояснил я.

Она села рядом и разлила по кружкам чай.

— Как у тебя дела с поставкой? Семён Аркадьевич не подводит?

— Вроде нормально всё, — сказал я. — Только больно уж он немногословный.

— Это его стиль. — Лена поставила передо мной кружку с чаем. — Говорит мало, но делает всё обстоятельно и аккуратно. Я сначала думала, что он странный человек. А потом привыкла и поняла, что это лучший вариант из всех, с кем я работала.

— Сколько вы с ним работаете уже?

— Три года.

Она подвинула ко мне блюдо с пирожками. Я взял один, толстобокий и румяный. Откусил. Он был с сочной мясной начинкой.

— До Семёна Аркадьевича у меня был другой поставщик, — рассказывала Лена. — Крупный, с хорошим ассортиментом. Потом выяснилось, что он подписал соглашение с «Природным Корнем». Это такая большая сеть, они сейчас везде. Поставщик не отказал мне, но появилось условие: приоритет им. Мне начали задерживать поставки, потом партия пришла наполовину некомплектной. Объяснили, что форс-мажор. — Она взяла кружку с чаем двумя руками и сделала глоток. — Семён Аркадьевич не работает с сетями принципиально. Говорит, что нет стабильности в качестве.

Я кивнул — рот был занят пирожками.

— Вкусно! — выдохнул я наконец.

— Бабушкин рецепт. — Голос у Лены был ровный, но в нем появились грустные нотки. — Она говорила, что чувствует тесто. А я вот — только учусь.

— Твоя бабушка долго держала аптеку?

Лена покачала головой.

— Это длинная история. — Она отпила чай.

— Я никуда не спешу, — тепло улыбнулся я и взял ещё один пирожок.

Третий, кажется, или уже четвёртый. Вкусные. Да и я был голодный. День выдался хлопотным, и тело вспомнило про голод только сейчас, за столом.

Лена не без удовольствия глядела, как я расправляюсь с пирожками.

Блюдо быстро пустело. Это сколько же я уже пирожков слопал?

Чтобы скрыть нахлынувшее вдруг смущение, спросил:

— У тебя на полке за стеклом старые артефакты стоят. Я ещё в первый раз заметил.

— Бабушкины, — сказала она.

— Продаёшь? Ну, раз на витрине…

— Нет. Я даже не знаю, как некоторые из них работают. Просто стоят. Напоминают о ней.

Я кивнул. Такое я понимал без объяснений.

Лена поднялась, дошла до плиты, вернулась с ножом и двумя блюдцами. Стала резать шарлотку.

— Бабушка была лекаркой, — рассказывала она. — Лечила неофициально, в деревне не спрашивали про лицензии. Знала, какие травы от чего помогают. Часть этих знаний она мне передала, а часть умерла вместе с ней, я не успела записать. — Лена положила кусок шарлотки на блюдце. — Её рецепты я восстанавливаю по памяти, по крупицам, по немногим записям. Экспериментирую, проверяю. Три года на одну мазь от суставов ушло.

— Это та, которую ты Зинаиде давала?

Про мазь я от самой Зинаиды слышал, когда чинил ей утюг. Мазь ей очень понравилась.

— Угу. — Лена пододвинула блюдце ко мне. — Ешь, это шарлотка. Она особая.

— Особая? А почему?

— Туда бадьян добавлен, магический, — сказала Лена неожиданной серьёзностью. — Бабушкин секрет. Она говорила: кто хотя бы кусочек съест, на следующий день мудрее становится.

Я посмотрел на блюдце, потом на Лену.

— Это бабушка так шутила, или это реально работает?

— А ты попробуй? — подзадорила меня Лена. — Завтра сам проверишь.

Я попробовал. Яблоки, ваниль, чуть-чуть корицы… И что-то незнакомое, наверное, бадьян.

— Хорошая шарлотка, — сказал я и пошутил: — Мудрость вот прямо чувствую, как приходит ко мне.

— Вот завтра и проверим, — покивала Лена.

Она налила ещё чаю.

— Мудрость — штука коварная, — продолжила, не меняя тона. — У «Природного корня» через квартал выставлен стенд с зельями. Открылись они в августе. Цены на тридцать процентов ниже моих. Будь я умнее, уже продала бы аптеку. А бабушкина мудрость говорит, что аптека нужна городу. Но работать всё труднее.

