Первый том читайте тут

#622169/5943526

Утром деревня провожала нас так, будто сама ещё не решила, кого выпускает за ворота: добытчиков, дураков или будущих покойников. Небо висело низко. Дым из труб не поднимался, а стлался вдоль крыш, цеплялся за жерди, за голые ветви, за старую липу с выцветшими лоскутами. Снег под ногами скрипел сухо и сердито.

Буряй пришёл первым.

На плече у него лежала длинная рогатина: толстое древко, широкий железный наконечник и поперечная перекладина ниже острия. В другой руке Буряй нёс тяжёлую дубинку. Лук висел за спиной, рядом болтался колчан.

Ждан появился следом. Тоже с рогатиной, но без дубины. Лук у него был короче Буряева, тёмный, потёртый у рукояти. Колчан выглядел почти пустым, пока он не повернулся боком: стрел там хватало, только большинство какие-то странные. Я присмотрелся, у многих стрел вместо нормального наконечника был привязан гладкий камень или обточенная костяная болванка.

— Птицу бить, — сказал Ждан, заметив мой взгляд. — Или белку. Железом по мелочи — только шкуру портить. Да и потерять можно.

Буряй вытащил из колчана одну стрелу и показал.

— Железные дорогие. У меня вот две настоящие есть. У него тоже две. Остальное — чтоб не жалко на мелочь было.

— Понятно и разумно, - одобрил я.

Молчан стоял у ворот, рядом с ним толпились мужики, женщины, мальчишки, старики. Мне показалось – вся деревня полным составом.

— У старого ельника шатун ходит, — сказал Молчан. — Два дня назад корову задрал у дальнего заимка. Зверь голодный, дурной. В берлогу не лёг, значит, от зимы у него в голове уже все смешалось.

— Ну, мы не в ту сторону идем, - сказал Ждан. - Пусть там и ходит.

Я не стал вступать в беседу. Местные здешнюю географию знали гораздо лучше.

У плетня кто-то мелкий протиснулся между взрослыми. Рыжий вихор, маленькая шапка набок, нос красный от мороза. Ему было лет одиннадцать или двенадцать, не больше. Ещё мелкий, костлявый, в коротком полушубке не по росту, с рукавами, из которых торчали тонкие красные запястья. Помню его – Нечай. Тот самый малец, что вчера окрестил меня Дядей.

Нечай подбежал ко мне и, прежде чем я успел отступить, вцепился в пояс и прижался лбом к моей груди. Я застыл, не ожидая проявления столь теплых чувств. Деревенские засмеялись.

— Спасибо, дядь, — сказал Нечай быстро. — Я вчера Поську через бедро кинул. Он прямо в сугроб улетел! Потом Еношку! Он в навоз не попал, но тоже хорошо получилось!

— Не хвастайся.

— Я не хвастаюсь! Я благодарю.

— Он у тебя нож украл, — тихо сказал Леонтий у моего плеча.

Я опустил взгляд, но резких движений делать не стал. Ну его этот нож, у меня еще есть. А портить отношения с деревней – плохая идея, если хочешь получить от нее лошадь и сани.

Нечай уже отскочил на шаг и смотрел невинно, как щенок возле разбитой миски.

— Иди домой, - сказал я пацану и тот мне улыбнулся широк-прешироко и честно-причестно.

— Я и так дома.

— Тогда иди туда, где тепло. Вон, нос синий уже.

Он хотел ответить, но из толпы вышла женщина с жёстким лицом и схватила его за ворот.

— Куда полез? Опять под ноги? Пошёл отсюда, пока Хавка не увидел.

Нечай сразу сник. Не испугался — сжался привычно, будто удар мог прилететь с любой стороны. Женщина потащила его назад. Он оглянулся на меня и скривился. Я сделал вид, что ничего не заметил.

Мы вышли за околицу, когда солнце ещё только угадывалось за серой пеленой.

Молчан подошел к парням и сказал:

— До схрона дошли, посмотрели, оценили и назад. Не геройствуйте и с собой ничего не тащите, после на санях все вывезем. Если почуете по дороге, что чужак врёт, возвращайтесь без него.

Сначала дорога тянулась между редких полей, занесённых снегом. Потом пошёл перелесок, потом лес сомкнулся плотнее. Саней у нас не было, коня тоже. Деревня не дала, а то вдруг я нарочно это все придумал, парней убью и сани украду. Всё, что мы взяли, лежало на плечах: рогатины, луки, припасы.

Я остановился, когда последние крыши скрылись за деревьями. Буряй сразу нахмурился.

— Уже передумал, дядька?

Кличка прилипла быстрее репейника. Вышло это так, будто так меня звали вчера, позавчера и всю жизнь.

— Нет, не передумал. Слушайте правила.

Ждан поднял брови.

— О, началось. В деревне правила, здесь правила, даже в драке у тебя правила! Скучный ты дядька и очень нудный.

— На дороге держимся заодно. Если я сказал лечь — падаете. Если сказал молчать — молчите. Если кто-то увидел след, зверя, дым, человека — говорит сразу. Без геройства и без тайных подвигов. И не болтать лишнего, соблюдать тишину. Короче – я главный, вы – подчиненные.

Буряй покосился на Ждана.

— Это он тебе.

— Мне только про тишину. Остальное – тебе.

— Это вам обоим поровну, - сказал я. – Если не согласны с правилами, идите домой прямо сейчас. А я дальше пойду, может в другой деревне люди будут поумнее, им и схорон достанется.

Они переглянулись. Синхронно кивнули, а Ждан еще и закрыл рот ладонями.

Ну и ладушки подумал я, кивнул им и пошел дальше. Через несколько десятков шагов сказал:

— В схроне есть не только оружие и припасы.

Ждан сразу перестал улыбаться.

— Что ещё? Серебро да золото?

— Слюдяной гроб, а в нём девушка. Живая.

Буряй остановился так резко, что рогатина стукнула о ветку.

— Живая?

— Да.

— А что она там ест?

— Ничего не ест. Она там, как бы спит.

— А в деревне сказать не мог? – спросил Ждан.

— Если бы сказал в деревне, Молчан никого со мной не отпустил бы. Вы, самое главное его не трогайте. И своим потом это скажите. Гроб сдвинуть нельзя, поэтому я не соврал, когда говорил, что ваше все, что можно оттуда унести.

— А больше ты ничего не забыл раньше сказать? – спросил Ждан. – Может там дракон какой? Или проклятие над добром висит?

— Ничего такого нет, - заверил я их. Хотя и сам был не до конца уверен, что к тому гробу прилагается.

— Значит, еще одно правило такое: гроб не трогать, - сказал Ждан. – Уже многовато. Запомнить бы все.

— Да.

— А если она попросит?

— Она спит.

— А если проснётся?

— Тогда и будем думать. Все, хватит болтать, идем.

Лес постепенно забирал деревенский шум. Сначала исчезли голоса, потом запах дыма, потом ощущение, что за спиной ещё есть люди, которые могут выйти и окликнуть. Остались только снег, чёрные стволы, низкие еловые лапы и наши следы.

Я показывал им то, на что сам смотрел: где снег под кустом осел не от ветра, где ветка сломана не зверем, где на коре свежая царапина. Служба на границе учит замечать такие мелочи.

Очень быстро стало ясно, что учитель из меня выходит так себе. Буряй мог не заметить тонкую зарубку под смолой, зато сразу видел, где через кусты протискивался тяжёлый зверь или человек с мешком. Ждан не ошибался в свежести следа под настом: приседал, трогал снег пальцем, нюхал, слушал, как корка ломается. Они с детства бегали по этим лесам. И чем дальше мы шли, тем меньше это было похоже на урок, где один знает, а двое слушают. Скорее, наша тихая беседа перешла в соревнование, кто чего больше заметит.

— Тут кто-то был, — сказал Ждан у поваленной ели.

Я тоже уже видел. На снегу, почти рядом с нашим следом, лежала маленькая, недавно сломанная ветка.

— Это человек, — сказал Ждан. — Не волк и не лиса. Человек.

Я был с ним согласен, снег примят специфически, хотя самих следов разобрать на нем было нельзя.

Мы разошлись без слов. Буряй остался на видном месте, будто просто поправляет ремень у колчана. Ждан ушёл влево, в низкий ельник. Я сделал вид, что рассматриваю след у корня, а сам слушал.

Снег хрустнул справа. Я резко шагнул назад, ухватил кого-то за ворот и выдернул из-за куста.

— Не бей! – взвизгнул это кто-то тонким мальчишеским голосом.

Буряй обернулся, увидел его и пошёл так, что мальчишка сразу стал меньше.

— Нечай? Ах ты мелкая зараза! Кто послал за нами?

— Я сам!

— Сейчас я тебе покажу сам! - Буряй схватил Нечая за ухо. Тот зашипел, но не заплакал. — Домой! Быстро!!!

— Не пойду!

— Пойдёшь. Или я тебя за ухо до самой тётки дотащу!

— Не дотащишь. Я убегу! Ай, больно!

— Я тебе сейчас ноги в узел завяжу!

— Я всё равно пойду по следам, вот!

Ждан вышел из ельника, отряхивая снег с рукава.

— Убедительно. Глупо, но убедительно.

Нечай вывернулся из руки Буряя ровно настолько, чтобы поднять подбородок.

— Я помогу! Помогу вам!

— Чем? — спросил Буряй. — Пищать будешь громко, если медведь придёт?

Нечай сунул руку за пазуху и вытащил мой нож. Не кинул. Не стал вертеть. Просто показал рукоятью вперёд, будто предъявлял пропуск.

— Вот. Я ловкий! И маленький, могу пролезть там, где вы застрянете!

— Благодарил, значит, - усмехнулся Ждан. – А я тогда еще и думал, что за телячьи нежности.

Я взял нож из руки Нечая.

— Ещё раз полезешь к моему поясу — назад пойдёшь связанным. Один.

— Я не хотел украсть, - Нечай покраснел до самых корней волос. - То есть хотел, но не насовсем. Чтобы показать.

— Ну, показал. Дальше что?

Он сжал губы, готовясь к тому, что его всё равно погонят. И вот тут я засмеялся. Самому стало странно, что смех вообще получился нормальным, а не истерическим. После Перводрева, после обещанного Числобогом срока, после всех смертей — маленький вор с красным носом стоял в снегу и доказывал, что полезен, потому что сумел обчистить человека с сулицей за плечом.

— Ладно. Пойдёшь с нами, хитник.

Буряй раскрыл рот.

— Чего?

— На общих условиях. Ждать его никто не будет. Нести его никто не будет. Команда одна для всех. Сказал лечь — ложится. Сказал молчать — молчит. Сказал назад — идёт назад.

— Я сильный. Я не отстану! - Нечай надулся стараясь казаться больше и взрослее.

Парни спорить не стали. Просто пошли дальше тихо переговариваясь между собой. Нечай пристроился рядом, важный и испуганный одновременно.

Через полчаса, когда он убежал вперёд посмотреть на беличий след, Ждан поравнялся со мной.

— Он сирота, — сказал парень тихо, совсем без своей глумливой манеры.

— Я понял уже, когда ты Буряй говорил о тетке.

— Не так. Из соседней деревни. Пожар был. Отец с матерью сгорели. Его сюда тётка взяла. Вернее, ей деваться было некуда: родня. А муж её с тех пор каждый день вспоминает, сколько Нечай ест и каждым куском попрекает.

Я посмотрел на мальчишку. Тот присел у следа, что-то объяснял Буряю, размахивая руками.

— Бьёт?

— Бывает. Не каждый день. Но так, чтоб помнил. Нечай у чужих лошадей крутится, скотину чистит, воду таскает. За это его то хлебом угостят, то молока плеснут. Так и живёт…

Я посмотрел на пацана. Живой, шустрый, не зашуганый. Хорошо держится, молодец.

До полудня Ждан первым заметил зайца. Заяц сидел у можжевельника, почти сливаясь с грязноватым снегом. Далеко для тупой стрелы, но не так далеко для железной, если рука спокойная. Ждан выбрал одну из двух настоящих стрел. Буряй шепнул:

— Жалко железо.

— Жалко будет, если промахнусь.

Стрела легла на тетиву без стука. Ждан долго не целился. Просто выдохнул и отпустил.

Заяц дёрнулся и забился в предсмертной агонии.

Нечай прижал кулак ко рту, чтобы не закричать от восторга.

— Близко было, - завистливо хмыкнул Буряй.

— По-твоему мне нужно было отбежать шагов на сотню, да? Что бы прямо чудо-выстрел показать?

— А давайте на спор! – завёлся Буряй. - Вон пень на склоне. Кто дальше, кто быстрее и кто метче!

— Ты хочешь проиграть при свидетелях?

— А без свидетелей и спор не спор! И еще неизвестно кто победит!

Они посмотрели на меня.

— А ты, дядька? — спросил Нечай. – Постреляешь?

Я почти не умел стрелять из лука. То, чему учили меня в прежней жизни, не включало охотничью стрельбу по зимнему пню. Автомат, пистолет, нож, руки, движение в узком коридоре, тактика малых групп – это да. Лук — нет. Врать не хотелось. Признаться — тоже.

— Чужое оружие без нужды не трогаю, — сказал я. — У нас так не принято. А своего лука у меня нет.

Буряй стрелял первым.

Натянул свой тугой лук так, что жилы на шее выступили. Одна стрела, вторая, третья — быстро, почти без паузы. Все ушли дальше, чем я ожидал. В широкий бок пня попали две. Третья вонзилась рядом, выбив снег из корня.

— Вот, — сказал Буряй. — Если бы пень был живой, я бы его убил.

— Он бы просто в сторону отошел, — ответил Ждан. – Ты первыми двумя его предупредил. И все остальные пеньки, сейчас бы уже шли тебе морду бить.

Ждан подошёл ближе. Не стал соревноваться дальностью. Выбрал другой пень, с тёмным сучком сбоку, и ударил точно в сучок. Вторую стрелу положил ниже, в трещину. Третью между ними.

Буряй сплюнул.

— Зато далеко не берёшь.

— Зато то, что беру, потом не на меня не прыгает. Помнишь волка два года назад? Ну и вот.

— А я ножом могу! - не выдержал пацан.

— Не моим, - я проигнорировал протянутую руку.

Он надулся, достал свой маленький ножик. Кривоватый, с ручкой, перемотанной кожей. Бросил в дерево. Нож стукнулся плашмя и упал в снег.

Буряй заржал. Нечай покраснел до ушей.

— Он вчера втыкался!

— Дерево вчера не уворачивалось, — хихикнул Ждан.

Я поднял нож, вернул мальчишке.

— Не кидай рукой отдельно от тела. Нога, плечо, кисть — все вместе. И держать при броске нужно вот так…

Я показал медленно. Потом ещё раз. Нож вошёл неглубоко, но ровно. Нечай смотрел так, будто я сейчас открыл ему тайну жизни, вселенной и всего остального.

— Дай попробую!

С третьего раза нож воткнулся. Нечай замер, будто сам такого не ожидал. Потом повернулся к Буряю.

— Видел?

— Видел. Дереву стало больно.

— Ты просто завидуешь!

— Я тебе сейчас так позавидую, что домой кувырком покатишься.

Нечай спрятался за меня и показал Буряю язык.

Промоину мы нашли ближе к вечеру. Сверху она выглядела спокойно: ровный снег между двумя низкими берегами, гладкий наст, ни следа зверя, ни сломанной ветки. Слишком ровно и слишком чисто.

— Обходим, - сказал я.

Буряй шагнул к краю.

— Тут ничего нет. Только снег.

— Поэтому и опасно.

Он хотел ответить, но Леонтий вдруг оказался впереди. Воздух у промоины побелел сильнее, чем от мороза, и в этом белом проступила высокая фигура в чужой, не здешней одежде. Лицо было бледным, прозрачным, будто светилось изнутри слабым зимним светом.

— Стой! — сказал Леонтий.

— Навья мать! — рявкнул Буряй и выставил рогатину.

Леонтий замер, подняв пустые руки.

— Не подходи к краю. Там вода под снегом.

— Что это?! — Ждан уже целился в Леонтия, но стрела дрожала. — Что это??? Оно с тобой ходит?

— Ты колдун? – Буряй не знал от кого защищаться рогатиной от меня или призрака.

Нечай из-под локтя смотрел на Леонтия круглыми глазами и мелко трясся. Я медленно поднял руки.

— Не стреляй.

— В кого? — спросил Ждан сухо. — В него или в тебя?

— Ни в кого, - сказал Леонтий. – Через меня стрела пролетит, а его ты просто убьешь и станешь убийцей. А Господь сказал – не убий!

— Оно говорит!

— Он, - поправил я. – Это мой… друг. Он немножко мертвый, но все равно хороший товарищ и верный спутник.

— Покойник у тебя на привязи? - Буряй побледнел от злости и страха.

— Неприятно, но почти справедливо, - тихо вздохнул Леонтий.

— Друг без тела? – Ждан уже опустил лук, но стрела все еще лежала на тетиве.

— Да. Он был человеком. Священником. Обычным человеком, а не чудовищем. Просто… потерял тело.

— Просто, — повторил Ждан. — Как рукавицу, да?

— Я понимаю ваш страх, - сказал Леонтий. – Мне и самому от себя теперешнего иногда не по сбе.

Буряй вздрогнул, когда призрак заговорил прямо с ним.

— Не лезь мне в голову!

— Не лезу. Я не умею.

— А что умеешь?

Леонтий посмотрел на промоину.

— Видеть то, что живые иногда не видят. Под снегом вода. Левее — коряга, там край держится. Правее — провал.

— Докажи, - сказал Ждан. – Может ты нас нарочно путаешь!

— Брось туда тяжёлую ветку.

Я подобрал сухой сук и кинул в указанное место. Снег сначала принял его, потом мягко просел и открыл чёрную воду. Край зашуршал, осыпался. Если бы Буряй сделал ещё два шага, ушёл бы по пояс, а то и глубже.

Нечай всхлипнул и сразу зажал рот. Буряй медленно опустил рогатину. Не убрал, просто перестал целиться.

— Почему в деревне не сказал? – спросил Ждан. – Или когда о гробе рассказывал? Я же тогда даже спрашивал, если еще чего, ты сказал, что нет.

— А вас бы отпустили с человеком, возле которого мертвый ходит? И спрашивал ты о сюрпризах в пещере. А там их больше нету.