— Клиенты уходят?

— Уходят. — Она сделала глоток. — Те, кому важнее цена. Потом возвращаются — с аллергией, с сыпью, один с отёком вернулся. Но я не говорю: «Видите, я же предупреждала».

— Это правильно.

— Это сложно, — поправила она негромко. — Правильное редко бывает лёгким. Крупные сети хотят, чтобы мы сами не выдержали и закрылись. Тогда им не надо будет ничего делать официально — ни судов не будет, ни жалоб. Сами устанем и уйдём.

Я слушал и мысленно кивал. Схема была знакома, она была та же, что и с моей мастерской. Перекупить поставщика, уронить цены и ждать.

Потом цены можно будет и задрать вдвое — конкурентов-то не станет.

А на меня давят ещё и проверками. Чтоб начал сомневаться — стоит ли работать, не проще ли закрыться, зачем вообще вся эта борьба?

Лена посмотрела на меня.

— Ты часто думаешь о том, а правильно ли ты живёшь? Нужна ли городу твоя мастерская?

— Бывает, — честно сказал я. — Обычно вечером, когда устал.

— И что делаешь?

— Ложусь спать. — Я пожал плечом. — Утром всё равно встаю и открываю мастерскую.

Она усмехнулась.

— И я так же делаю.

Мы помолчали.

Лена отрезала мне ещё кусок шарлотки. Сама не съела ни крошечки, талию, наверное, берегла.

— Ты говорил, что твой отец закрыл мастерскую сам?

— Это я поначалу так думал. Теперь понимаю — его вынудили закрыть мастерскую, потому он и умер. Не умел сдаваться.

Лена вздохнула.

— На мастерской был долг, — продолжил я. — Серьёзный. Да ещё и проценты капали. А мне он ничего об этом не говорил. Тянул, делал вид, что справляется. Я звонил, а он: «Всё нормально, работаем». А потом вдруг телеграмма о смерти, долг, закрытая мастерская, и Кузьмич без молока.

Кузьмича я упомянул машинально. О нём я сразу не подумал, конечно. Иначе бы как-нибудь выкрутился и приехал пораньше.

— Сначала я рассердился на отца, — вздох вырвался сам собой. — Думал: ну что за человек. Есть же проблема — скажи, разберёмся. Я уже работал, мог помочь, хотя бы деньгами. Ну или приехал бы. Вдвоём бы справились. Но он молчал и помощи не просил. Наверное, это трудно для сильного человека — просить помощи.

Я посмотрел на тарелку, на остатки шарлотки с мудростью и с магическим бадьяном. Есть уже не хотелось, но уж больно вкусно пахло.

— А теперь уже не злишься? — спросила Лена.

— Теперь у меня у самого есть мастерская. И давление. И бумаги, в которые смотришь и думаешь: вот тут можно было бы решить все проблемы одной подписью. Продал бы мастерскую, и стало бы тихо. — Я помолчал. — Наверное, отец тоже долго держался. Просто в какой-то день силы закончились.

Около одиннадцати под окнами остановились двое в форменных куртках МИББ.

Один держал планшет, другой — пухлую папку. Оба были деловитые, наглые, с непроницаемыми лицами людей, у которых есть полномочия к нам вломиться.

— Денис, — позвал я негромко.

— Вижу.

Мы оба смотрели в окно, не делая лишних движений, словно боялись спугнуть этих гангстеров от «МагСервиса».

Первый — тот, что с папкой — подошёл к двери и взялся за ручку. Потом застыл, как человек, который вдруг забыл, зачем шёл. Повернул голову к напарнику. Тот смотрел на него непонимающе.

Они постояли секунд пять. Разглядывая друг друга.

Потом, не сговариваясь, развернулись и пошли обратно.

Я моргнул, не веря глазам.

— Они ушли? — спросил Денис.

— Кажется, да.

— Просто взяли и ушли?

— Ну, ты же видел.

Мы проводили проверяющих недоумёнными взглядами.

Оба дошли до угла дома, остановились. Переглянулись. Постояли немного — и пошли обратно к мастерской.

— Нет, не ушли, — поправился Денис.

— Угу.

На этот раз проверяющие подошли увереннее. Тот, что с планшетом, даже что-то нажал на экране — наверное, открыл предписание.

Его напарник снова взялся за ручку двери. Снова замер, как будто забыл, куда шёл.

Планшет в руках первого проверяющего медленно опустился.

Они постояли немного, потом развернулись и снова ушли.

Из угла, где обычно сидел Кузьмич, донёсся тихий сдавленный звук. Что-то между кашлем и смешком.

Денис прикрыл рот ладонью. Плечи у него мелко тряслись.

— Тихо, — сказал я.

— Молчу, — сказал он, давясь смехом.

— Молчи не так громко.

Денис закивал и уставился на верстак с видом человека, который разглядывает диагностическую схему с нечеловеческой сосредоточенностью. Схема, судя по всему, была очень смешной, потому что лицо у него так и кривилось в улыбке.

Я посмотрел на знак над дверным косяком. Ничего особенного, старый дедовский рисунок. Я его обновил, а потом добавил один слой от себя, Кузьмич подсказал материал — золото. Получилось, как мне показалось, аккуратно. Живое такое золото.

Судя по реакции проверяющих, даже более живое, чем я рассчитывал.

Снаружи двое в форменных куртках снова стояли у угла мастерской. Один что-то говорил, другой кивал. Потом они оба посмотрели на нашу дверь, потом друг на друга.

Я вздохнул, снял куртку с вешалки и вышел к ним.

Они как раз делали третий заход — неуверенный, с остановкой на полдороги.

Когда я появился в дверях, оба остановились окончательно. На их лицах промелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Добрый день, — сказал я. — Чем могу помочь?

Тот, что с папкой, кашлянул и выдвинулся вперёд.

— Мы из МИББ. Плановая проверка, предписание номер…

Он назвал номер. Я подождал, пока он договорит.

— Понятно, — сказал я. — Позвольте взглянуть на предписание?

Он протянул планшет. Я прочитал всё внимательно.

— Плановая проверка? — уточнил я.

— Да.

— По закону плановые проверки проводятся раз в полгода, — сказал я спокойно. — Мастерская работает с начала октября. Плановая проверка у нас уже была. Следующая, как я понимаю, в апреле. У вас есть основание для внеплановой? Жалоба или предписание надзорного органа?

Тот, что с планшетом, посмотрел на меня, как на приведение. Потом — на планшет. Потом снова на меня.

— Но нам нужно… — начал он и замолчал.

Напарник с папкой тоже молчал. И пауза получалась уже длинноватой.

— До свидания! Рад был с вами познакомиться, — сказал я максимально доброжелательно. — Если появятся вопросы — заходите. Мастерская работает до семи. Документы в порядке, журнал веду, компоненты с сертификатами. Всё покажу без проблем.

Я демонстративно попрощался и пошёл в мастерскую.

За спиной послышались удаляющиеся шаги. Кажется, сработало на этот раз!

Дверь я притворил тихо, сейчас главное было не заржать в голос.

Денис поднял голову от верстака. Лицо у него было идеально невозмутимое. Таким лицом можно орехи колоть.

— Ушли? — спросил он, косясь на дверь.

— Окончательно, — улыбнулся я.

— Акт составили?

— А на каком основании?

— А запись? Запись сделали?

Я помотал головой, уговаривая себя мысленно: «Не ржать, Леха, не ржать. Какой пример ты подашь Денису? С проверяющими расслабляться нельзя. Начнёшь над ними глумиться — тут они тебя и подкараулят».

Денис покивал с умным видом. Потом всё-таки фыркнул, зажимая ладонями рот. Пацан ещё, никакой выдержки.

Из угла Кузьмича донеслось почти неприличное для домового хихиканье.

— Знак порога! — сказал я наставительно, с уважением поглядев на дверной косяк. — Вот ты, Кузьмич, говорил «сойдёт»?

— Говорил-говорил, — подтвердил Денис.

— А сделали-то мы намного лучше, чем «сойдёт».

Я посмотрел на косяк ещё раз. Знак не светился и вообще не подавал виду, что причастен к происшествию. Тихий, дедовский, чуть тёмный по краям от старого лака. Новая позолота. Ничего лишнего.

Но что-то в нём было, оказывается. Что-то, что говорило пришедшим с недобрым умыслом: здесь не ваше место, вы это сами понимаете, ступайте прочь.

— Ладно, — сказал я с чувством глубокого морального удовлетворения. — С этим закончили. Чай будешь? А то убежал вчера. Набегался?