— Я не трону вас, - сказал Леонтий. – Во-первых, не хочу. А во вторых – не могу.

— Ты мёртвый, — буркнул Буряй. — Откуда мне знать?

— Ниоткуда, — ответил Леонтий. — Только верить, а потом проверить.

Нечай дернул меня за рукав и шепнул:

— Дядь, он правда поп?

— Был священником. Знаешь кто такие?

Парнишка серьезно кивнул.

— Это такие волхвы грецкие, у от них все боги отвернулись, они одного из своих убили и богом назначили. На него и молятся ему и требы служат…

Леонтий с ужасом посмотрел на Нечая.

— И кто тебе такую чушь рассказал?

— Да все говорят…

— Все говорят… - пробормотал Леонтий. – Какой кошмар. Непочатый край работы. В общем так, отроки. Слушайте, как все обстоит на самом деле…

Нечай, Ждан и Буряй понимали сразу не больше половины и часто переспрашивали. Но голос у Леонтия был спокойный, и это действовало лучше объяснений. Мы обошли промоину левее, как он сказал.

После этого парни шли, слушая Леонтия почти час. Ждан держался так, чтобы видеть и меня, и Леонтия. Буряй не поворачивался к призраку спиной. Нечай то и дело косился на пустой воздух, где Леонтий иногда исчезал почти полностью, и каждый раз вздрагивал, когда снова различал его рядом.

Ночевать встали в яме между корней, где ветер цеплялся за верхние ветки и не лез прямо к огню. Ждан освежевал трёх зайцев: одного своего, двух, которых они с Буряем взяли по дороге тупыми стрелами. Нечай таскал хворост, важный как десятник, но всё время оглядывался на Леонтия.

Буряй сушил мокрый край штанины, хотя в промоину всё-таки не провалился. Пока обходили, успел зачерпнуть воды сапогом. Ругался он тихо, сдержанно, будто при покойнике не хотел лишнего.

— Так что, — сказал Ждан, переворачивая зайца над огнём, — теперь у нас в отряде еще и мертвец в добавок к мелкому. Кто следующий? Упырь? Шаликун? Домовой?

— Кого бог пошлет, - ответил Леонтий. – Пути его неисповедимы.

— А он ест? – спросил Нечай.

— Тебе это самое важное? – вытаращился на него Буряй. – Не то, как он вообще таким стал и как нам с ним рядом идти, а ест ли он?

— А что? Если ест, ему тоже надо дать. Если не ест, то кто съесть его порцию.

Ждан засмеялся первым. Смех вышел нервный, короткий, но настоящий, не притворный. Даже Буряй фыркнул. Обстановка наконец почти разрядилась.

— Не ем. Благодарю за заботу, - Леонтий вежливо склонил голову.

Позже, когда мясо уже темнело на веточках, разговор сам повернул к деревне.

— Буряя у нас все знают, — сказал Ждан. — Он по очереди с половиной мужиков дрался.

— Не с половиной, — буркнул Буряй.

— Верно. С половиной только по разу, с остальными уже и не сосчитать сколько.

Нечай оживился:

— А потом их пятеро подловили его у овина!

— Ты-то откуда знаешь? - Буряй нахмурился.

— Все знают. Ты там бревном махал.

— Великое было зрелище, - хохотнул Ждан. - Люди хотели наказать Буряя за драки, а он решил не нарушать обычай и опять подрался.

— Они первые полезли скопом, — сказал Буряй. – Сразу пятеро.

— Конечно. Было бы меньше, ты бы обиделся.

— Я и так обиделся.

— Те пятеро заметили. Кстати, а зачем ты потом бревно сломал? Или бабы правду говорят и ты его сгрыз от ярости?

Буряй хотел огрызнуться, но только махнул рукой.

— А ты языком своим всех достал, — сказал он. — Если б не я, тебя давно бы закопали. За баней.

— Я не виноват, что люди не любят правду о себе.

— Люди не любят, когда ты рот открываешь не по делу.

— Они просто сами не знают от чего отказываются. Я сплошные мудрости изрекаю, а они не понимают и только ругаются. А то и дерутся.

Нечай сидел ближе к огню, обхватив колени.

— А я в пятнадцать уйду, — сказал он вдруг.

— Куда ты уйдёшь, малой? - Буряй повернулся к нему.

— К князю наймусь. К любому. Коней чистить, воду таскать, хоть что. Там кормят… Сначала в детские, потом в дружинники или в гридни.

— До пятнадцати ещё дожить надо, - заметил Ждан.

— Доживу.

— Упрямый, — сказал Буряй. – Прям, как я.

— Ну, вот! Значит я правильно себя веду!

— Я большой и сильный.

— А я тоже таким буду.

Он сказал это так серьёзно, что никто не засмеялся.

Я не сказал, что я княжич. Не здесь у огня вечернего леса.. Не мальчишке, который хотел уйти к любому князю, лишь бы хоть куда от злой тетки и ее жлоба мужа.

Когда мясо доели, я ушёл к краю стоянки, снял мокрую рубаху и обтёрся снегом. Мороз обжёг кожу. Я стиснул зубы, растёр плечи, грудь, шею. За спиной разговор стих.

Я понял почему ещё до того, как повернулся.

На груди, кожа темнела меткой, которую нельзя было принять за шрам. Спираль в три оборота с четырьмя засечками сверху, снизу, справа и слева. Буряй посмотрел на знак, Ждан посмотрел на моё лицо.

Потом они понимающе переглянулись. В этом взгляде было всё: слух о княжиче, утонувшем в омуте; моё лицо; сулица; мёртвый священник рядом; странная дорога; знак бога, которого простые люди вслух лишний раз не называли.

Нечай ничего не понял.

— А это больно? — спросил он.

— Сделать такой рисунок? Не помню, это еще с детства.

— Красиво… Тоже такую хочу!

Ждан тихо кашлянул, будто подавился словом, а такое с ним случалось не часто. Буряй отвернулся будто ничего удивительного и не заметил.

— Холодно стоять, дядька. Одевайся уже, простудишься.

Крутящийся рядом Нечай не переставая хвастал, как он одолел соседских мальчишек с помощью броска через бедро и просил показать новые приемы. Чтобы отвлечь парней от раздумий по поводу моей метки я согласился.

Сначала простое: как уйти с линии удара, как не тянуть сильного на себя, как ломать хват не силой, а углом применения этой силы. Потом, как правильно выбить нож из руки противника. В качестве ножа, само собой использовали веточку.

Хотел показать и уличные подлянки, но подлянки они знали и без меня.

Буряй сразу показал, как бьют коленом, если тебя схватили за ворот. Ждан посоветовал полюнуть врагу в глаз. Нечай знал три способа укусить так, чтобы взрослый отпустил.

А вот рычаги, перенос веса, работа против локтя и плеча их впечатлили. Буряй после третьего падения сел в снег и сказал:

— Нечестно.

— Конечно. Честно — это когда два дурака бьют друг друга по очереди.

— Надо запомнить, - хихикнул Ждан.

— Запомни лучше, как правильно падать. А то ты постоянно под себя локоть подгибаешь. Сломаешь или отсушишь в бою и все. Считай не боец.

Нечай весь вечер просил показать “ещё раз тот приём, где большой сам становится маленький”. Буряй ворчал, но терпел, когда я использовал его в качестве наглядного пособия и раз за разом выворачивал локоть за спину.

Утром мы пошли дальше. К вечеру должны были дойти до пещеры, если не собьёмся с пути и если лес не решит иначе. Снег стал плотнее, ёлки ниже, чаще попадались старые буреломы. Буряй шёл тяжелее после ночных падений, но не жаловался. Ждан почти молчал. Нечай крутился то впереди, то сзади, пока я не поймал его за ворот и не поставил между собой и Буряем.

Покойника нашли перед самым подступом к старому ельнику. Он лежал под корнем, на боку, будто хотел отползти и не смог. Снег припорошил половину тела. Лицо было серым, растрескавшимся, нос провалился, пальцы почернели. Не свежий, но и не такой старый, чтобы лес успел забрать всё.

Нечай сделал шаг ближе.

— Назад! – скомандовал я.

Он замер.

Леонтий стоял уже у тела. Теперь парни видели его, и от этого всем стало ещё тише. Призрак наклонился, не касаясь покойника, и посмотрел на шею.

— Костяной знак, — сказал он. — Морана.

На шее мертвеца действительно висел маленький костяной знак. Белёсый, грязный, с тёмными прожилками. От него не шёл свет, не тянулся дым и всё равно смотреть на него было неприятно.

Леонтий поднял голову.

— Не трогайте. Обойдите подальше.

— От чего помер? — спросил Ждан.

— Морная язва. Похожа на проказу, но это не только болезнь. Умершие от нее – рабами Мораны становятся. Навсегда.

— Заразно? — спросил Буряй.

— Не знаю. По идее – уже нет. Я… мы… мой друг ее изгнал и всех больных вылечил. Но этот, похоже, не дотерпел. Я бы проверять не стал.

Все посмотрели на меня. Мор уже ходил по моей крови, но я не стал этого им говорить. Я помнил ту тёмную жилку под кожей, гниль под ногтями, боль, страх Микулы, мертвые пальцы. И именно поэтому не хотел подходить ближе.

— Обходим. Широко.

— А если он встанет? — спросил Нечай совсем тихо.

Я взял сулицу в руку.

— Тогда я подойду и разберусь с ним. А вы не лезете.

Никто не спорил. Мы обошли мертвеца и двинулись дальше. Я и сам удивился, когда он за нами не погнался. Вот насколько в этом мире одичал! С ума сойти.

Пещера ждала за старым камнем, там же, где я её помнил. Снаружи всё выглядело почти спокойно. Вход полузасыпан снегом и ветками, рядом старые следы, застывшие комья земли, обломанные еловые лапы. Но запах был другой. Такого здесь не было… Запах большого зверя.

Буряй почуял тоже. Лицо у него сразу стало серьёзным.

— Медведь?

Ждан присел у входа.

— След есть. Не совсем свежий.

Нечай сглотнул.

— Шатун? Тот самый? Но откуда??? Мы же совсем в другую сторону шли!

- Может тот, может другой, - пожал плечами Ждан. – Или ты думмаешь, в лесу медведь единственный? Бродит бедняга, один-одинешенький, грустный такой…

- Заткнись! – рыкнул Буряй.

Медведь забился в боковую яму за выступом, где камень закрывал его от ветра и от глаз, а внутрь пещеры не полез. Скорее всего ему там неприятно пахло людьми, а может и слюдяного гроба испугался.

- А может… - тихонько сказал Нечай.

Из-за камня ударил рёв. Не звук даже — удар в грудь. Снег с края осыпался. Чёрная масса вывалилась сбоку так быстро, что глаз не сразу понял, где голова, где лапы, где раскрытая пасть.

Медведь ударил Нечая лапой.

Нечай был — и сразу его не стало. Маленькое тело отбросило в снег. Шапка покатилась отдельно. Красное расплескалось по белому. Буряй издал звук, которым поспорил бы с медведем и бросился вперёд.

— Держи! — крикнул он и слегка тормознувший Ждан вскинул свою рогатину.

Рогатины вошли в зверя, но плохо, не там и не под тем углом. Древко Ждана треснуло сразу. Буряй удержал дольше, уперев пятки в снег, но медведь был голодный, раненый и безумный от бессонницы. Он навалился всем весом, перекладина скрипнула, Буряй отступил назад. Ждан оказался сбоку и медведь рванулся к нему. Буряй ударил плечом в Ждана, отталкивая того от пасти. Ждан упал спиной вперед, его затылок глухо стукнулся о камень и смялся внутрь. Он даже не вскрикнул. Просто обмяк, как мешок.

— Нет! — крикнул Буряй.

Медведь поднялся над ним. Буряй успел схватить сломанную рогатину. Медведь рухнул на него всей тяжестью. Под ним раздался хруст и вопль боли.

Я не думал в тот миг, просто потянулся к знаку. Боль вошла под рёбра так, будто мне в грудь вбили ледяной кол. Время отмоталось назад со скоростью взбесившегося Чарли Чаплина.

Я уже знал, куда поставить Ждана. Уже знал, где упадёт Буряй. Уже знал, за что схватить Нечая. Знал потому, что только что видел их мёртвыми.

Я согнулся, хватая воздух. Из носа капнула кровь. Знак на груди жёг так, будто кожу прижали раскалённым железом. Блин, это что за суперспособность такая дурацкая? Я же так загнусь быстрее срока! Хотя… вроде ужу не так больно, как было раньше.

— Что с тобой? – обернулся ко мне Буряй.

— А может… - тихонько сказал Нечай. Я схватил его за ворот и швырнул назад, но не туда где лежал камень убивший Ждана.

— К ели! Лечь!

— Я...

— Лечь!

Он упал. Ждан уже понял, что что-то не так. Не спросил. Просто шагнул влево, рогатину опустил ниже.

— Буряй! — крикнул я. — Не в грудь! В плечо. Держи, не дави. Когда пойдёт на тебя — уходишь вправо.

— Что?

— Делай!

Я схватил камень и бросил не в пещеру, а в боковой выступ.

Потом второй. Странно, чего это он не вылезает? Может ему именно Нечай чем-то не понравился?

— Эй! — крикнул я так, что горло сорвалось. — Сюда!

Медведь вышел. Не выпрыгнул, как тогда, а именно вышел. Теперь я видел его раньше, чем он успел стать смертью. Большой, худой, с проваленными боками, с шерстью, сбитой ледяными комьями. Глаза маленькие, мутные, злые от голода и боли. Шатун. Зверь, которому зима уже выела разум. Он пошёл на меня скаля огромные клыки. Один, был чуть обломан на конце.

Я отступил, ведя его чуть в сторону от Нечая и камней. Буряй и Ждан встретили его сбоку. Рогатины вошли не глубоко, но правильно: не убили, зато удержали. Древки выгнулись. Буряй зарычал, упираясь ногами. Ждан побелел, но держал угол.

— Сейчас! — крикнул Ждан.

Я уже был сзади. Сулица вошла под основание черепа. Наконечник наткнулся на кость, скользнул, потом нашёл мягкое место, где жизнь держалась за звериную ярость. Медведь дёрнулся всем телом и сулица вошла глубже разрывая спинной мозг и круша позвонки..

Зверь тяжело рухнул на снег.

Буряй не успел уйти до конца. Туша ударила его боком, сбила с ног и протащила по камням. Он завыл — не от страха, от боли.

— Жив? — крикнул Ждан.

— Жив, мать твою!

Мы оттащили его от медведя.

Бок у Буряя был разодран от ребра к бедру. Не глубоко, не до кишок, но кожа висела рваными краями, кровь шла широко, ярко, страшно на снегу. Он пытался сесть и ругался так, что Нечай аж застыл заслушавшись.

— Не помру, — сказал Буряй сквозь зубы. — Не радуйся.

Ждан выдохнул так, будто сам только что вернулся в тело. Потом посмотрел на меня.

— Ты знал.

— Что?

— Где он лежал. Куда пойдёт. Куда мне стать. Куда Буряю уйти. Откуда?

— Не тупи, Ждунище, - процедил Буряй. – Знак его помнишь?

— Да… Точно. Значит… Значит… - Ждан не договорил и покосился на Нечая.

— Я спас вас, — сказал я.

Леонтий сразу поднял голову.

— Не так. — сказал Леонтий. — Вы умерли. Все трое. А ты вернулся с готовым решением. Вот чего я боюсь. Такого не должно и не может быть в божьем мире.

Слова упали между нами тяжелее медвежьей туши. Нечай не понял всего. Но понял достаточно, чтобы побледнеть.

Ждан сказал тихо:

— Мы… умерли?

— Вот дерьмо, - буркнул Буряй. – Все кости болят, просто ужас.

— А у меня голова… Будто ты мне снова по затылку оглоблей саданул. И не говори, что это тогда был случайно.

— А у меня шея… еле дышу… Но… Ладно, потерплю. Нужно Буряя перевязать.

Нечай полез в свой мешочек, вытащил тряпки, свёрнутые полосами.

— Бинты? — спросил Ждан.

— Не бинты. Тряпки. Чистые.

— Откуда?

— На всякий случай взял. А тут как раз он.

Он подбежал к краю пещеры, заглянул внутрь, потом к низкому кусту у камня. Нашёл сухую серую траву под снегом, какую-то кору, растёр между пальцами, понюхал.

— Мать так делала, — сказал он быстро. — Только не ори.

— Я не ору, — сказал Буряй и тут же заорал, когда Нечай приложил растёртую траву к ране.

— Орешь.

— Это от радости… ррр… что ты рядом есть… ррр…

Ждан держал Буряя за плечи. Я перевязал, как Нечай показывал. Мазь вышла грубая, пахла горечью и землёй, но кровь стала идти медленнее.

— Твоя мать травницей была?

— Немного. У нас все к ней ходили. До пожара… - Нечай шмыгнул носом, не глядя на меня.

Медведь лежал у входа, горой мяса, шерсти, жира и смерти. Для крестьян — подарок, который мог прокормить, согреть и дать уважение. Для меня — три смерти, которых уже не было, но я всё равно их видел.

Мы долго не входили в пещеру.

Буряй дышал через зубы. Ждан сидел рядом и смотрел на свои руки, будто проверял, есть ли они. Нечай гладил снег ладонью там, где в той другой мере расплескалась его кровь, хотя он не знал, почему делает именно это. Я стоял у медведя и чувствовал, как дрожь уходит из тела медленно, с опозданием. Знак Числобога жёг под рубахой напоминая о своей полезности, и что медвежью смерть он не ест. Ему человеческую подавай.

В пещеру вошли осторожно. Медведь, похоже, держался в переднем сухом углу, где пахло старой кожей, жиром и мышами. Глубже, за поворотом и грудой досок, схрон остался почти нетронутым. Зверь туда не лез: узко, темно, пахло не едой, а старым человеком и железом.

Схрон был цел и на месте. Оружие, ремни, шкуры, мешки с припасами, старые плащи, куски ткани, ножи, наконечники, чужие пояса. И вещи, от которых добыча переставала быть добычей: детский башмачок, женская серьга без пары, рукавица с засохшей тёмной коркой, обрывок вышитого края.

Буряй сидел у стены, бледный, но упрямо не ложился.

— Вот это да, — сказал он. — Значит, не зря медведь меня ободрал.

— Ляг, — сказал Ждан.

— Сам ляг.

— Это ты у нас сегодня калека.

— Пока только я, но сейчас и ты станешь...

Мы решили остаться в пещере на ночь. До деревни с раненым Буряем было далеко. Схрон надо было осмотреть. Медведя — разделать. Для Буряя и Ждана это было не “трофей”. Это была шкура, жир, мясо, когти, уважение, рассказ, которому поверят даже те, кто перестал верить Ждану с раннего детсва.

Они снимали шкуру долго и тяжело.

Нечай помогал, куда его подпускали. Время от времени его мутило, но он не отходил. После того как медведь в первом, уже не существующем мгновении оторвал ему голову, я смотрел на его тонкую шею и каждый раз чувствовал, как холодеет спина.

Когда добрались до головы, Буряй потребовал топор.

— Клыки вынуть надо.

Ждан поморщился.

— Тебе мало шкуры, мяса и дырки в боку?

— Клык шатуна — не пуговица. Такое не каждый день берут.

— Слава богам, что не каждый. Мне лет на тридцать вперед точно хватило.

Буряй попытался сам податься вперёд, но сразу побелел и выругался. Пришлось мне держать медвежью голову за загривок, а Ждану — работать ножом у десны. Дело вышло грязное и тяжёлое. Нож скользил по кости, медвежья пасть воняла мясом, кровью и старой звериной гнилью. Нечай сначала смотрел из-за моего плеча, потом сам подал клин.

— Не туда, — сказал он.

— Что?- Ждан остановился.

— Не туда давишь. Сломаешь. Надо у корня подрезать.

— Ты и медведям зубы чистил?

— Лошадям смотрел. У старых зубы видел, как выбивают, если гнилые и она мучается.

Ждан хотел съязвить, но не стал. Передал ему нож рукоятью вперёд.

— Тогда показывай, конский знахарь.

Нечай взял нож обеими руками. Лицо у него было серое от усталости и недавнего страха, но пальцы работали осторожно. Он не лез силой. Подрезал, раскачивал, снова подрезал.

Первый клык вышел с мокрым хрустом. Нечай чуть не уронил его, но удержал. Клык был длинный, желтоватый, тяжёлый, с тёмной полосой у корня.

— Вот это вещь! - довольно выдохнул Буряй.

— Вещь, — согласился Ждан. — Только пахнет так, будто сама Морана им жевала.

Второй клык вышел труднее. Он был чуть короче и стёрт с края, а не обломан, как мне показалось тогда. Нижние оказались меньше, крепкие, кривоватые, с зазубринами у кончиков.

Нечай разложил все четыре на куске шкуры и долго смотрел.

— Можно мне? — спросил он.

Буряй нахмурился.

— Все?

— Да не себе! Я… я сделаю, как надо!

— Что сделаешь?

— Увидишь.

Он сказал это так серьёзно, что Буряй не стал отнимать. Только буркнул:

— Потеряешь — твои выбью.

Нечай завернул клыки в тряпицу и спрятал за пазуху, будто ему доверили не звериные зубы, а княжью печать.

За шкурами у задней стены стоял слюдяной гроб. Я знал, что он там. И всё равно, когда Ждан увидел его, отступил на два шага. Он подошёл ближе, остановился, потом наклонился. На внутренней стороне слюды лежала тонкая полоска пара.

— Она живая, — сказал Ждан.

— Я так и говорил.

Буряй подошёл поближе и тоже осмотрел гроб. Глубокомысленно хмыкнул.

— Вытащим, — сказал Ждан.

— Нет.

— Там человек.

— Там то, чего мы не понимаем.

— Ты уже это говорил. Но… Если бы ты лежал там и дышал, ты бы тоже хотел, чтобы мы решили что “не понимаем” и просто ушли?

— Если бы рядом не было того, кто знает, как открыть, да.

— Боги с тобой, - сказал я. - Попробуй.

— Что? - Ждан замер.

— Попробуй открыть. Без топора и без ножа. Не ломая. Если откроется — будем решать что дальше.

Ждан недоверчиво подошёл к скобам. Пальцы у него были осторожные и аккуратные. Он искал щель, замок, зацеп. Как я и ожидал – ничего у него не получилось. Скобы не двигались. Крышка не поддавалась. Слюда была холодной, гладкой, будто гроб не стоял в пещере, а вырос здесь вместе с камнем.

Ждан отступил.

— Доволен?

— Нет, - коротко буркнул он совершенно не в своем духе. Ночь в пещере была тяжёлой.

У входа тлел костёр. Дым тянуло наружу, но часть всё равно цеплялась за потолок. Медвежья шкура лежала растянутой, жирный запах смешивался с запахом старого схрона. Буряй дремал, часто просыпаясь от боли. Ждан сидел рядом с ним, делая вид, что просто точит нож. Нечай свернулся у мешков, но не спал.

Ближе к середине ночи Леонтий сказал мне прямо в ухо.

— Кто-то идёт.

Я сразу проснулся взял сулицу. У входа показалась фигура. Тот самый покойник со знаком Мораны, я сразу его узнал, хоть и было почти темно.

Он дошёл до света, остановился и повернул голову так, будто удивился огню. Лицо треснуло по старым язвам. Костяной знак на шее почернел. Буряй проснулся и попытался схватить рогатину, скривился от боли и все равно дотянулся до древка.

— Не вмешиваться! – крикнул я.

Ждан поднялся.

— Он ходит! Но… так и знал! Нужно было голову еще там рубить!

— Я сказал – сам разберусь! И разберусь!

Нечай зажал рот обеими руками и спрятался за Буряя.

Я вышел к покойнику не потому, что был храбрее остальных. Просто кроме меня к нему подходить никому было нельзя. Я не знал, можно ли второй раз подцепить то, что уже однажды прошло по моей крови. Не знал, осталась ли после излечения Микулы защита или только память о боли. И проверять не хотел. Но у меня был шанс, что я получил прививку, а у парней – нет. И еще у них не было сулицы, которая по словам местных эрудитов, могла убить уже мертвое.

Покойник медленно двинулся. В нём не было злости медведя. Была чужая воля, которая толкала мёртвое мясо вперёд, пока оно ещё могло держаться на костях. Я тупо ударил сулицей в его грудь, там где когда-то билось теплое живое сердце.

Покойник остановился, в его мутных глазах на миг появилось что-то похожее на удивление, будто он не знал, что может умереть ещё раз. Я провернул древко и выдернул наконечник. Покойник упал в снег безвольной куклой.

— И все? – удивленно и как-то разочарованно спросил Нечай.

И тут же ойкнул от подзатыльника, который ему отвесил Буряй.

- Собирайте дрова, - сказал я. – Побольше. Нужно сжечь эту пакость.

Парни не стали спорить.

Даже раненый Буряй попытался подняться, пока Ждан не прижал его обратно. Нечай таскал хворост мелкими охапками, спотыкаясь и молча всхлипывая. Ждан рубил сухие ветки. Я держал сулицу и смотрел на тело, вдруг эта тварь притворяется, и щас как прыгнет?

Мы сожгли покойника далеко от входа, где ветер тянул дым в сторону оврага. Тащить его туда пришлось мне. Потом я снял одежду, в которой это делал и сжег. Буряй смотрел, как горит чужой тулуп из схрона, и молчал. В другое время он бы пожалел вещь, но сейчас не посмел.

Я обтирался снегом, пока кожа не стала красной. Потом золой. Потом снова снегом. Наконечник сулицы держал в огне так долго, что железо потемнело, а дерево у втулки не стало пахнуть жаром.

— Сожжёшь, — сказал Ждан.

— Лучше подпалить дерево, чем принести мор в мир. Проходили уже…

В схроне нашли другую одежду. Чужую, грубую, пахнущую мышами и старой кожей. Я переоделся, брезгливо понюхал подмышки и поморщился. Тот кто раньше это носил не очень любил баню.

Покойник догорел не сразу. Жирная тьма в его одежде шипела, костяной знак на шее треснул в огне и осыпался серой крошкой. Дым тянуло в сторону оврага. Мы стояли поодаль, пока жар делал своё. Ждан первым нарушил молчание.

— Вот это да.

— Чего “да”, Ждун?

— Да всё. То медведь, то покойник. Дядька, у тебя так каждый день?

— Слава богу, нет, — сказал я. — Через два на третий.

Ждан присвистнул.

— Всё равно интересная жизнь. Куда лучше деревенской.

— Это как посмотреть. Ты сегодня уже умер разок.

— Ой, ну и умер. А чего мне с тобой бояться?

— Медведя. Покойника. Морной язвы. Меня, если начнёшь задавать слишком умные вопросы.

— Поздно. Я же бессмертный. Меня Сварог бережет, а теперь еще и ты есть, если тот не уследит.

Улыбался он широко, но губы у него оставались белыми. Нечай поднял голову.

— Правда?

— Истинная, малой. Мне ещё в детстве на ярмарке нагадали: помру только тогда, когда солнышко погаснет. А оно вечное. Значит, и я пока Сварогу нужен.

Буряй фыркнул.

— Слышали бы это те мужики, от которых я тебя вытаскивал.

Ждан развёл руками.

— Так это Сварог меня через тебя хранил.

— Через меня?

— А через кого ещё? Самому Сварогу каждый раз с неба спускаться неудобно и лениво. Вот он и выбрал что было под рукой.

— Под рукой, значит?

— Толстомясое, но полезное.

Буряй медленно сел ровнее.

— Толстомясое?

— Я же ласково. Не обижайся. Просто ты большой, тебя Сварогу с неба заметить легче.

— Забыл, сколько раз я тебя из колодца вынимал? А у мужиков отбивал?

— Не забыл. Просто ты неверно понимаешь свою роль. То не ты был, то Сварог через тебя меня хранил. Все же просто.

Нечай прыснул и сразу зажал рот. Буряй посмотрел на него.

— Смешно тебе?

Нечай замотал головой, но плечи у него дрожали. Ждан кивнул на мальчишку.

— Видишь? Даже малой понял: я под высокой защитой!

— Сейчас я твою защиту проверю, — сказал Буряй.

— Не советую. Вдруг Сварог обидится и уронит на тебя с неба ещё одного медведя.

Буряй хотел ответить, но поморщился от боли в боку и хрюкнул. Ждан засмеялся первым, Нечай за ним. Потом Буряй, морщась от боли, тоже заржал.

Покойник ещё дымился в стороне. Морная вонь цеплялась за снег. Леонтий стоял у огня бледнее обычного. А они смеялись. Недолго, хрипло, почти через силу. И страх наконец отступил.

Нечай в ту ночь почти не спал. Когда Буряй наконец провалился в тяжёлую дрёму, Ждан перестал точить нож, а я сел у входа, слушая лес, мальчишка вытащил из-за пазухи тряпицу с медвежьими клыками.

— Ты чего там? — спросил Ждан.

— Делаю.

— Ночью?

— Днём будет некогда.

Он нашёл в схроне тонкое шило с обломанной ручкой, нагрел кончик в углях, потом стал медленно, упрямо проворачивать его у корня первого клыка. Не там, где гладкая крепкая эмаль, а ниже, в шероховатой части. Шило скрипело. Клык скользил в пальцах. Нечай обжёгся, тихо втянул воздух, сунул пальцы в снег и снова взялся за работу.

— Брось, — сказал Буряй, не открывая глаз. — Утром сделаешь.

— Утром идти надо будет.

— Спи, малой.

— Потом посплю. Завтра.

Ждан приподнялся на локте.

— Он упрямей тебя.

— Никто не упрямей меня, — упрямо буркнул Буряй.

— Я знаю… Помню, как ты однажды осла переупрямил.

— Спи, Ждун, пока я тебя к покойнику не положил.

Нечай улыбнулся, но головы от работы не поднял. Он сверлил долго. То грел шило, то скрёб ножом, то продувал маленькую тёмную ямку у корня клыка. Дым ел глаза, пальцы у него чернели от копоти, плечи клонились всё ниже. Когда снаружи снова скрипнул снег, он вздрогнул так, что клык выпал из рук. Потом понял, что это только ветка, и полез за ним под шкуру.

К рассвету Нечай всё-таки сделал дырочки в клыках, неровные, тёмные по краям от жара, но крепкие. Потом нашёл тонкие ремешки, распустил старую кожаную завязку, где не хватило — добавил шнур из своей рубахи. Узлы вязал долго, проверял зубами, дёргал на прочность. Один раз задремал сидя, уронил голову на грудь, тут же проснулся и снова взялся за ремешок.

Когда серый свет пополз к входу пещеры, он подошёл ко мне первым.

В ладони у него лежал самый большой клык. Желтоватый, тяжёлый, с тёмной полосой у корня. В него был продет грубый серый шнурок.

— Это тебе, дядька.

Я посмотрел на него.

— За что?

Нечай насупился.

— Не за что. Просто. Ты медведя убил.

— Мы его вместе убили.

— Ты больше убил. Бери.

Я взял. Клык был ещё тёплый от его ладоней. Нечай вытащил второй — чуть меньше, с сильно стёртым краем. Повертел его, будто заранее знал, что выберет именно этот.

— А этот мой.

Ждан поднял бровь.

— Сам себе тоже награду выдал?

— Я тоже там был!

— Был. Лежал у ели и не дышал от страха.

— Зато не убежал! - Нечай покраснел. – И нож кинул! Правда промазал… Но потом два камня ему прямо в лоб кинул! А вы даже не заметили!

Ждан помолчал, потом неожиданно улыбнулся.

— Верно. Не убежал. А как ты камнями кидался – я видел. Молодец. Один раз вообще, почти в глаз попал!

Нечай подошёл к Буряю и протянул один из нижних клыков, крепкий, кривоватый.

— Этот тебе.

Буряй взял крохотный для него клык осторожно, двумя пальцами.

— Маленький.

— Ты и так большой. На тебе и большой бы смотрелся как маленький.

Ждан прыснул. Буряй сурово посмотрел на него.

— Смеёшься, Ждун?

— Радуюсь справедливости. Четко все малой разъяснил.

Нечай подошёл к Ждану последним. Второй нижний клык лёг Ждану на ладонь.

— А этот тебе.

Ждан повесил его на палец и покачал.

— Мне, значит, самый мелкий?

— Зато он самый острый.

— Намёк понял.

Буряй хохотнул и тут же схватился за бок. Ждан надел шнурок на шею.

— Слышал, толстомясый? Малой меня лучше всех вас в деревне понимает.

— Мы теперь – Братство Медведя! – гордо заявил Нечай и вскинул кулак в небо.

— Братство Медведя, - протянул Буряй и тоже надел свой клык. Сначала будто в шутку, поверх рубахи. Потом поправил так, чтобы шнур лёг удобнее и зуб не царапал по ране.

Я повесил свой под одежду. Клык коснулся груди рядом со знаком Числобога. Никакой силы в нём не было. Ни света, ни холода, ни божьего знака. Просто звериный зуб на грубом шнурке. И мальчишка, который всю ночь не спал, чтобы у каждого из нас оказалось по одному.

- Братство Медведя! – крикнул я и тоже вскинул кулак.

Парни, будто только этого и ждали. Поднятые вверх кулаки стукнулись, Нечаю, чтобы достать пришлось подпрыгнуть. Пацан просто сиял от радости за нужное и хорошо сделанное дело и от того, что мы ПОНЯЛИ.

А через полчаса к нам вышла лошадь. Сначала мы услышали хруст ветки. Потом тихое фырканье. Потом из-за елей показалась морда — тёмная, с белой полосой у лба. Я узнал её не сразу. Лошадь, ушедшая от нас в прежней дороге, стояла на краю поляны и смотрела на дым. Голодная, худая, с запавшими боками. Сбруя болталась на ней криво, ремень натёр кожу у груди до красного. Но под усталостью всё ещё была сила.

— Хорошая кобыла, — сказал Буряй. – Не сильно старая.

— Была бы наша, была бы ещё лучше, — добавил Ждан.

Я сделал шаг вперед. Лошадь отступила.

Буряй попробовал зайти с другой стороны. Она вскинула голову и ушла вбок. Ждан попытался обойти тихо — бесполезно. Лошадь видела нас всех и не верила никому. А меня, думаю еще и помнила. После того как мы ехали на ней вдвоем с Микулой, у нее вряд ли остались приятные воспоминания.

Нечай вышел последним. Без верёвки. Без резкого движения. Он просто присел на корточки и заговорил.

— Ну чего ты. Ну иди. Там дым, да. Но там и еда есть. Глупая ты грива…

Лошадь насторожила уши. Нечай достал из-за пазухи кусок сухаря. Не протянул сразу. Положил на ладонь и отвернулся немного, как будто ему самому было не очень интересно.

— У тебя тут всё натёрло, — бормотал он. — Кто ж так сбрую оставляет. Дураки. И ты дура, что терпела.

Лошадь сделала шаг. Потом ещё. Мы стояли не двигаясь. Нечай не схватил её, когда она потянулась к сухарю. Дал взять. Потом медленно коснулся шеи. Лошадь вздрогнула, но не ушла.

Через несколько минут он уже расстёгивал ремень у груди, ругая её шёпотом и почти ласково.

— Вот. Видишь? Надо было сразу ко мне идти.

Буряй тихо присвистнул.

— Малой, да ты колдун конский.

— Не колдун я. Просто умею. И люблю их очень…

Я подошёл, когда лошадь уже позволила снять натёршую шкуру сбрую.

— Я её поймать не смог. Буряй не смог. И Ждан не смог. А к тебе она сама пошла.

Нечай поднял глаза.

— И что?

— Значит, теперь она твоя. Владей, парень. Хозяин прежний за ней точно уже не придет.

— Моя?

— Пока справляешься - да. Кормить, чистить, вести, смотреть за ранами. Лошадь — не игрушка, сам знаешь.

— Я знаю… - глаза пацана расширились от радости пополам с недоверием. Он осторожно положил ладонь на лошадиную шею. — Слышала? Моя.

Лошадь фыркнула ему в волосы.

Нечай засмеялся. Тихо, почти испуганно, будто боялся, что смех отнимут вместе с лошадью.

В деревню мы вернулись к полудню. Сначала нас увидели дети, потом женщины. Только потом мужики вышли к дороге, и деревня зашумела.

Медвежья шкура сказала больше любых слов. За ней — пара мешков с самым ценным по мнению крестьян – семенной рожью и пшениецей. Буряй шёл бледный, но живой, и старался не показывать своей раны, хотя иногда все равно морщился. Ждан нёс часть железного хлама, вроде кос и серпов. Нечай вёл лошадь так бережно, будто она была хрустальной.