— Теперь — да, — ответил Денис. — Набегался. Буду!

Я поставил чайник. За окном ноябрь переминался с ноги на ногу — серый, промозглый. Но в мастерской было тепло. И Кузьмич в углу возился с чем-то своим, тихо и довольно.

Полдела было сделано. Это я про деньги, что удалась заработать.

Но я уже знал, что на этом в МИББ не остановятся.

На улице снег лежал тонким слоем — городской, мокрый, примятый чужими подошвами. Он едва выпал, а уже выглядел усталым.

Я шёл через двор, держа руки в карманах. Шарф намотал до подбородка, потому что декабрь — это декабрь, сколько ни убеждай себя, что идти недалеко.

Садовая улица была в двенадцати минутах пешком, если не срезать через стройку. Я и не срезал. Шёл и ещё раз перебирал в голове всех, кто был в тот вечер в мастерской.

А вдруг всё проще, и порошок подкинул кто-то из клиентов? Или сам Семён Аркадьевич?

Семён Аркадьевич…

Хотя подозрения в первую очередь падали на него, я не верил в его виновность.

Рекомендован Леной. Лицензия, накладные, сертификаты — всё с синими печатями. С сетями вообще не работает. Зачем ему подкидывать мне порошок?

Но пакет с порошком нашёлся именно в его ящике!

И ещё… фасовка эта фабричная… На рынке компоненты так не пакуют — там развесной товар в полиэтилене или крафт-бумаге с ценником от руки. А это была складская или производственная фасовка, внутренняя. То, что идёт в цепочке поставок до того, как попадает в розницу.

Нелегальный компонент в фабричной упаковке — это не то, что достанешь на барахолке. Это либо утечка со склада, либо образец для внутреннего использования, либо что-то с чёрного рынка, где торгуют партиями, оптом. И тут Семён Аркадьевич вполне подходит.

Я так задумался, что ступил в схваченную ледком лужу посреди тропинки.

Пожилой мужчина с сумками, идущий навстречу, остановился в нерешительности, не желая тоже шагать в лужу. Я посторонился, он доброжелательно кивнул

Вид соседа почему-то напомнил мне одно имя — Виталий Борисович Морозников.

Имя всплыло само, как всплывает то, что долго лежало в голове на полке под названием «потом разберусь».

Я столкнулся с этим именем дважды, и оба раза в одном качестве. Сначала Виктор Борисович отказал в поставках отцу. Потом отказал мне. Та же подпись, та же формулировка, почти слово в слово.

Борисович Морозников был официальным поставщиком мано-кристаллов и рунных плат.

Я остановился.

Вот что я упустил: они с отцом были знакомы. Он приходил в мастерскую. Видел планировку, знал, как расставлено оборудование, знал наш ритм работы. И он был свой. Раньше был.

Я медленно выдохнул.

У Виталия Борисовича по роду деятельности есть доступ к фабричным компонентам. Есть возможность держать незарегистрированный товар, у оптовиков это случается — серые схемы, образцы без маркировки, которые «не для продажи». И есть мотив, раз он работает в связке с теми, кому мастерская поперёк дороги.

Так что сбрасывать его со счетов нельзя. Но как его можно проверить, имя на руках только адрес фирмы?

Пришёл Денис.

— А что это за табличка на двери висит? — спросил он. — Недоделанная какая-то. Непонятно, да какого числа выходной.

— Да если б я знал, до какого. Лицензию отозвали, — ответил я.

— О как! — расстроился Денис.

Я поставил чайник. Достал вторую кружку.

— Ну, я вот что подумал, — начал Денис, пока я возился с заваркой. — Мне, наверное, тогда пока лучше здесь не светиться. Чтобы не осложнять ситуацию.

Я налил чай и поставил кружку перед ним. Сел напротив.

Денис не взял кружку.

— У меня практика к мастерской привязана, — продолжал он оправдываться. — Формально. Если лицензия приостановлена — я технически не должен здесь числиться. МИББ может зацепиться за это. Что в мастерской практикант, хотя деятельность заморожена. Добавят в список нарушений ещё один пункт. Мне не хочется быть вам… обузой.

Последнее слово далось Денису с трудом. Я это видел.

Он замолчал, но смотрел на меня прямо. Похоже, не струсил, а решил, что «так будет лучше».