Деревня поверила моим словам и сразу начала спорить.

— Сначала инструмент считать!

— Шкуру старосте!

— С чего старосте?

— Медведя кто бил?

— Да без чужака они бы все там легли!

— Именные вещи отдельно! Я вон ту косу помню, она Хруня! Хрунь, что два года как пропал, у меня ее взял на время!

— А если хозяев уже нет?

Молчан вышел из толпы, посмотрел на медвежью шкуру, на Буряев бок, на Нечаеву лошадь. Лицо его не изменилось, но глаза стали тяжелее.

— Живы, — сказал он. – Ну и слава богам. А ты, чужой, не соврал стало быть… порешили тех душегубов… ну, туда им и дорога.

Тут из толпы вылез мужик с красным лицом и маленькими злыми глазами. Отчим Нечая, как там его… не помню. Я узнал его по тому, как Нечай сразу сжал повод и отступил на полшага.

— Это ещё что? — спросил мужик.

Нечай прижал лошадь к себе, насколько можно прижать лошадь.

— Моя. Моя лошадь. Я ее Крепуша назвал.

Мужик засмеялся.

— Твоя? Ты сам чей? В моём доме жрёшь, в моём углу спишь, а лошадь твоя?

— Она ко мне пошла. Сама! Значит – моя!

— К тебе пошла, за тобой пошла, к моему двору пошла. Ну-ка, давай сюда!

Он шагнул и схватил повод. Нечай вцепился в него обеими руками.

— Не дам!

Отчим ударил сильно, со всего размаха, но бестолково. Нечай упал в снег. Изо рта у него брызнула кровь. Маленький белый зуб вылетел на утоптанную дорогу и исчез возле чьего-то сапога.

На миг я снова увидел его у пещеры. Голова отдельно. Красная линия по снегу. Я не помнил, как шагнул впереж. Мужик довольно оскалился и повернулся ко мне, наматывая на руку повод и потрясая ушибленным кулаком.

— А ты не лезь, чужа...

Я ударил его туда же, куда он стукнул Нечая. Только, только в отличии от него – правильно. Уж чего-чего, а удар правой у меня поставлен отлично. В челюсть, снизу и сбоку, так, как меня учили, когда надо было сразу свалить человека с ног. Хруст вышел короткий, сухой и до ужаса приятный.

Мужик рухнул и дернул за собой лошадь. Та от страха дернулась и врезала ему копытом в пах.

Кто-то закричал. Я успел наклонился к нему и уже занес руку, намереваясь дать в ухо.

Леонтий оказался рядом.

— Остановись!

— Он ребёнка бил!

— Ты его уже остановил! Хватит! Его еще и Господь наказал!

Мужик скулил в снегу, хватаясь одной рукой за лицо, а второй за пах. Кровь текла между пальцев. Я стоял над ним с поднятой рукой и понимал, что ещё один удар нужен только мне, чтобы сбросить злость. А с мужика и правда, хватит.

Я опустил руку. Нечай сидел в снегу, держался за рот и смотрел на меня так, будто я только что сделал невозможное: как минимум покарал вселенское зло.

— В моей деревне я решаю, кого бить, - сказал Молчан. Голос у него был тихий. Оттого все сразу замолчали и прислушались к старосте.

Я посмотрел на Нечая. Кровь текла у него по подбородку. Лошадь стояла рядом, нервно перебирая ногами, но мальчишка всё ещё держал повод.

— Так это ты решил, что ребенку нужно зуб выбить? Я правильно понял, что не тому челюсть своротил?

— Не зарывайся, чужак! – резко сказал Молчан. – Хватит! Здесь ты поступил верно… Этот… уже совсем мальца зашугал. Еще и на соседских руку поднимать стал. Не ты, так мужики бы его наказали.

Он повернулся к людям и деревенские все вроде как сжались. Не знаю, чем он заслужил свой авторитет, но видно – старосту реально уважали.

— Разошлись! Нечаева лошадь пока остается у Нечая. Кто полезет — со мной говорить будет. Не с чужаком! А этого… пусть заберет кто, а то околеет на снегу. Челюсть ему знахарь вправит, если захочет снова его пьяные бредни слушать.

Люди услышали его и засуетились Мужика утащили и вокруг стало как-то пусто. Только несколько человек остались копаться в железном хламе.

Нечай поднялся. Кровь текла по подбородку. Он не плакал. Только держал повод так крепко, что костяшки побелели.

— Мне тут жизни не дадут, — сказал он.

Никто не ответил. Даже староста лишь тяжело и протяжно вздохнул соглашаясь.

— Я с тобой пойду, дядь. У меня теперь лошадь есть. Я не обуза. Я могу за ней ходить. За двумя могу. За скотиной умею... Травы знаю… Я слушаться буду!

Он говорил быстро, потому что боялся, что я скажу “нет” раньше, чем он успеет перечислить все свои достоинства. Я посмотрел на Молчана, тот молчал оправдывая свое прозвище. Посмотрел на тётку Нечая. Она стояла у плетня, белая лицом, и не шагнула к мальчишке. Может, боялась мужа. Может, от стыда. Может, от того и другого.

— Хорошо, - сказал я. – Пойдешь.

Нечай выдохнул так, будто до этого всё время держал воздух в груди и не смел дышать вовсе.

— Но лошадь — твоя ответственность. И твоя судьба тоже. Никто не будет спрашивать, сколько тебе лет, если ты полезешь под удар. Вперед не лезть, выполнять команды и стараться глупо не помереть, договорились?

Он серьезно кивнул. Кровь с разбитой губы капнула на снег, пацан широко улыбался сквозь слезы боли и обиды.

Молчан подошёл к нам уже после того, как шум немного улёгся.

— Расчёт будет скоро. Сейчас лошадь готовят… хотя у тебя… у Нечая теперь и своя есть...

- Лошадь Нечая – это лошадь Нечая. Ни ко мне, ни к нашему договору она отношения не имеет.

- Так то оно так… - буркнул староста, н продолжать спор не стал. – Я сказал, чтобы подобрали из общинных, не самую дохлую…

- Мы Семекчку возьмем! – заявил Нечай.

- Ишь чего! – возмутился Молчан. – Семечку ему подавай! А Дубыню тебе не отдать?

- Не, - мотнул головой пацан. – Дубыня кусается. А Семечка – самое оно! Они вместе с Крепушей быстро санки потянут. И Роста почти одного и обе кобылы, не будет в дороге… всякого…

Нечай снова покраснел. Да что с ним такое? Вроде же деревенский пацан, к своим десяти уже должен насмотреться всякого.

Семечку мне не дали. Дали старую гнедую лошадь, не красивую, но крепкую. Нечай сказал что ее зовут Золотуша и она любит, когда ей чешут за ушами, и что это – и правда не самая плохая общественная кобыла. Немного поспорил с Молчаном, но тот уперся и Семечку не дал. Малые сани, были достаточно легкими и крепкими Нечай тоже выбрал сам из целых трех вариантов, здесь староста утомленный спором о лошади уже не стал возражать и только махнул рукой. Крупу, сухари, соль, ремни, рукавицы, тёплый тулуп с заплатами, топор, два ножа, запасную одежду из того, что не жалко было отдать чужаку.

Молчан назвал старый зимник и место, где иногда вставали смолокуры.

— Дальше у них спросишь, — сказал он. — Если живы. Если захотят говорить.

— Хорошо. Надеюсь, мы там сговоримся.

Буряй и Ждан подошли, когда лошадь уже запрягали. Я все понял по их лицам.

— Нет, - сказал я. – Даже не думайте.

— Мы ещё не сказали, - буркнул Буряй.

— А если мы просто хотели пожелать доброй дороги, а, дядька? – ухмыльнулся Ждан.

— А… Тогда желайте. И идите по домам.

— Не хотели, — сказал Буряй. — Мы с тобой пойдём.

— Зачем? Зачем это и мне, и вам?

— Мы поможем, вот зачем, - сунулся вперед Ждан. – И тебе и себе. Тебе в дороге поможем, а себе – в деревне со скуки не сдохнуть.

— Там, на дороге, может быть хуже, чем в той пещере.

Ждан посмотрел на Буряя.

— Хуже чем в деревне?

— Точно нет, - Буряй пожал плечом и слегка поморщился от боли в боку.

Из толпы, что суетилась вокруг саней, кто-то крикнул:

— Забери их, чужак! Нам спокойнее будет!

Другой голос добавил:

— Меньше драк будет! Этот уже полдеревни перекалечил!

— И языкатого этого прихвати! А то кто-то точно его прибьет, а потом нас из-за него боги покарают!

— Скучать же будете без нас, - Ждан поклонился в сторону голосов. - Сразу видно, уже прямо сейчас начинаете.

— После того, что мы видели, в деревне уже не отсидишься, - тихо сказал Буряй. - Тут скажут: врёшь. Там скажут: молчи, не ври, какие там мертвецы ходячие, какие смерти и возвращения... А я молчать плохо умею. И правда драться начну… Еще зашибу кого, ненароком.

- Да уж, - усмехнулся Ждан. – Ты у нас балабол известный…

— Возьмёшь? – с надеждой спросил Молчан.

— А вы и рады их сплавить, да?

— Да, - не стал спорить тот.

— Ну, спасибо, староста, - обиделся Буряй.

— Не за что. Может, вернёшься человеком.

— А если нет?

— Тогда хоть деревня от тебя отдохнёт.

— Тёплые проводы, - Ждан улыбнулся краем рта. – Прямо каждый вечер буду вспоминать перед сном и от умиления плакать.

Я посмотрел на них троих: Буряй с разодранным боком, Ждан с острым языком и Нечай с выбитым зубом и рукой на шее своей лошади - Крепуши.

Лишние люди. Так решила деревня. Лишняя сила. Лишний язык. Лишний рот.

— Хорошо, - решил я. – Собирайтесь.

Собирались они недолго. У Буряя из дома вышла мать — широкая, седая у висков, с красными от холода руками. За ней стоял отец: сутулый, молчаливый, с топорищем в ладони. Он, видно, вышел чинить что-то у сарая и так и остался у крыльца, когда понял, что сын уходит не на один день. Буряй перед ними сразу стал ниже ростом. Не сгорбился, нет. Только плечи опустил, и рогатина в руке вдруг показалась не оружием, а палкой, которую мальчишка подобрал тащит за спиной, чтобы не заставили выбросить.

Мать подошла первой.

— Наклонись.

— Мам…

— Наклонись, сказала.

Он наклонился. Она положила ладонь ему на затылок, прижала его лбом к своему лбу и долго молчала. Потом сунула ему за пазуху маленький свёрток.

— Хлеб. Соль. Луковица. Рану не запускай. Жар пойдёт — ложись, понял? И ноги в тепле держи. Мокрое сразу снимай и просушивай.

— Да знаю я.

— Ничего ты не знаешь, недоросль!

Она провела большим пальцем по его лбу, будто стирала грязь, которой там не было.

— Вернёшься — баню истоплю. И пирожков твоих любимых напеку, с яичками.

— Вернусь, - кивнул Буряй. – Чего со мной будет-то? А сейчас пирожков нет?

Мать смотрела ему в лицо и улыбалась одними губами. Отец подошёл после неё. Снял с пояса старый нож в потёртых ножнах и протянул Буряю.

— Держи.

— Это же твой!

— Теперь твой. Держи говорю, а то передумаю.

— Да у меня же есть! Я в схроне целых три ножа себе взял.

— Видел я их… барахло. А этот не подведет.

Буряй взял нож обеими руками, неловко, будто вещь была тяжелее рогатины.

— Будете ждать?

— Будем, - сразу сказала мать.

— Дверь наша для тебя всегда открыта, - отец потрепал сына по голове, для чего ему пришлось встать на цыпочки.

К Ждану вышли мать и отец. Мать была маленькая, сухая, с острым лицом. Отец — узкоплечий, темнобородый, с больной ногой: стоял, опираясь на косяк, и смотрел на сына так пристально, будто хотел запомнить каждую складку на его одежде.

Ждан увидел их и сразу улыбнулся.

— Мам, только не говори мне молчать. Я попробую, но ты же меня рожала — сама знаешь, я и тогда этого не делал и сейчас не научился.

— Молчи, балабол, - сурово бросила мать и Ждан тут же заткнулся.

Мать подошла ближе. Поправила ему ворот, завязку у шапки, ремень колчана. Делала всё медленно, будто каждая мелочь могла задержать его ещё на несколько вдохов.

— Не лезь первым.

— Я никогда не лезу первым!

— Врёшь с детства.

— А вторым лезть можно?

— Ждан.

Он опустил глаза. Она вложила ему в ладонь маленький кусок обожжённого дерева, тёмный, гладко затёртый пальцами.

— Сам знаешь, что это. Не потеряй.

Ждан спрятал непонятную штуку за пазухи и молча кивнул.

— Лук береги, - дал совет отец. – Снимай тетиву, когда долго не пользуешься. Стрелы считай. Ну, ты все это и так знаешь.

— Конечно, бать.

— Вернёшься — снова начнешь врать, как Сварог тебя опять уберёг, - ухмыльнулся отец.

Ждан улыбнулся еще шире и сразу показалось, что эти двое не отец с сыном, а братья-близнецы, просто одно лицо на двоих.

— Расскажу, батя! Чистую правду расскажу! Как и всегда!

— Буду ждать.

Нечай стоял рядом со своей лошадью и глядел на чужие прощания слишком внимательно. Его тётка не вышла и ее мужа тоже не было видно. Из их двора только дым шёл из трубы, ровный, обычный, будто никакой Нечай оттуда никогда не уходил.

— Меня никто благословлять не будет, — Мальчишка провёл ладонью по лошадиной шее. – А нам и не надо, да Крепуша?

Мать Ждана повернулась.

— Подойди, щербатый.

Нечай замер.

— Я?

— Ты. Или тут ещё один малой с выбитым зубом есть?

Он подошёл осторожно, не отпуская повод. Женщина посмотрела на его разбитый рот, на тонкую шею, на короткие рукава. Потом достала из мешка краюху хлеба и сунула ему в руки.

— Держи.

— За что?

— Чтобы было.

Она помедлила и коснулась его макушки.

— Живым иди. Живыми возвращайся. Я мать твою знала… Хоровая была травница.

Нечай стоял с хлебом в руках и не знал, что делать. Потом кивнул и шмыгнул носом.

— Вернусь.

Никто ему не поверил.

У ворот оставались женщины, старики, Молчан, пустые дворы за их спинами и дым над крышами. Никто не плакал и не причитал. Даже родители уходящих парней, даже матери, не кинулись вслед.

Мы выехали ближе к вечеру.

В сани запрягли пару: старую гнедую Молчана и лошадь Нечая, которую мальчишка вёл рядом, пока она не привыкла к упряжи. Буряй шёл сбоку, берёг рану но делал вид, что не бережёт. Ждан сидел на краю саней, колчан держал под рукой. Нечай то шёл рядом с лошадью, то забегал вперёд, пока Буряй не рявкал на него.

Леонтий шёл рядом со мной и задумчиво молчал.

На краю деревни стоял Молчан. Не махал, не звал, не кланялся. Просто смотрел мне вслед. Я оглянулся один раз и встретил его взгляд. Он знал. Я был на все сто уверен, что он знал, кто я такой.

Может, не всё. Может, не имя, не срок, не путь к Горыне. Но княжичье лицо, знак Числобога, слухи о мёртвом Святославе и трое лишних, ушедших за мной, сложились у него достаточно ясно.

— Слух пойдёт, — сказал Леонтий.

— Знаю.

— Слухи умеют быстрее саней бегать.

— Знаю.

За спиной скрипнула упряжь. Нечай тихо уговаривал Крепушу не бояться старой гнедой Золотуши. Буряй спорил с Жданом, можно ли хвастаться медведем, если медведь чуть не содрал с тебя половину бока и один раз уже убил насмерть.

Над нами кружили два огромных ворона. Ну вот откуда они? И чего прицепились?

Полозья шли по укатанному снегу с ровным сухим скрипом. Лошади тянули охотно, мороз прихватил наст так, что он не проваливался под копытами. После лесов, оврагов и сугробов первой дороги это казалось почти чудом: сидишь — и мир сам отъезжает назад.

Нечай шёл рядом со своей лошадью и каждые несколько минут поправлял то ремень, то постромку, то край попоны. Лошадь терпела. Иногда косила на него тёмным глазом, фыркала ему в шапку, и Нечай начинал шептать ей что-то вполголоса: то ругался, то хвалил.

— Опять лапаешь, — сказал Буряй с саней. — Она ж не девка, чтоб её каждые десять шагов оглаживать.

Нечай даже не повернулся.

— Девки – дуры. А Крепуша – умница.

Ждан сидел на задке саней, вытянув ноги. Иногда он лениво трогал медвежий клык на шнурке, будто проверял, на месте ли тот. После того как Нечай раздал нам медвежьи зубы, Ждан объявил, что будет носить свой только до первой красивой девки, чтобы та спросила, откуда такой геройский знак, а потом ей и подарит за поцелуйчик. Но мам все время кго трогал и улыбался.

Буряй свой клык сперва носил поверх рубахи, будто для смеха. Потом бережно убрал под одежду. Я видел, как он поправил шнурок так, чтобы зуб лёг ниже раны и не бил по боку. Она уже не кровила, под повязкой и стянулась тёмной коркой. Нечаева мазь сняла жар и, похоже, не дала краям разойтись. Но стоило Буряю резко повернуться или спрыгнуть с саней, лицо у него на миг становилось злым и белым.

Он тут же находил, на кого злиться. На дорогу, на лошадей, на Нечая, на Жданов язык, на снег, на богов. На всё, кроме собственного бока. Нечай это видел, лез к повязке, чем еще сильнее бесил Буряя.

— Не тронь, — буркнул Буряй, когда мальчишка снова потянулся к его тулупу.

— Дай посмотрю. И намазать снова нужно.

— Отстань, все уже зажило.

— Нет

— Что нет? Ты, малой, совсем страх потерял?

— Да я же помочь тебе хочу!!! Чего ты как маленький?

— Я тебе сейчас сам помогу! Вон тем поленом!

— Ой, да ты его нормально не кинешь сейчас. Даже не замахнешься! Бок не даст!

— Ах, ты… - Буряй перегнулся и полез в сани пытаясь дотянуться до березового полешка, но зашипел сквозь зубы и злобно поглядел на мальчишку.

Ждан лениво поднял руку.

— Не бей лекаря! Помрёшь молодым, а я когда в деревню вернусь всем скажу: “Сам виноват, лекаря бил”.

— Да ты вечно всякую ерунду несешь.

— Вот почему ерунду? Сейчас я разве соврал или придумал чего? Сказал только то, что вижу, и к чему это может привести.

Буряй фыркнул и тут же схватился за бок. Нечай победно ткнул пальцем:

— Вот!

— Что “вот”?

— Болит! Я же говорю! Давай мазь нанесем и тряпки сменим!

— У тебя самого сейчас заболит! Сейчас вот плюну на все, догоню и надеру уши!

— Не догонишь. У тебя бок болит. Ты и пяти шагов не пробежишь.

— Малой, ты или очень смелый, или ну очень тупой, - сказал Ждан. – Так этого толстомяса даже я доводить опасаюсь.

- Буряй, ты и правда ведешь себя, как баба на сносях, - сказал я. - Кому и чего ты хочешь доказать? То, что ты храбрый и сильный мы и так уже знаем. А представь, если сейчас враги? Волки, например. А ты рогатину даже поднять не можешь! Короче так, всем слушать мою команду! Сани стой раз-два. Короткий привал. Всем оправиться, привести себя в порядок, оказать помощь больным и раненым, подтянуть подпругу или как оно там у этих волосатых мопедов называется…

- У кого? – спросил Ждан.

- Не важно. Мопед, это зверь такой, здесь не водится. Чемто на лошадь похож, только у него шерсти нет… Так, все! Буряй, хватит на меня глазами сверкать! Ложись в сани и оголяй пузо!

Буряй злобно что-то бурча себе под нос, подчинился, распахнул тулуп и задрал рубаху. Из-под нее свесился клык. Я тронул свой клык под рубахой. Самый большой. Тёплый уже не от Нечаевых ладоней, а от моего тела. Он висел рядом со знаком Числобога. Силы в нём никакой не было, ни света, ни холода, ни шёпота какого-нибудь. Просто звериный зуб. Но почему-то я чувствовал его почти так же ясно, как метку.

— Ладно, — сказал я. – Пока стоим, рассказывайте дльше.

— Опять началось, - Ждан закатил глаза. — Дядька снова будет спрашивать, кто кому брат, где чья граница и почему Буряй не знает ничего дальше соседней улицы.

Буряй покосился на него.

— Я знаю.

— Да? Ну скажи, кто сейчас в Сновске сидит князем? Буряй помолчал.

— Ээээ… Сновский князь, - заявил Буряй.

— Сильно, - хихикнул Ждан. – И не поспоришь.

— А ты сам скажи!

— А я и не хвастал.

— Вот и заткнись тогда.

— Не могу. Я за правду стою, и если кто-то хвастается, обязан его на чистую воду вывести!

— Про княжества говорите, — напомнил я. – Хватит здесь базар устраивать.

Ждан вздохнул так, будто я заставил его тащить сани вместо лошадей.

— Княжества большие. Деревни маленькие. Их очень много, прямо сразу могу больше десяти назвать, и нашу еще.

— Мне нужны не просто названия. Мне нужно понимать, что нас на дороге к Мерову ждет.

— Дорога к Мерову не одна, — сказал Буряй неожиданно серьёзнее. — Есть прямая, а есть где не грабят. Ты какую хочешь?

— Начните с той, что знаете.

Парни повздыхали и признались, что в самом Мерове никогда не бывали. С деревнями оказалось чуть лучше. Еще лучше с географией вокруг их собственной деревни под названием Крайние Соловьи.

Парни знали, где через две версты будет овраг, где за оврагом старый брод, где справа хутор с дурной собакой, где дальше деревня, в которой парни дерутся стенка на стенку и любят ставить на гоп-стоп одиноких лохов. Ждан мог назвать, где на ярмарке в прошлую осень его обвесили мёдом, а потом выгнали за то, что он начал громко считать чужие мерные камни. Буряй знал, в какой деревне кузнец пьёт, но железо делает честно, и где староста берёт за постой втридорога. Нечай знал, где у кого лошади, где кобыла жеребится к весне, где у одного мужика рыжий мерин кусает за плечо, если подходить слева.

Про девок они знали особенно много. Ждан говорил охотно, Буряй поправлял, Нечай краснел и делал вид, что слушает только про лошадей. Они знали, где девушки ходят к реке не по воду, а просто, чтобы их заметили. Где сваты из соседней деревни прошлой весной получили невесту, а вместе с ней и драку на три двора. Где пацаны ходят биться не потому, что ненавидят друг друга, а потому что потом на празднике легче подходить к тем девкам, кто видел, как ты держишь удар и сам раздаешь тумаков.

Но стоило отвести разговор дальше пятидесяти вёрст, мир разваливался.

Сварск — ярмарка. Родоп — тоже ярмарка, только дальше и дорога хуже. Меров — княжий город, где люди богаче, стены выше, а неприятностей больше. Остальное — слухи, имена, чужие песни, ругань и обрывки всякой чуши.

В памяти Святослава, рваной и мутной, и то было больше. Там всплывали огромные ворота, лица за столом, запах воска в княжьей палате, чей-то смех, чей-то перстень с чёрным камнем. Всплывали имена, но не всегда долго держались в голове. Знал ближайшие к Мерову города – Велесе, Ростов, Морановск, Сварск.

Но память Святослава была как вода в горсти. Сожмёшь — вытечет. И это меня сильно бесило.

— Крайние Соловьи на чьей земле? — спросил я.

Буряй усмехнулся.

— На нашей.

— А дань кому платите?

— Сейчас сварожичам, — сказал Ждан. — А раньше всяко бывало.

— Родимичи тоже ходили, — добавил Буряй. — Родоп дальше, но руки у них длинные.

Ждан подвинулся на санях, чтобы не цеплять ногой мешок.

— Старики говорили: с утра сварожичи пришли, к вечеру родимичи. Одни взяли овёс, другие спросили, где овёс. Мужики руками разводят, а им за это по морде. Очень было обидно.

— А потом?

— Потом князья где-то попили, поругались, помирились, может, детей поженили, может, земли перемерили. Кто их знает. До нас только и дошло: платить так-то, не ходить туда-то, чужим ничего не отдавать.

— И совсем скучно стало, - вздохнул Буряй.

— Скучно? – я не совсем понял его заявление.

Он понял, что сказал что-то не то, и насупился.

— А что? Не приходят почти… А кто приходит – с теми драться нельзя – хозяева…

— Не приходят драться, - стал загибать пальцы Ждан. - Не жгут. Скот не гонят. Мужиков зря не мнут. Девок не валяют. Скука.

— А вы сами ходите драться, да?

— Так надо же жить, а не только пахать с утра до вечера, — буркнул Буряй. — А если долго тихо, парни киснут. И вон, в таких как наш Ждун превращаются.

Нечай, не оборачиваясь от лошади, пробормотал:

— Потом девки говорят, что в соседней деревне смелые, а у нас одни печные тараканы.

Буряй фыркнул.

- Думали, когда тебя вдруг все искать начали, снова что-то интересное начнется. Не началось. Ну, пока ты не пришел и про схрон не рассказал.

Я не сразу нашёл, что ответить. Для них мир был не порядком и смыслом. Мир был временной передышкой. И эту передышку они называли скукой. Интересно, это мировоззрение всей деревни, или только этих двоих?

Дальше дорога пошла между низкими елями. Сани чуть замедлились, полозья задели край старой колеи. Нечай вывел свою лошадь ровнее, погладил её по шее и гордо посмотрел на меня, будто только что спас обоз от пропасти.

— А кто меня искал? — сказал я.

— Люди на очень красивых конях. И не один раз заезжали, раза три. И всегда разные.

— А кто именно? Велесовичи, морановичи, меровичи?

— А кто ж мне скажет? – пожал плечами Ждан. - С Молчаном они говорили, а он тихушник еще тот… Знаки у них были, но я тогда не лез близко. Я же не совсем дурной.

— Что спрашивали? И с чего ты взял, что именно меня искали?

— Так староста потом нам всем тебя описал. Лицо описывали... ну, вроде твоего. Лет двадцати, сказали парень. И на груди – печать Чилобога, спираль в три оборота с четырьмя засечками. Спрашивали про всех чужих, кто за последнюю неделю проходил. Ещё мальчишку поминали.

Нечай резко обернулся.

— Какого?

— Да не тебя. Успокойся. Мальчишка при нём, мог быть сказали. Так, прицепом спрашивали. На мальчишку им плевать, именно тебя искали.

— Вели себя как? — спросил я. – Обидели кого?

— Нет. Ни кур не взяли, ни морд не набили. Даже на девок не лезли. Прошли, поспрашивали, посмотрели. Староста сказал — не видали. Они ещё раз посмотрели. И уехали. Даже старосте рожу не пощупали, а это у таких как они всегда первое дело.

— Я же говорю – скукотища, - зевнул Буряй.

Я представил этих людей: красивые кони, тёплые плащи, спокойные вопросы. Не грабёж и не пьяная удаль. У них было дело и дисциплина. Они приезжали не за добычей, а конкретно за мной.

Леонтий сидел на краю саней, невидимый для тех, кто мог встретиться нам по дороге. После промоины и пещеры мои спутники уже привыкли оглядываться туда, где его вроде бы не было. Сейчас он смотрел вперёд.

— Не обязательно Борята и его люди, — сказал он тихо.

— Не обязательно. Но лучше бы они.

— Почему?

— Потому что тогда нам не только от Боряты нужно прятаться, а и еще от кого-то.

После полудня дорога вышла к полю, за которым темнела деревня. Мы не стали туда сворачивать, только дали лошадям постоять у низкого кустарника, где ветер сдувал снег и торчала сухая трава. Нечай достал из мешка овёс и распределил его так важно, будто кормил княжескую конюшню.

Пока лошади жевали, Буряй неожиданно вспомнил еще кое-кого.

— Ещё калики были.

— Точно! – вскинулся Ждан. - Вот после них у нас неделю все прямо такие умные ходили. Даже тётка Матрёна, которая прошлой весной козу за внука приняла и за стол сажала, рассуждала, кто теперь Меров возьмёт.

— Калики? — спросил я. – Новости и песни принесли?

— Ну, да, — сказал Ждан. — Меров без князя, род княжий вырезан. Кто остался — того ищут. А еще бродят де где-то штук пять поддельных княжичей с поддельными знаками, что они сами себе нарисовали.

Буряй мрачно добавил:

— А настоящий княжич утонул.

Ждан посмотрел на меня и договорил осторожнее:

— И болтали, будто бежал он в бабьем сарафане и даже кокошнике. Ну, калики. Им чем грязней новость, тем больше каши дают.

— Наши смеялись, - сказал Буряй. – Да и я тоже… Потом старуха одна сказала, что над мёртвым княжичем смеяться — плохая примета. Перестали.

— Про Числобога тоже болтали, - продолжал Ждан. - Будто капища его пустые. Волхвы просто пропали. Одни говорят — их порезали. Другие — сами ушли. Третьи — бог лично к себе забрал, всех поголовно.

— Калики много мелют, - сказал Буряй. - За еду.

Поняяятно, подумал я. Значит, Святослав утонул. Святослав бежал в женских юбках. Святослав не спас капища. Святослав умер трусом, а кто говорит, что нет – врет. И еще куча самозванцев бегает и народ смущает, ну да.

Эта ложь уже пошла по деревням быстрее меня. Его повторяли у печей, у колодцев, на постоях, на ярмарках. Смеялись, плевали, спорили. Каждая чужая глотка брала кусок этой лжи и несла дальше. Я не был Святославом, они говорили про меня. Настоящая информационная война в условиях отсутствия средств массовой информации.

— Дядь? — тихо сказал Нечай.

— Что?

Он помялся, глядя не на меня, а на лошадиную гриву.

— Ты... ну... не похож ты на бабу.

- И кокошника у него нету! – заржал Ждан зажал рот рукой. Буряй отвернулся и закашлялся. Нечай вспыхнул.

— Я не так сказал!

— Нормально ты все сказал, — хохотнул и я. – Я понял. Спасибо.

— Я хотел... ну... если будут говорить, я скажу, что врут. Вот.

- Лучше не нужно, - посоветовал я. – Просто делай вид, что не понимаешь о ком они говорят. То, что я – это настоящий я – большой секрет. Понял?

Нечай серьезно кивнул и глубоко задумался.

К вечеру мы прошли почти полсотни вёрст. Погода была отличная, наст укатан и две кобылы несли сани легко и быстро. Но под вечер устали. Лошади уже не шли прежним ходом. Нечай ругался на каждую кочку, будто дорога нарочно пыталась испортить ему сбрую. Буряй почти не говорил и держал руку у бока, но после обновления перевязки уже не морщился на каждой кочке. Ждан впервые за день замолчал так надолго, что Буряй спросил, не заболел ли он.

В первом пути я шёл лесом, обходами, через снег и бурелом. Двадцать вёрст в день тогда казались удачей. Почти три недели ушло на дорогу, которая теперь, по-хорошему, могла занять дней пять-шесть.

Деревня, к которой мы подъехали уже в сумерках, встретила нас собачьим лаем и закрытыми воротами. Не большая: два десятка дворов, бани у овражка, крыши под снегом, дым над трубами. Люди выглядывали из-за плетней, но близко не подходили.

Крестьянин, открывший нам после долгого лая, смотрел не на монеты, а на мои руки и лицо. Я прямо чувствовал, как его взгляд пытается забраться мне под одежду.

— В избу не пущу, — сказал он сразу.

— Баня есть?

— Есть.

— Нам подойдет. За гривну пустишь?

Он сказал что хочет две, а за то чтобы обиходить кобыл, потребовал еще одну.

Ждан открыл рот. Буряй толкнул его локтем. Я молча отсчитал медяки, набрал ими три гривны и сунул жадине. Это была почти половина всех моих денег. Оставалось еще три гривны серебром и полторы медью.

Крестьянин взял, внимательно пересчитал и посмотрел на меня уже с меньшей неприязнью.

— Лошадей к заднему плетню, там сарай. Сейчас сына кликну, он ими займется.

— Я сам! – заявил Нечай. – Верни гривну!

— Ага, сейчас! Договор дороже денег. И шуму тут не надо. У меня маленькие дети спят уже и жена на сносях.

— Шума не будет, - пообещал я.

Он усмехнулся, глядя на Буряя.

— С таким-то?

— Я тихий, — сказал Буряй. – Особенно, если хозяева не наглеют и лишних денег не требуют.

Крестьянин посмотрел на него с опаской, отсчитал полгривны и сунул мне назад.

— Вот. Раз ваш конюший сам будет лошадей распрягать да чистить – так будет честно. А половину возьму за сарай, сено и овес.

- Что-то овес нынче дорог, - заметил Ждан, но крестьянин сделал вид, будто не услышал.

Баня стояла за двором, ближе к оврагу. Низкая, тёмная, с закопчённым потолком. Пахло старым паром, мокрым деревом, золой, кислой одеждой и человеческим теплом, которое давно ушло, но ещё держалось в стенах. Для нас это оказалось почти роскошью.

Нечай сначала занялся лошадьми, Ждан ему помогал, а мы с Буряем смотрели. Он – потому что бок еще беспокоил, а я потомуц что вообще не знал, как правильно распрягать лошадей, снимать сбрую, обтирать и делать все прочее. Оказалось, и просто и сложно одновременно.

Буряй осторожно вытянулся на лавке и сделал вид, что не вздохнул от облегчения. Ждан оглядел закопчённые стены бани.

— Баня без пара — это не баня. Это мокрый сарай. Интересно, а когда здесь не парятся, баннику холодно?

— Спи, — сказал Буряй.

— Не могу. Я оскорблён. Нас в дом не пустили, деньги взяли, так еще и еду до сих пор не принесли.

В этот момент дверь бани распахнулась и в нее заскочил пацаненок возраста Нечая с узелком в одной руке, кувшином молока в другой и в огромномдля него тулупе.

— Вот! Мамка вам собрала. Сказала, утром блины будут, а это так, повечерить.

— Передай своей матушке нашу благодарность и поклоны, - сказал я и парнишка ускакал.

— Вот, это уже дело, - сказал Буряй и резко встал с лавки. Сморщился.

— Сейчас поедим и сызнова мазь наложу, - заявил Нечай.

На этот раз Буряй спорить не стал.

Утром, поев горячих и очень вкусных блинов с медом, я пошёл искать старосту.

Староста оказался сухим мужиком с седыми бровями и руками, на которых старые шрамы белели даже сквозь загар. Говорил он скупо, даже меньше и более весомо, чем Молчан. В избе у него пахло дымом, крупой и кожей. На стене висел старый щит с настоящим умбоном, слишком потрёпанный, чтобы быть украшением, и слишком чистый, для просто забытого там давным-давно.

Он заметил, куда я смотрю.

— Не продаётся.

— Я и не спрашивал.

— Я вижу, что собираешься.

— Тогда, по чем?

— Не по твоим деньгам, по тебе сразу видно.

Я невольно усмехнулся. Он тоже растянул губы под седой бородой, но быстро и не весело.

— Постой оплатил? — спросил он.

— Конечно, еще вечером, хозяину. Ты мне можешь рассказать, что здесь вокруг и как лучше путь строить?

— Садись, - онн кивнул на лавку. - Только если про лошадей, овёс и дорогу до ближайшей деревни — это к Фомке. Он у нас тут первый болтун, ему только в радость будет. А у меня других дел полно.

— Мне не до ближайшей. К Мерову как удобней добраться?

Староста ответил не сразу. Сел напротив, потер колено, пошевелил усами, будто подбирал правильные слова.

— К Мерову сейчас все дороги плохие.

— Мне нужна та, где меньше застав. Пусть и не прямая.

— Путник спрашивает, где корчма, купец — где мост цел, вор — где стража пьяная. А ты сразу про заставы. Прячешься от кого?

— Нет. Просто денег очень мало, а на заставах… ну, сам знаешь.

— Знаю, - серьезно кивнул староста. – Тогда хорошо подумать нужно…

За стеной кто-то колол дрова. Удар, пауза, удар. Нечай во дворе что-то бормотал лошади. Ждан пытался разговорить хозяйскую собаку и, судя по рычанию, учил ее материться.