Я взял свою кружку. Отпил.

— Практика, — сказал я наконец, — это договор с колледжем. Не с МИББ. Там написано «прохождение практики в организации», а не «в лицензированной организации, деятельность которой не приостановлена». Если хочешь — завтра можешь съездить в колледж, попросить разъяснений у методиста. Но вряд ли он скажет что-то другое.

Денис сдвинул брови.

— То есть мне можно остаться?

— Всё согласно договору. — Я поставил кружку. — Пока идёт расследование, ты можешь числиться на административных задачах. Это законно. Ты не ремонтируешь, а помогаешь с бумагами, с журналом. Здесь МИББ не подкопается.

— А я нужен в мастерской? — спросил Денис.

Я видел, что он мысленно примеряет на себя это слово — «нужен».

— Ну а кто бумаги будет писать? — спросил я. — Возражение в МИББ. Запросы по форме. Письмо в РосПатентМаг. Если знаешь, как правильно оформить исходящий номер и не потерять копию, ты в деле.

Денис помолчал пару секунд.

— А если они всё равно зацепятся? Скажут, что практикантов в мастерской быть вообще не должно?

— Проблемы мы будем решать по мере их поступления, — отрезал я. — Но уходить сейчас — это давать «МагСервису» ещё одну маленькую победу. Они и так уже закрыли мастерскую. Не дадим им разогнать команду.

Денис улыбнулся. Посмотрел на меня так, будто проверял, не разыгрываю ли я его. Потом перевёл взгляд в угол, где лежал на полке Кузьмич.

Домовой не шевелился. Видно его было сейчас как тёмный комок шерсти. Выдавало только дыхание с чуть слышимым болезненным присвистом.

— Ладно, — сказал Денис. — Ерунда. Прорвёмся. Что сейчас делаем?

В его голосе не было ничего героического — тонкий такой, совсем ещё мальчишеский голос. Но я почувствовал, как в мастерской стало теплее.

— Сначала допей чай, — велел я. — Потом я покажу тебе, что успел придумать. У нас есть три линии защиты. По каждой нужен свой документ.

Соседи расходились чинно, без суеты.

Мужчина с радиатором сказал, что зайдёт после, когда всё устроится. Пожилая женщина — я так и не узнал её имени — обернулась в дверях и произнесла что-то вроде «держитесь там». Стас неловко потоптался в дверях, тоже собираясь что-то сказать, но потом молча похлопал меня по плечу.

Я закрыл дверь на засов.

Постоял в тишине. В мастерской пахло пирожками и живым духом — магией оживающего дома.

Кузьмич завозился, выбирался с кряхтением. Добрёл до верстака, взобрался на него и уселся рядом с банкой варенья.

— Слышишь, как дом оживает? — спросил я.

Он повёл носом.

Я достал из кармана компас. Стрелка качнулась, когда я взял его в руку, указала на дверь и замерла.

— Если компас указал мне на имя, — произнёс я вслух, не столько Кузьмичу, сколько себе, — может, укажет и на человека?

Кузьмич посмотрел на компас. Потом на меня. В его взгляде было сомнение, но он промолчал, а молчание у домовых — знак согласия.

За спиной скрипнула табуретка, и я чуть не подскочил.

Обернулся — а это баба Нюра. Оказалось, что она-то никуда не ушла. Так и сидела себе на табуретке!

— Анна Петровна, — сказал я, думая, что от таких сюрпризов можно начать заикаться, — как хорошо, что вы всё ещё здесь!

— Да вот не хотелось при всех говорить, — заявила она. — Я ведь, Лёша, тебя обманула. Мужчина в тёмной куртке со светлым знаком на спине — я же его уже видела раньше, но не припомню, где. Не из нашего он района, это я тебе правильно обсказала. Но и не вовсе чужой. Может, с ремонтом к нам приходил или проверить чего? Я ведь старая. Сначала вроде бы не узнала, а потом вспомнила. Не сердишься?

Я помотал головой.

Попросил бабу Нюру позвонить, если что-то ещё вспомнит, и она ушла. Ну и я тоже стал одеваться.

Адрес в память впечатался прочно: Морозников. Заречная, семь, квартира четырнадцать.

Посмотрел на Кузьмича.

— Буду к вечеру.

Он фыркнул. Что, в переводе с домовьего, означало «иди уже», и потянулся к блюдечку с пирожком.