Староста посмотрел на мою сулицу. Потом на лицо. Потом чуть ниже, туда, где под одеждой прятался знак. Он не мог видеть метку, но я чувствовал, он уже все понял.

— Лицо у тебя хлопотное, — сказал он. – Про него уже спрашивали. И не раз.

— Лицо, как лицо. Обычное, таких везде полно.

— Ну да, ну да... – покивал староста. – Ну ты хоть бороду отпусти… Или повязку на глаз нацепи. А то не ровен час, тебя перепутают с кем. А перепутав – снимут твое лицо вместе с головой. По ошибке.

Я не ответил, но совет запомнил. Староста встал, подошёл к очагу, взял обугленную щепку и немного подержал её в пальцах.

— Я старый, но не слепой. И не добрый. Запомни сразу.

— Хорошо, запомнил.

— Но когда… если… в общем, потом, вспомни, кто тебе помог. Лады?

Я кивнул, понимая, он имеет ввиду, что когда я верну себе княжество, нужно не забыть о долге. И серьезно пообещал себе отблагодарить эту деревню. Пусть она и не в Меровском княжестве стоит, но все же.

Он подошёл к широкой доске у стены и положил её так, чтобы верх был к оконцу, где из-под ставни пробивался серый зимний свет.

— Сюда север, — сказал он. — Дальше сам не переворачивай. А то княжества местами поменяешь, и потом меня же обвинишь.

Щепка ткнула в середину доски.

— Здесь Меров.

Я кивнул.

Староста провёл сверху и чуть влево широкую грязную полосу.

— Болота. Север и северо-запад. Войском туда не ходят, но одиночки лазают. Беглые, проводники, дурни всякие и те, кому деваться некуда.

Буряй, Ждан и Нечай уже протиснулись в избу. Староста недовольно посмотрел на них.

— Толпа у тебя за спиной. Это хорошо, одному в дороге совсем тяжко.

— Мои люди, — сказал я не думая. И только потом сам понял, что ляпнул.

Ждан поднял брови и тут же спрятал улыбку. Буряй сделал вид, что смотрит на щит. Нечай расправил плечи так, будто его только что поставили в строй наравне со взрослыми.

Староста хмыкнул, но парней не выгнал.

Щепка ушла влево и вверх от Мерова.

— Тут Велесе. Северо-запад, с краю от болот и чащоб. Велесовское княжество его. Сейчас оттуда больше всего зубов растет.

— Почему? — спросил Буряй.

— Потому что близко. Потому что лес богатый. Потому что Меров ослаб. Потому что князья чужую слабость нюхом чуют.

— Как псы, — сказал Ждан. – Злой у тебя пес, староста, злой и глупый. Говорить не умеет, только цапнуть норовит.

— Ты, зато, смотрю говоришь и за себя, и вон за них, и за лошадей ваших. Молчи, не лезь в серьезное дело.

Щепка пошла прямо вправо.

— Сновск. Чуть южнее от Велиссе. Эти пока глядят. Сновские любят приходить, когда драка уже кончилась, и спрашивать, кто им должен за то, что они не мешали.

— Хорошая служба, — брякнул Ждан. — Я бы так смог.

— Тебя бы повесили за язык на второй день. Молчи, я сказал!

— Уже пытались, но я их отговорил.

— Плохо пытались. Еще раз рот откроешь – выгоню из хаты.

Щепка опустилась вправо и вниз.

— Морановск. На запад от Мерова. Его княжество очень большое и сильное. Если морановский пришёл с помощью, скорее всего ты вот-вот помрешь. Стервятники они поганые, вот что.

— На юге – Ростов. Красиво говорят, мягко стелют. Потом просыпаешься — а твоя земля уже не твоя, дочь обещана, сын в заложниках, и ещё благодарить за это велено.

— Вот это люди умеют, - присвистнул Ждан.

— Потому и могучее у них княжество, крепко стоит.

Щепка пошла ниже и левее.

— Сварск и сварское княжество. Это там где мы сейчас, на восток от Мерова. Наши князья проще. Сначала ударят, потом подумают, а было ли за что бить, и уж причину найдут завсегда. Зато если договорились, могут иногда держать слово.

— Могут иногда?

— У князей иногда — уже хорошо..

— Мы сварожичам дань платим, - нахмурился Буряй.

— И мы тоже, - кивнул староста. – Вообще, нельзя на них жаловаться. С тех пор, как с родимичами замирились вообще хорошо стало.

- Только, скучно, да Буряй? – подмигнул другу Ждан.

Ещё левее Сварска появилась новая отметка.

— А тут Родоп. Ещё западнее от Мерова, вы оттуда идете. Родовское княжество. Людей их родимичами зовут. Родовая Пуща рядом. Перводрево тоже там, если врут про него. Сам то я там не был никогда.

Я смотрел на доску и запоминал.

Меров лежал в середине этой кривой золы. Мы были западнее него, со стороны Сварска и ещё более дальнего Родопа. Перводрево осталось за спиной — далеко слева на этой доске. А ехать нам надо было обратно к Мерову: вправо по карте, на восток, местами забирая к югу, если дорога того потребует.

Велесе. Сновск. Морановск. Сварск. Родоп. Болота. Заставы. Дороги. Кто смотрит, кто зубы кажет, кто улыбается, кто бьёт первым. Всего так с наскоку и не запомнить. Слишком много для головы, в которой и так тесниться чужая память, мёртвый священник и счёт Числобога.

— Ненужная тряпица есть? — спросил я.

Староста прищурился.

— Рану перевязать?

— Нет. Память перевязать.

Он не понял, но хозяйке крикнул. Та принесла кусок грубого полотна, старый, с вытянутыми нитями по краю.

— Не порть, — сказала она. — На заплату ещё сгодится.

— Я заплачу.

Я разгладил полотно на лавке, обмакнул конец щепки в сажу, расставил кружочки-города и подписал каждый. Щепка – не ручку, а тряпка не бумага, вышло очень крупно и криво.

Когда я поднял голову, в избе стояла тишина.

Буряй смотрел на полотно так, будто оно сейчас само зашевелится. Нечай стоял рядом с лавкой, вытянув шею, и даже дышать старался осторожно. Ждан щурился, пытаясь понять, где обман. Староста больше не усмехался.

— Это что за червяки? — спросил Буряй.

— Не червяки, — прошептал Нечай догадавшийся првым. — Он города посадил.

— Куда посадил?

— Сюда.

— На тряпку?

Ждан наклонился ближе.

— Погоди. Если это города, то где Сварск?

Я ткнул пальцем.

— Тут.

— А это?

— Родоп.

— И ты потом разберёшь?

— Разберу.

Ждан посмотрел на меня уже без обычной насмешки.

— А если я унесу тряпку?

— Тогда попытаюсь вспомнить, где какой, но могу перепутать или забыть.

— Нет. Я про другое. Если я унесу, я смогу понять?

— Нет. Для этого нужно читать уметь.

— А если ты меня научишь? Ну… читать?

— Тогда сможешь.

— И я смогу? – встрепенулся Нечай.

— И ты сможешь.

Староста молча взял полотно за край, рассмотрел, но видно, ничего не поднял.

— Резы я знаю. Долг поставить. Овцу. Мешок. Родовую метку. Знак опасности. А это...

- Дикие люди, - сказал Леонтий за моей спиной и вытащил из своей призрачной одежды такую же призрачную библию в тяжелом на вид, пусть и призрачном переплете. – Сами не просто читать не умеют, а даже о существовании букв не подозревают. А еще говорят – зря мы в эти земли с миссией ходим. Ученье – свет.

- Ага, - согласился я шёпотом. – А неученье – чуть свет и на работу.

Когда мы вышли от старосты, короткий зимний день уже перевалил за середину и начал незаметно тускнеть. Снег не шёл, ветра почти не было, но низкое серое небо висело над деревней так тяжело, будто к вечеру собиралось опуститься на крыши и придавить их вместе с печными дымами.

К утру я уже не помнил, сколько раз падал.

Лес тянулся одинаковый: ели, серые стволы, снег, низкое небо между ветками. Иногда попадалась звериная тропа, и тогда идти становилось легче. Иногда приходилось продираться прямо через кусты, цепляя одеждой сучья и проваливаясь почти по колено.

На мне всё ещё были велесовские вещи: кольчуга, шлем, тёмный плащ, меч у пояса, лук за плечом. Чужое железо спасало от холода и случайного удара, но идти в нём было тяжело. Кольчуга тянула плечи. Шлем давил на затылок. Плащ намок по краю и цеплялся за кусты. Лук бил по спине, хотя толку от него уже не было.

Стрел не осталось.

За ночь и утро я трижды видел зайцев. Один выскочил почти из-под ног, серый, худой, с длинными ушами. Я успел сорвать лук, вложить стрелу и пустить её куда-то между елей. Заяц исчез, стрела тоже. Потом над просекой поднялись крупные птицы, тёмные, тяжёлые. Я выстрелил дважды. Одна стрела ушла в снег, вторую сожрал ельник. Позже ещё один заяц долго сидел под кустом, будто сам просился в котелок. Я целился медленно, задержал дыхание, пустил — и попал в берёзу в двух шагах от него.

После этого лук остался просто деревяшкой с тетивой.

Рана в боку тянула ровно и тупо. Бедро, полоснутое ножом старого дружинника, ныло при каждом шаге. Повязка на нём давно сбилась. Я несколько раз останавливался, прислонялся плечом к дереву и ждал, пока перед глазами перестанут плавать тёмные пятна.

Потом шёл дальше.

Дорога оставалась справа. Иногда я видел её между деревьями: ровную, утоптанную, с тёмной полосой от полозьев. По ней можно было бы идти быстрее. Не проваливаться, не спотыкаться, не терять силы на каждый овраг.

Но на дороге спрашивают имя.

Смотрят на одежду.

На кровь.

На руки.

На то, почему человек один, без коня и без саней, идёт из стороны заставы.

Мне нечем было отвечать.

Под одеждой стукнули друг о друга медвежьи клыки. Я остановился, прижал ладонь к груди и долго стоял, согнувшись. Не потому что боль стала сильнее. Она и так никуда не уходила. Просто этот короткий сухой звук каждый раз возвращал меня туда, к саням, к снегу, к петлям.

Один клык Ждана.

Один Буряя.

Два Нечая.

Я сам снял их с мёртвых. Сам повесил себе на шею. Теперь шёл с ними через лес и уже не мог представить, что когда-нибудь сниму.

Леонтий появился ближе к полудню. До этого он, наверное, держался где-то рядом, но я его не видел. Может, не хотел видеть.

Он шёл сбоку, не оставляя следов, и молчал.

Я тоже молчал.

Долго.

Потом он спросил:

— Далеко до Горыни?

— Пешком — далеко.

— Значит, надо искать ночлег.

— Коня.

Леонтий посмотрел на меня.

— Коня не просят на ночь.

— Я и не собираюсь просить.

Он ничего не ответил. Только отвернулся к дороге, будто там, за деревьями, можно было найти другое решение.

Другого решения не было.

Граница давно осталась позади. Я уже шёл по Меровскому княжеству. По земле, которую должен был назвать своей, если вообще дойду до Мерова и если Меров не сожрёт меня раньше. Здесь люди должны были жить под моей рукой. Пахать, кормить детей, платить князю, ругаться на сборщиков, бояться набегов и ждать от власти хоть какого-то порядка.

А я шёл к ним из леса в велесовской кольчуге и с сулицей в руке.

К вечеру я почуял дым.

Сначала не увидел — именно почуял. В сыром воздухе потянуло горелой берёзой, печной сажей и чем-то кислым, домашним. Потом между елями мелькнул просвет, и над ним поднялась тонкая серая нить.

Я опустился на одно колено.

Слушал.

Собака залаяла далеко, лениво, не на меня. Потом ударил топор. Один раз. Второй. Кто-то во дворе кашлянул. Скрипнула дверь.

Хутор.

Небольшой, бедный, но живой.

Я обошёл его с подветренной стороны и лёг за грудой валежника. Оттуда было видно почти весь двор: изба с низкой крышей, хлев, сенная пристройка, поленница, маленький амбар на коротких столбах. За плетнём стояла лошадь. Не дружинный конь, не княжеская лошадь. Низкая рабочая кобыла, широкая в груди, мохнатая, с тяжёлой головой. Она жевала сено и время от времени мотала ушами.

Лучше, чем идти пешком.

Возле поленницы хозяин колол дрова. Лет сорока, может, больше. Плечи крепкие, борода с проседью, на ногах старые валеные сапоги, на поясе нож. Не воин, но топор держал уверенно.

Из сеней вышла женщина с ведром. За ней показалась старуха в тёмном платке. Мальчишка лет двенадцати или тринадцати тащил охапку хвороста и всё оглядывался на собаку, которая крутилась возле крыльца. Собака была лохматая, рыжеватая, с умными настороженными глазами.

Мальчишка поставил хворост криво. Несколько веток рассыпались.

— Радим! — крикнула женщина. — Не бросай как попало.

— Да не бросал я.

— А это кто бросал?

— Само.

Хозяин поднял голову.

— Подбери.

Мальчишка хотел что-то ответить, но передумал. Нагнулся, собрал ветки, сунул их под навес и пнул снег носком сапога.

Нечай тоже так пинал снег, когда злился и не хотел показывать.

Я закрыл глаза.

Не помогло.

Леонтий стоял рядом с валежником.

— Можно попросить, — сказал он.

Я смотрел на двор.

— Нет.

— Они могут дать хлеб. Может быть, дадут тряпку на перевязку.

— А коня?

Леонтий промолчал.

— Раненый человек без имени, в крови, один, из леса, просит коня. Они дураки?

— Не все люди сразу зовут стражу.

— А если позовут?

— Тогда уйдёшь.

Я повернул к нему голову.

— Не уйду.

Леонтий понял сразу. У него изменилось лицо, но голос остался тихим.

— Почему?

Я смотрел на кобылу у плетня.

— Потому что если откажут, я всё равно возьму.

Он долго молчал.

— Тогда ты прав, — сказал он наконец. — Это уже не просьба.

Я не ответил.

Солнце опустилось ниже. Тени от забора потянулись по снегу. Хозяин закончил с дровами, воткнул топор в колоду и пошёл к хлеву. Собака проводила его взглядом, потом подняла морду и вдруг замерла.

Я понял, что она меня почуяла, за миг до того, как она залаяла.

Не лениво.

Не от скуки.

Резко, зло, прямо в мою сторону.

Хозяин обернулся. Мальчишка выпрямился у навеса. Женщина остановилась с ведром в руках.

Собака бросилась к плетню.

Я поднялся.

Дальше ждать было нельзя. Если я уйду сейчас, они всё равно поймут, что в лесу кто-то есть. Хозяин возьмёт топор, мальчишку загонит в избу, собаку пустит по следу или сам побежит к соседям. А мне нужен был конь.

Я вышел из-за валежника с сулицей в руке.

Собака залаяла ещё злее. Хозяин схватил топор, который торчал в колоде. Мальчишка метнулся к сеням. Женщина ахнула и выронила ведро. Вода плеснула на снег.

Хозяин первым делом посмотрел не на лицо, а на кольчугу, плащ и меч.

— Велесов? — спросил он.

В голосе было больше злости, чем страха.

Я не ответил.

Он сжал топор крепче.

— Чего тебе надо? Уже брали на прошлой неделе.

— Топор брось, — сказал я.

Он не бросил.

— Велесовским теперь и по хуторам мало? До кур дошли?

— Топор брось.

— Сам бросай железо, господин.

Он сказал «господин» так, будто хотел плюнуть.

Я сделал шаг.

Собака рванулась вперёд, но хозяин резко крикнул:

— Стоять!

Она остановилась, рыча.

— Второй раз не скажу, — сказал я.

Хозяин перевёл взгляд на сулицу. Потом на мою руку. Потом на лицо. Он видел, что перед ним не пьяный дружинник и не обозный вор. Я был ранен, устал и не собирался торговаться.

Он понял.

Топор упал в снег.

— Женщина, — сказал я, не отводя от него взгляда. — Собаку к крыльцу. Быстро.

Она не двинулась.

— Быстро.

Хозяин сказал:

— Лада. Делай.

Женщина подошла к собаке, схватила её за ошейник и потянула к крыльцу. Собака рычала, упиралась лапами, но хозяйку слушалась. Старуха стояла в дверях и смотрела на меня сухими тёмными глазами.

Мальчишка исчез в сенях.

Я сразу это отметил.

— Парня назад.

Женщина побледнела.

— Он малой.

— Назад.

Хозяин сжал кулаки.

— Не тронь его.

— Тогда позови.

Он стоял так несколько мгновений. Потом повернул голову к избе.

— Радим! Выйди.

Тишина.

— Радим!

Мальчишка вышел не сразу. В правой руке он держал нож. Маленький, хозяйский, но острый. Он пытался держать его за бедром, чтобы я не заметил.

Я заметил.

— Брось нож, — сказал я.

Радим замер.

— Брось.

Он посмотрел на отца.

Тот тихо сказал:

— Брось, сын.

Мальчишка не бросил.

Я пошёл к нему.

Он бросился сам.

Быстро, зло, почти без страха. Не крикнул, не замахнулся издалека, а прыгнул прямо под сулицу, как будто хотел вцепиться мне в живот и ударить снизу.

Нечай тоже мог бы так.

Я отбил его руку древком. Нож улетел в снег. Радим вскрикнул от боли, но не упал, попытался ударить меня плечом. Я развернул его, подсёк ногой и прижал к земле коленом между лопаток. Не сильно. Достаточно, чтобы он понял: ещё движение — будет хуже.

Женщина закричала.

— Тихо, — сказал я.

Хозяин сделал шаг ко мне.

Я поднял сулицу и упёр наконечник ему в грудь.

— Ещё шаг — и мальчишка останется без отца.

Он остановился.

Радим подо мной дёргался, хрипел от злости.

— Велесовская падаль! — выкрикнул он.

— Не велесовская, — сказал я.

— А какая?

— Сегодня просто падаль.

Он перестал дёргаться. Может, ожидал оправдания. Может, угрозы. Может, удара.

Я отпустил его не сразу.

— Лежать.

— Пусти!

— Лежать, сказал.

Хозяин тяжело дышал.

— Что тебе нужно?

— Конь. Еда. Сухая одежда. Овёс. Тряпки на перевязку. Игла, нитка. Соль, если есть. Фляга.

Он смотрел на меня так, будто я уже ударил его топором.

— Конь один.

— Вижу.

— Без него я дров не вывезу. Весной пахать нечем будет.

— Доживи до весны.

Женщина у крыльца тихо сказала:

— Детям чем жить?

Я поднялся с мальчишки и отступил на шаг, чтобы видеть всех сразу.

— Живыми.

Она зажала рот рукой.

Старуха на крыльце вдруг сказала:

— Не велесовский он.

Хозяин резко посмотрел на неё.

— Мать.

— Не велесовский, говорю. Те приходят сытые. Этот из могилы вылез.

Мне не понравилось, как она сказала. Слишком близко к правде.

Хозяин медленно нагнулся к Радиму, поднял его за плечо. Мальчишка хотел вырваться, но отец удержал.

— Делайте, что он велит, — сказал хозяин.

Женщина всхлипнула.

— Твердята...

— Делай.

Я не входил в избу первым. Заставил хозяина идти впереди. Женщину оставил у крыльца с собакой, старуху — у двери. Радима держал перед собой. Не как щит. Скорее как напоминание: если он снова кинется, я могу не успеть быть мягким.

В избе было тепло.

От этого стало хуже.

Пахло хлебом, дымом, кислой капустой, овчиной, старым деревом. У печи лежали детские лапти. На лавке — недошитая рубаха. У окна стояла маленькая деревянная лошадка с отломанным ухом.

Я отвёл взгляд.

— Одежду, — сказал я.

Хозяин достал из сундука старую, но сухую свиту, штаны, рубаху, запасные портянки. Не новые. Зато чистые и целые.

— Еду.

Лада вошла молча. Достала хлеб, сухари, кусок сала, маленький мешочек соли. Руки у неё тряслись. Она пыталась не смотреть на меня.

— Овёс.

— В амбаре, — сказал Твердята.

— Собери.

Пока он ходил, я перевязал бок. Старая повязка уже пропиталась кровью и прилипла. Когда я отодрал её, в глазах потемнело. Я сел на лавку, стиснул зубы и промыл рану водой из ковша. Лада стояла рядом и смотрела, как я неловко тяну новую тряпку.

— Так не затянешь, — сказала она вдруг.

Я поднял глаза.

Она сама испугалась своих слов.

— Подойди, — сказал я.

Твердята дёрнулся.

— Нет.

— Я не трону её.

— Ты уже всё тронул.

Я посмотрел на него.

Он отвернулся первым.

Лада подошла. Быстро, зло, почти не касаясь меня, но перевязала лучше, чем я смог бы сам. Когда затягивала узел, я непроизвольно вдохнул через зубы.

— Больно? — спросила она.

Не с жалостью.

С ненавистью.

— Да.

— Хорошо.

Я кивнул.

— Хорошо.

Она отступила.

Радим стоял у печи и смотрел на меня так, как смотрят на волка, которого ещё не успели добить.

Я достал кошель, снятый со старого дружинника. Там были мелкие монеты. Немного. Жалкая горсть, почти ничего против коня.

Основное серебро пропало вместе с санями. С теми санями, на которых ещё вчера ехали Ждан, Буряй и Нечай.

Я высыпал монеты на ладонь, отсчитал половину и положил на стол.

Твердята посмотрел на них и усмехнулся.

— Это не конь.

— Знаю.

— И не четверть коня.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я завязал мешок с едой.

— Верну.

Он почти рассмеялся. Смех вышел сухой, злой.

— Кто ты такой, чтобы возвращать?

Я помолчал.

Имя могло убить их не хуже моего ножа. Если оно выйдет за двор, если кто-то донесёт, если Борятины люди узнают, что здесь дали коня Святославу Меровичу, разбираться не будут. Никому не будет дела, просили их или грабили.

Но без имени обещание было пустым.

Я сказал:

— Святослав Мерович.

В избе стало тихо.

Лада отступила на шаг. Старуха у двери медленно коснулась лба и груди, как человек, который не знает, кого сейчас лучше просить о защите. Твердята побледнел, но не поклонился. Радим перестал щуриться и вдруг стал просто мальчишкой, которому страшно и интересно одновременно.

— Вот оно что, — сказал Твердята.

Он посмотрел на мою кольчугу, на плащ, на меч, на кровь у перевязки.

— Ты тот самый.

— Какой?

— Самозванец.

Радим резко повернулся к отцу.

— Тять...

— Молчи.

Твердята больше не смотрел на меня как на велесовича. Теперь в его глазах было другое: не меньше страха, но больше понимания. Он слышал обо мне. Значит, слух уже дошёл и сюда.

— По дороге говорили, — сказал он. — Утонул княжич. А теперь ходит какой-то, имя его берёт. Людей мутит. Велено смотреть раненых, одиноких, с чужим железом. Велено на заставу вести или старшему сказать.

— И поведёшь?

Он посмотрел на сулицу.

— Сейчас? Нет.

— Княжич не утонул.

— А я откуда знаю? Может, не утонул. Может, утонул, а ты его имя на себя надел. Мне-то что?

Я не сразу понял.

— Что?

— Что мне с того, кто в Мерове на столе сидит? Ты, Борята, морановский кто, ещё какой. Мне всё едино. Пахать мне. Дрова мне рубить. Детей кормить мне.

Он ткнул пальцем в монеты на столе.

— Приедут за данью — давай. Приедут за кормом — давай. Придут ратных людей ставить — корми. Лошадь нужна — отдай. Сено нужно — отдай. А потом князья между собой режутся, а у нас последнюю корову считают. Нам не князь нужен, княжич. Нам бы так, чтоб под чистую не обдирали. Чтоб на жизнь оставалось.

Лада тихо сказала:

— Твердята.

— А что Твердята? — Он зло посмотрел на неё, потом снова на меня. — Он имя назвал. Так пусть услышит. Князья далеко, а пустой хлев близко.

Я стоял и не мог сразу ответить.

Потому что он был прав.

Не во всём, не до конца, но в главном — прав. Ему сейчас было всё равно, кто я по крови. Он видел перед собой человека, который забирает его кобылу.

— Если сяду на стол, будет иначе, — сказал я.

Хозяин усмехнулся.

— Конечно. Все так говорят.

— Я не все.

— А кто?

— Тот, кто знает, что нужно менять.

— Мне весной пахать нечем будет, — сказал он.

Я сжал зубы.

— Поборы должны быть известны заранее. Не так, что сегодня один взял мешок, завтра другой курицу, послезавтра третий сено.

— Мне весной пахать нечем будет.

— Если у двора одна лошадь, её нельзя просто забрать без возмещения. Должен быть княжеский запас. Зерно, скот, железо. Чтобы двор не падал из-за одной беды.

— А сейчас кто возместит?

Я посмотрел на монеты.

— Я.

— Сейчас?

— Потом.

Он криво улыбнулся.

— Потом дети не едят.

Я замолчал.

В избе потрескивала печь. Радим смотрел то на меня, то на отца. Лада стояла у стола, сжимая край передника так сильно, что пальцы побелели.

Я всё же сказал:

— Детей надо учить счёту. Хоть одного-двух на деревню. Чтобы люди понимали, где их обманывают. Лекари должны быть не только у бояр. Дороги надо держать. Мосты. Зимники. Сборщиков — под княжью руку, а не чтобы каждый сам себе волк.

Твердята слушал внимательно. Не потому что верил. Потому что хотел понять, не сошёл ли я с ума.

— Красиво говоришь, — сказал он наконец.

— Это не красота.

— А что?

— Порядок.

Он посмотрел на пустой кошель в моей руке.

— Вот порядок. Ты сейчас берёшь мою кобылу. Весной мне пахать нечем. Сосед даст? Не даст, у него свой двор. Боярин даст? Даст, если пойду к нему в батраки. Или землю заберёт. Или сына возьмёт. Если кобыла уйдёт, я за год не поднимусь. Может, за два. А если не поднимусь — дети будут есть кору и мерзлую репу. Вот это я понимаю. А что ты устроишь, когда сядешь на стол, — это в Мерове будет. Если будет. А хлев пустой будет здесь.

Я опустил взгляд.

На столе лежала половина мелкого кошеля. Денег не хватало даже на четверть лошади. Не хватало ни на весну, ни на новую жизнь, ни на мои слова.

— Я оставлю больше, — сказал я.

Твердята сразу понял.

— Себе ничего не оставишь?

Я не ответил.

Он усмехнулся.

— И до Мерова дойдёшь с добрым словом?

Я сжал кошель в руке.

Деньги нужны были мне. На еду, на ночлег, на подкуп, на новую одежду, на всё, что могло понадобиться человеку без людей и без имени. Но его кобыла стоила дороже.

Я добавил ещё несколько монет к тем, что лежали на столе.

Оставил себе меньше половины.

Твердята смотрел.

— Всё равно мало.

— Знаю.

— И всё равно берёшь.

— Да.

Он кивнул.

— Вот теперь я тебе верю, княжич. Не потому что имя сказал. Потому что врёшь меньше других.

Я не знал, благодарить его за это или ударить.

Радим вдруг шагнул вперёд.

— Возьми меня.

Все повернулись к нему.

Лада побелела.

— Радим!

— Молчи! — Он смотрел на меня. — Возьми. Я с лошадью пойду. Я её знаю. Она чужих плохо слушает. Я доведу. Потом, когда тебе не нужна будет, назад приведу.

— Нет, — сказал я.

— Я тихо буду. Я дорогу знаю. Я в лесу умею.

— Нет.

— Ты же вернёшь. Сам сказал.

— Верну.

— Так я и верну. Чтобы ты не соврал.

Твердята резко схватил его за плечо.

— Замолчи.

Радим вырвался.

— Нет! Он уйдёт, и всё. А так я с ним пойду. Если он княжич, меня не тронут. Если вор — я сбегу.

— Тебя повесят вместе со мной, — сказал я.

Он замолчал.

— Не сразу, может быть. Сначала спросят, кто дал коня. Потом спросят, куда ехал. Потом решат, что ты помогал. Им не нужно будет разбираться, сам ты пошёл или я тебя взял.

Радим сжал кулаки.

— Я не боюсь.

Я посмотрел на него и увидел Нечая у петли, босого, в одной рубахе. Тоже не боялся. Или говорил, что не боится.

— Это не важно.

— Возьми.

— Нет.

— Да кто ты такой, чтобы решать?

— Тот, из-за кого ты умрёшь, если пойдёшь.

Радим отступил, будто я ударил его.

Лада схватила его за плечи и прижала к себе. Он не вырывался. Только смотрел на меня.

— Ненавижу, — сказал он.

Я кивнул.

— Правильно.

Связывать их пришлось во дворе.

Твердяту — крепко. Радима — тоже. Мальчишка уже не плакал и не дёргался. Он дал связать руки, но смотрел так, что лучше бы снова кричал.

Ладе я связал руки слабее. Старуху не тронул.

Твердята заметил.

— Почему её нет?

— Потому что кто-то должен развязать вас, когда я уйду.

— Благодетель.

Я затянул последний узел.

— Нет.

Кобылу вывести оказалось проще, чем оседлать.

Я видел, как Нечай возился с конями: где подтянуть, где поправить, как не перекрутить ремень. Видел много раз. Сам не делал ни разу. Пока кобыла стояла у хлева, мне казалось, что всё понятно. Когда я взялся за старую сбрую, оказалось, что ремни живут своей жизнью.

Я положил попону неровно. Седло съехало. Я подтянул один ремень, другой оказался не там. Кобыла недовольно переступила, мотнула головой и попыталась повернуться к хлеву.

— Не так! — не выдержал Твердята.

Я посмотрел на него.

Он сидел связанный у стены избы и злился так, будто я не грабил его, а портил хорошую работу.

— Подпругу под брюхо, дурья голова. Не по ребру. Натрёшь — она через версту встанет.

Радим тоже не выдержал:

— Попона складкой легла. Ты ей спину собьёшь.

— Молчать, — сказал я.

— Сам молчи! — выкрикнул мальчишка. — Коня украсть можешь, а седлать не умеешь!

Лада резко сказала:

— Радим!

— А что? Он её угробит!

Я стиснул зубы, снял седло, поправил попону и начал заново.

— Левее, — буркнул Твердята.

Я поправил.

— Не так резко тяни. Она не виновата, что тебе руки не туда вставлены.

Я медленно выдохнул.

— Ещё слово — и оставлю вас связанными до ночи.

— Оставь, — сказал он. — Только кобылу не калечь.

Я всё-таки сделал, как он говорил. Радим подсказывал зло и точно. Лада молчала, но когда я потянул не тот ремень, она отвернулась с таким видом, что я сам понял: опять неправильно.

Наконец седло легло более-менее ровно.

Леонтий стоял у плетня. Я видел его краем глаза. Он молчал, но, кажется, даже ему было ясно: Нечай сейчас смеялся бы до слёз.

Я вывел кобылу за ворота.

Она не хотела идти. Упиралась, мотала головой, косилась на меня белым глазом. Я не стал бить. Потянул повод и сказал тихо:

— Пойдёшь. Мы оба теперь пойдём.

Радим у крыльца поднял голову.

— Вор!

Я сел в седло с третьей попытки. Бок сразу обожгло. Кобыла шагнула в сторону, едва не прижав меня к забору.

— Повод не рви! — крикнул Твердята. — Рот ей порвёшь!

Я ослабил руку.

Радим смотрел на меня с ненавистью.

— Вор!

Я посмотрел на него сверху вниз.

— Запомни лицо.

Твердята спросил:

— Зачем?

— Чтобы, если сяду на стол, пришёл за своим.

Он плюнул в снег.

— Я приду.

— Приходи.

Я развернул кобылу к лесу. Она шла тяжело, недовольно, но шла. Не конь. Не спасение. Но уже не пешком.

Долго я не оборачивался.

Потом всё-таки оглянулся.

Лада уже резала верёвку на руках мужа. Старуха стояла у крыльца и смотрела мне вслед. Радим тоже смотрел. В его лице не было страха.

Только ненависть.

Дым из трубы поднимался ровно, как будто ничего не случилось.

Для них я был не княжичем. Не человеком, которого предали и почти убили. Не тем, кто вчера потерял троих.

Я был разбойником, который вышел из леса и забрал коня.

И они были правы.

Лес принял меня обратно почти сразу. Я не пошёл по открытой дороге. Вёл кобылу между деревьями, где мог, потом сел, когда ноги стали подкашиваться. Она слушалась плохо. Несколько раз останавливалась и пыталась повернуть назад.

— Нечай бы смеялся, — сказал Леонтий.

Я натянул повод слишком резко. Кобыла мотнула головой, обиженно фыркнула.

Я ослабил руку.

— Знаю.

Мы проехали ещё немного.

— Пусть смеётся, — сказал я.

Леонтий не ответил.

Когда хутор окончательно скрылся за деревьями, он спросил:

— Почему ты их не убил?

Я повернул к нему голову.

— Что?

— Хозяина. Женщину. Мальчишку. Старуху. Собаку заодно. Тогда никто бы не побежал на заставу. Ты взял бы всё, что хотел, и знак наполнился бы.

Я остановил кобылу.

Леонтий стоял на снегу спокойно. В голосе не было ни насмешки, ни злости. Это было хуже.

— Проверяешь? — спросил я.

— Спрашиваю.

— Чтобы потом проповедь прочитать?

— Если понадобится.

Я посмотрел туда, где за деревьями остался хутор.

— Я только учусь быть бесчувственной сволочью, Леонтий. Всё ещё впереди.

Он долго молчал.

— Не шути так.

— Я не шучу.

— Тогда тем более не говори.

Я тронул кобылу дальше, но он пошёл рядом.

— У тебя ещё есть выбор, Всеволод.

— Был уже разговор про выбор.

— Значит, будет ещё один. У человека иногда остаётся только это. Не победа, не сила, не дорога назад. Только выбор не стать хуже, чем можно.

— Я ограбил крестьян.

— И оставил их живыми.

— Забрал коня. Весной им пахать нечем.

— И всё же оставил их живыми.

— Великое милосердие.

Леонтий остановился.

— Да, милосердие. Маленькое, кривое, испуганное, но милосердие. Не смей презирать его только потому, что оно не чистое.

Я тоже остановил кобылу.

— Ты мне сейчас адом грозить будешь?

— Буду, если надо.

— Я не верю в ад.

— После всего, что ты видел?

— Да.

Он смотрел на меня так, будто я сказал, что не верю в снег, стоя по колено в сугробе.

— Ты видел богов.

— Я видел сильных существ, которых люди называют богами.

— Ты видел мёртвых.

— Я видел явление, которое не могу объяснить.

— Ты говоришь с призраком священника.

— Говорю.

— И всё равно?

— Леонтий, я вырос в мире, где молнию давно перестали считать гневом небес. Её измерили. Описали. Научились отводить в землю. Если что-то существует, значит, у этого есть устройство. Просто мы его ещё не знаем.

Он медленно перекрестился.

— Душу ты тоже собираешься измерить?

— Если она существует, когда-нибудь измерят и её.

— А Бога?

— Я не видел твоего Бога.

— Но видел чудо.

— Я видел силу. Магию. Метку. Тебя. Это не доказывает, что поповские сказки про ад и рай правдивы. Люди всегда объясняют непонятное так, как умеют. Одни говорят — бог. Другие — бес. Третьи — морок. Когда-нибудь кто-то разберёт это по косточкам и назовёт нормальными словами.

Леонтий долго молчал.

— Религия для тебя всё ещё опиум?

— В моём мире так говорили.

— А для меня — хлеб.

Я не нашёлся, что ответить.

Он посмотрел на меня устало.

— Не верь в ад, если не можешь. Но простой путь вниз существует и без веры. Когда человек говорит себе: «Так быстрее. Так надёжнее. Так меньше риска». Сначала он берёт коня. Потом убивает хозяина, чтобы тот не донёс. Потом мальчишку, чтобы не вырос с ножом. Потом деревню, чтобы другие боялись. И каждый раз можно объяснить. Каждый раз будет причина.

Я сжал повод.

— Думаешь, я не понимаю?

— Думаю, ты понимаешь. И потому ещё не потерян.

— Это утешение?

— Нет. Это труднее утешения.

Мы снова поехали.

Ночью я почти не спал. Сидел под елью, завернувшись в украденную свиту, и ел чужой хлеб. Он был плотный, кислый, с примесью мякины. Я отламывал маленькие куски, долго жевал и всё равно давился. Не от вкуса. Перед глазами стоял Радим, который смотрел мне вслед и уже знал, кого будет ненавидеть.