Я не стал ему мешать. Пусть хоть весь кулёк слопает, лишь бы не болел.

В девять ноль три я-таки дозвонился до дежурного. Молодой голос был чуть сонный, привычно-равнодушный.

— «МинМаг», дежурная служба, слушаю.

— Доброе утро, — сказал я. — Мастерская по ремонту магических артефактов, Тихонов. Хочу сообщить о потенциальной аварии на магической сети в Зареченском районе. Есть схемы, есть расчёты, есть конкретный перегруженный узел.

Короткая пауза. Щелчок — похоже, дежурный что-то записывал.

— Хорошо. Суть обращения?

Я объяснил. Буферный контур на техобслуживании с двадцать седьмого ноября, три узла работают без демпфера, центральный распределитель на Заречной — восемьдесят семь процентов нагрузки при норме шестьдесят. Декабрь, понедельник, утренний пик ещё не закончился.

— Понял вас, — сказал дежурный. — Вам нужно направить письменное обращение через портал госуслуг, раздел «Магическая безопасность», подраздел «Аварийные ситуации».

— Подождите, — сказал я. — Срок рассмотрения какой?

— Три рабочих дня.

Я посмотрел на красный кружок.

— У нас нет трёх дней, — сказал я спокойно. — По моим расчётам, узел войдёт в критическую зону к вечернему пику. И это — если утренний проскочим. Как минимум три квартала жилого района могут остаться зимой без света и тепла.

— Я понимаю вашу обеспокоенность, — голос дежурного стал чуть мягче. — Но без официального акта от лицензированного инженера-рунолога я не могу инициировать экстренный выезд. Только жалобу могу зафиксировать.

— Я мастер-артефактор.

— Какой у вас класс лицензии?

— Четвёртый, — сказал я. — Но лицензия сейчас временно приостановлена из-за жалобы.

— Тогда, к сожалению, — дежурный говорил с характерной интонацией человека, который зачитывает написанное, — ваши слова не имеют юридического веса для инициирования экстренного выезда. Третий класс и выше, с действующей лицензией. Таков регламент. Подайте обращение через портал — оно будет своевременно зарегистрировано и рассмотрено.

— Значит, если вечером рванёт, в системе будет зафиксировано, что я предупреждал?

Дежурный помолчал немного дольше обычного. Видимо листал инструкцию.

— Да, — сказал он наконец. — Считайте, что вы выполнили свой гражданский долг: звонки тоже записываются, а ещё я отмечу ваш сигнал в журнале. У вас — гражданский долг, у меня — инструкция, вы понимаете? Меня могут лишить премии, если буду действовать не по инструкции.

— А если рванёт? — спросил я.

— А это уже не моя вина. Я звонок принял, сигнал в журнале зафиксировал. Всё, как положено, понимаете?

— Понимаю. Спасибо.

Я положил трубку.

Кузьмич открыл один глаз.

— Три рабочих дня… — сказал я.

И посмотрел на схему. Регламент — это хорошо, конечно. Но он написан для стандартных ситуаций. А не для изношенных сетей, которые рвутся в понедельник утром, потому что кто-то снял демпфер на техобслуживание в конце ноября, не подумав, что на пороге декабрь.

В общем, зима, как всегда, наступила внезапно. Обычное дело, верно?

Я открыл ноутбук, зашёл на портал госуслуг.

Форма обращения грузилась медленно — видимо, с утра был наплыв. Я заполнил поля: район, адрес узла, номер схемы, дата и время замеров. В поле «Описание» вписал всё — и про буферный контур, и про динамику нагрузки за трое суток, и расчётное время критического превышения. Прикрепил сканы схем с пометками. Поставил галочку «Срочно. Угроза здоровью и жизни граждан».

Система подумала и выдала ожидаемое: «Ваше обращение зарегистрировано. Номер обращения: МБ-2023–47821. Срок рассмотрения: три рабочих дня».

Я сделал скриншот — время отправки 09:21 — и сохранил в папку с остальными документами.

Для протокола.

Посмотрел на часы. Ещё полчаса-час, и угроза переносится на вечер. Можно досидеть до десяти и немного поспать.

Только бы сейчас не явились из МИББ, только их мне сегодня и не хватало.

Свои проблемы казались мне теперь мелкими и неважными, хотя и назойливыми, надо сказать.