Четыре клыка лежали у меня на ладони.

Два маленьких я держал дольше остальных.

Леонтий сидел напротив. Он не грелся у огня, потому что огня не было, да и греться ему было нечем. Просто сидел, как живой, и смотрел в темноту.

— Они не хотели бы этого, — сказал он.

Я сжал клыки в кулаке.

— Они уже ничего не хотят.

Леонтий медленно повернул ко мне голову.

— А ты?

Я убрал клыки за пазуху.

— Я хочу дойти.

Утром дорога стала люднее.

Не сразу. Сначала я только заметил, что следов на снегу больше, чем должно быть на тихом тракте между хуторами. Потом со стороны дороги донёсся конский топот, и я увёл кобылу в лес. Спрятался за елями, зажав ей морду рукой, чтобы не фыркнула.

Мимо прошёл разъезд. Шестеро. Впереди двое с копьями, позади один с луком. Одеты по-разному, не как княжеская дружина, но оружие держали уверенно. На рукаве у одного я заметил зелёную велесову вязь.

Они говорили негромко. Я разобрал только:

— ...самозванец...

— ...раненый...

— ...Борята велел всех смотреть...

Кобыла переступила с ноги на ногу. Я прижал ладонь сильнее. Она послушалась.

Когда разъезд ушёл, я выждал долго. Только потом вывел кобылу обратно.

Днём пришлось прятаться ещё дважды. Один раз от телеги с вооружёнными мужиками, другой — от троих всадников, которые ехали быстро и не смотрели по сторонам. На дороге уже шевелилась новая власть. Ещё не крепкая, но жадная до чужих имён.

Ближе к вечеру я встретил калик.

Сначала услышал пение.

Голоса шли с дороги, неторопливые, хрипловатые. Не праздничные. Такие голоса бывают у людей, которые поют не для веселья, а чтобы ноги не забыли идти.

Я увёл кобылу в ельник и стал смотреть.

Их было трое.

Старший шёл впереди, опираясь на посох. Один глаз у него был затянут бельмом, второй смотрел так остро, что слепым его назвать не хотелось. На плечах — латаный плащ, за спиной — мешок. Второй был моложе, широкоротый, с густой русой бородой и гуслями в кожаном чехле. Третий почти не говорил: сухой, длинный, с обмороженным носом и маленьким свёртком под мышкой.

Они остановились у старой сосны, где дорога расширялась. Там было место для ночёвки: следы прежних костров, куча сухих веток под навесом корней, камни вокруг золы.

Молодой снял мешок и сказал:

— Здесь встанем?

Старший прислушался к дороге.

— Здесь. До следующей деревни затемно не дойдём.

Молчаливый уже собирал ветки.

Я не вышел сразу.

Ждал, пока они разведут маленький костёр, пока достанут сухари, пока молодой не начнёт ругаться, что сухари каменные, а зубы у него не железные.

Тогда я вывел кобылу из леса.

Молодой сразу схватился за нож.

Старший поднял посох.

Молчаливый отступил за сосну, но не убежал.

— Не подходи, — сказал молодой.

— Не подхожу.

— Кто такой?

— Путник.

— Путники из леса не выходят с сулицей.

Я остановился в нескольких шагах от костра.

— Мне нужны новости. Я заплачу едой.

Молодой смотрел на мой шлем, кольчугу и плащ.

— Велесовский?

— Нет.

Старший наклонил голову.

— Раненый?

— Был.

— Все раненые так говорят.

Я снял с плеча мешок, достал хлеб и кусок сала, отрезал часть ножом и положил на снег рядом с костром. Не бросил. Положил.

Калики переглянулись.

— Садись там, — сказал старший и показал посохом на место напротив. — Сулицу рядом не клади. Держи при себе, раз уж держишь.

Я сел так, чтобы видеть дорогу и лес одновременно. Кобылу привязал рядом, но не рассёдлывал. Старший заметил, но спрашивать не стал.

Молодой взял хлеб, понюхал.

— Свежий.

— Ешь.

— Чужой?

— Ешь, сказал.

Он посмотрел на старшего. Тот кивнул. Молодой откусил, пожевал, потом передал молчаливому.

Некоторое время мы ели молча.

Старший первым спросил:

— Про что слушать хочешь?

— Про Меров.

Молодой перестал жевать.

Молчаливый поднял глаза.

Старший не удивился, но посох в руках повернул чуть иначе.

— Про Меров нынче опасно слушать.

— Опаснее не знать.

— Кому как.

— Что в городе?

Старший отломил маленький кусок сала.

— Шум был. Теперь тише.

— Что за шум?

Молодой ответил быстрее:

— Люди княжича вспоминали. Кто-то кричал, что Борята власть украл. Кто-то говорил, что княжич жив. Двоих на торгу били кнутом. Одного потом не видели.

Старший бросил на него недовольный взгляд.

— Болтай меньше.

— Он еды дал.

— Еда языку не хозяин.

Молодой замолчал.

Старший продолжил уже сам:

— Борята сидит крепко. Пока. Велесовичи при нём. По улицам ходят их люди. У ворот тоже. Говорят, они морок с Боряты сняли.

Я поднял глаза.

— Какой морок?

— Морановский. Так теперь рассказывают. Будто когда княжича топить велели, Борята был не в себе. Морановы волхвы его оплели, он их приказ выполнял, а сам того не понимал. Потом велесовичи пришли, морок сняли, город удержали.

Молодой не выдержал:

— А до того, говорят, те же велесовичи ему серебро носили.

Старший резко сказал:

— Говорят много.

Молодой упрямо продолжил, но уже тише:

— Ну а что? Все знают. Борята им нужен. Княжеской крови нет, зато боярин видный. Посадят впереди, а сами за спиной вожжи держат.

Молчаливый вдруг сказал:

— Свадебный генерал.

Я посмотрел на него.

Он пожал плечами.

— У нас так старики говорят. Сидит красиво, а делает не он.

Старший поморщился, но спорить не стал.

— А морановичи? — спросил я.

— Жгут, — сказал молодой.

Старший кивнул:

— На юге худо. Где село за Боряту — туда могут прийти морановы люди. Где село пустое — туда приходят голодные. Где дорога слабая — там грабят все. Потом каждый говорит, что это не он.

— Борята собирает ополчение?

— Собирает, — сказал старший. — Кричит, что надо прогнать морановичей, пока они весь край не выели. Людям это понятно. Когда горит соседнее село, не до княжьих прав.

— А княжич?

Трое калик молча посмотрели на меня.

— Что княжич? — спросил старший.

— Что о нём говорят?

Молодой вытер пальцы о снег.

— Что утонул.

Старший добавил:

— И что теперь ходит самозванец. Раненый, злой, в чужом железе. Выдаёт себя за Святослава Меровича. Одни говорят — морановичи его пустили, чтобы город расшатать. Другие — что это бес в княжьей коже. Третьи — что правда княжич, только это шёпотом и после третьей кружки.

Молчаливый тихо сказал:

— На заставе нынче всех таких смотрят.

Я спросил:

— Каких?

— Одиноких. Раненых. Без людей. С хорошим оружием не по чину.

Молодой посмотрел на мою кольчугу и тут же отвёл глаза.

Он понял раньше остальных.

Старший заметил это.

— Ты кто? — спросил он.

Я мог соврать.

Назваться дружинником. Беглым велесовичем. Разбойником. Тем, кого лучше не трогать.

Но чужая ложь уже работала против меня.

— Святослав Мерович, — сказал я.

Молодой вскочил так резко, что едва не опрокинул котелок.

— Мать честная...

Молчаливый отступил ещё на шаг и сделал знак рукой. Старший остался сидеть, но лицо у него стало жёстким. Теперь посох был уже не дорожной палкой.

— Не кричи, — сказал он молодому.

— Он...

— Не кричи.

Молодой сел обратно, но уже не ел.

Старший смотрел на меня внимательно.

— Докажешь?

— Нет.

— Тогда почему должен верить?

— Не должен.

— Зачем сказал?

— Чтобы вы знали, какую правду несёте, если решите нести.

Старший усмехнулся без радости.

— Нам бы свои ноги донести.

— Борята врёт, — сказал я. — Его не околдовали морановичи. Он знал, что делает. Велесовичи не спасли его от морока. Они купили его раньше, а теперь прикрывают сказкой. Морановичи тоже не спасители. Они грабят, жгут и поднимают мёртвых, когда им надо. Но приказ топить меня шёл через Боряту.

Молодой сглотнул.

— Через Боряту или от Боряты?

Я посмотрел на него.

— Для тех, кто держал меня под водой, разницы не было.

Старший долго молчал.

Потом спросил:

— Чего хочешь от нас?

— Чтобы рассказали.

— Где?

— Где споёте. Где пустят ночевать. Где дадут хлеб. На торге. У колодца. У печи. Не песней, если боитесь. Словом.

Молодой хрипло рассмеялся.

— Если боимся? Конечно боимся.

Молчаливый сказал:

— За такое язык режут.

— Или вешают, — добавил молодой. — Велесовичи не любят, когда их сказки портят.

Старший сказал:

— И Борята не любит. И морановичи не любят. И князья вообще мало что любят, кроме своей правды.

Я достал из мешка ещё хлеба и положил рядом с первым куском.

— Я не прошу петь обо мне как о святом. Скажите проще: княжич, может, жив. Борятина сказка про морок удобна велесовичам. Морановичи жгут сёла. Кто идёт в ополчение, пусть знает, кого защищает.

Старший покачал головой.

— «Может, жив» — слабое слово.

— Сильное слово вас убьёт быстрее.

Он посмотрел на меня почти с уважением.

— Это верно.

Молодой спросил:

— А если мы уйдём и ничего не скажем?

— Значит, ничего не скажете.

— И ты нас не тронешь?

— Сейчас нет.

— А потом?

Старший зло шикнул на него:

— Хватит, Добрята.

Но вопрос уже прозвучал.

Я ответил:

— Потом у меня будут другие заботы. Если доживу.

Молодой кивнул, но не успокоился.

— А если скажем не так?

Я посмотрел на него.

— Тогда это будет ваше слово. Не моё.

— И всё?

— Нет. Потом оно может вернуться ко мне.

Он понял. Все трое поняли.

И испугались сильнее.

Не потому что я угрожал громко. Как раз наоборот. Я сидел у маленького костра, ел с ними хлеб, держал руки на виду и говорил спокойно. От этого, кажется, было хуже.

Старший положил ладонь на посох.

— Донесём, что слышали.

— Не «слышали», — сказал молодой. — «Один человек сказал».

— Нет, — возразил молчаливый. — Так сразу найдут.

Старший подумал.

— Скажем иначе. Будто из Мерова люди вышли. Будто кто-то у реки видел. Будто велесовы сами меж собой спорили. Слух должен иметь много матерей, тогда его труднее убить.

Я кивнул.

— Делайте как умеете.

— А ты куда? — спросил молодой.

— К человеку, который может помочь.

— К какому?

— Лучше тебе не знать.

Он сразу отвёл взгляд.

— И верно.

После этого говорили меньше.

Они поделились водой. Я дал им ещё сала. Молодой всё же достал гусли, но играть не стал. Просто провёл пальцами по струнам, проверяя, не ослабли ли от холода. Тихий звук прошёл по стоянке и сразу исчез в лесу.

Я спал урывками. Просыпался от каждого шороха. Один раз увидел, что старший не спит и смотрит в мою сторону своим белёсым глазом.

— Боишься? — спросил я.

— Да.

— Меня?

— И тебя.

— А ещё?

— Всех, кто завтра может стать властью.

Утром мы разошлись без песен.

Калики пошли дорогой. Я — лесом, почти рядом, но так, чтобы нас не видели вместе. Перед уходом старший остановился и сказал:

— Если ты правда Святослав Мерович, запомни одно.

— Что?

— Люди повторят правду, если за неё не слишком больно бьют. А если больно — повторят то, за что дадут жить.

— Запомню.

— Не запомнишь. Пока сам не начнёшь бить.

Он пошёл за своими.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

Леонтий стоял рядом.

— Веришь им?

— Нет.

— Тогда зачем рассказал?

— Потому что молчание уже работает на Боряту.

День прошёл в прятках.

Я двигался к Горыне медленно, злее с каждым новым разъездом. Дорога то приближалась, то уходила в сторону. Иногда приходилось вести кобылу по глубокому снегу между деревьями. Иногда я ехал, пригнувшись, чтобы ветки закрывали меня от тракта.

Дважды я видел людей Боряты. Не знал их по лицам, но узнавал по тому, как они держались на дороге: уже не просто едут, а проверяют. Останавливают телеги. Заглядывают под рогожу. Смотрят на мужчин без шапок, на сапоги, на мешки, на руки. Один раз при мне с телеги стащили парня лет двадцати, заставили снять тулуп, повернули лицом к свету. Искали раненого. Искали меня.

Я лежал в овраге, держал кобылу за морду и слушал, как парень оправдывается:

— Я с мельницы! Спросите у Луки! Я с мельницы!

Ему ударили по затылку не сильно, больше для порядка. Потом отпустили.

После этого я ещё час не выходил.

Ближе к закату дорога пошла между холмами. Лес стал гуще, старее. Ели стояли так плотно, что между ними уже лежала синяя тень. Кобыла устала, спотыкалась и всё чаще тянулась к дороге, где идти было легче.

Я не пускал.

С тракта донёсся шум: несколько лошадей, голоса, звяканье железа. Ехали не двое и не трое. Я сразу спрыгнул, едва не упал из-за бедра, схватил кобылу под уздцы и потащил в сторону. Она заупиралась. Я ударил её ладонью по шее, не сильно, но резко.

— Тихо.

Шум на дороге стал ближе. Один из всадников рассмеялся. Другой сказал:

— К ночи бы до заставы.

Ему ответили:

— Если опять всех пеших смотреть будем, к утру доедем.

Я увёл кобылу глубже в лес. Снег там был выше колена. Ветки били по лицу. Рана в боку снова открылась или только показалось — под повязкой стало мокро и тепло.

Наконец дорога исчезла за стволами.

Я остановился у небольшого склона и потянул кобылу вниз, в тень. Она поскользнулась, фыркнула, едва не потащила меня за собой. Я удержал.

Отряд проехал мимо. Голоса стихли не сразу, ещё долго перекатывались между деревьями.

Я всё ещё стоял, прижавшись плечом к стволу, когда заметил, что склон передо мной не совсем склон.

Под снегом и мхом темнела низкая крыша. Избушка почти ушла в землю: маленькая дверь, узкое чёрное оконце, связки сухих трав под навесом. У косяка висела птичья кость на красной нитке.

Дыма не было, но тропинка к двери была притоптана.

Кобыла перестала фыркать.

Леонтий появился у меня за плечом.

— Это Горыня?

— Нет.

Я смотрел на избушку и прислушивался.

— До Горыни ещё дня два, если не собьюсь.

— Тогда кто здесь живёт?

— Сейчас узнаем.

На дороге окончательно стихли голоса.

В лесу снова стало тихо.

Я привязал кобылу к ели, поправил сулицу в руке и пошёл к двери. Ноги ступали осторожно, но снег всё равно хрустел слишком громко.

Избушка молчала.

Я постоял, прислушиваясь, потом поднял руку и толкнул дверь.

Дверь подалась не сразу.

Я толкнул сильнее. Снег у порога хрустнул, дерево скрипнуло, и узкая щель впустила в лицо запах сырой земли, старого дыма и кислых трав.

Внутри было темно. Низкий потолок, чёрная печь, связки корней под балкой, шкуры на полу. У стены висели сухие грибы, пучки серой травы, птичьи лапки, косточки на нитках. В углу стоял покосившийся стол. На нём — глиняная миска, нож с костяной рукоятью и горсть каких-то чёрных семян.

Я вошёл боком, чтобы не задеть дверной косяк шлемом, и держал сулицу перед собой.

Леонтий остался у порога.

— Есть кто? — спросил я.

Ответа не было.

Кобыла снаружи тихо фыркнула. Где-то далеко, со стороны дороги, ещё слышались голоса разъезда. Они уходили, но недостаточно быстро.

Я сделал шаг внутрь.

Пол под ногой был не дощатый, а земляной, утоптанный до твёрдости. В углах лежал мох. В печи не горело, но зола была не старая. Значит, кто-то здесь жил. Или приходил недавно.

Я повернул сулицу к печи.

Из кучи шкур за столом раздался голос:

— Железом в дом лешего тычешь? Смелый. Или дурной.

Я резко развернулся.

Куча шкур вскочила.

Из неё вылез дед. Маленький, лохматый, в рваной шубе мехом наружу, с бородой клочьями и глазами, которые в темноте казались почти жёлтыми. На шее у него висели корешки, косточки, маленький засохший черепок то ли птицы, то ли белки. На голове — старая меховая шапка с пришитыми еловыми ветками.

Он подпрыгнул на месте, щёлкнул зубами, взмахнул руками и вдруг завыл тонко, по-собачьи:

— У-у-у-у! Леший я! Хозяин корней! Сторож троп! Дед сучковый! Князь мха, комаров и мокрых порток!

Я молчал.

Дед подпрыгнул ещё раз, ударил пяткой об пол, покрутился, будто хотел показать хвост, которого не было, и ткнул в меня грязным пальцем.

— А ты кто такой, железный? Вошёл, не спросил. Дверь толкнул, снег внёс, воздух испортил.

— Мне надо переждать разъезд.

— Всем надо! — Дед развёл руками. — Одному переждать разъезд, другому жену, третьему смерть. А лешему потом полы мети.

Леонтий тихо сказал:

— Он не леший.

Дед застыл.

Не постепенно. Сразу.

Голова его повернулась к Леонтию. Не ко мне. Именно туда, где стоял Леонтий, хотя тот ему не открывался.

— Не леший? — спросил дед обычным голосом.

Леонтий не ответил.

Дед наклонился вперёд, прищурился, потом растянул рот в улыбке.

— Обычный, да? Живой, да? Человечек в шкурке?

Леонтий сказал:

— Я чувствую в тебе человека.

— А я в тебе — покойника, грек.

В избушке стало тихо.

Я крепче сжал сулицу.

— Ты его видишь?

Дед снова заскакал. Запрыгал по избе мелкими шагами, ударил себя ладонями по бокам, завыл:

— Леший всё видит! Лешему мыши доносят! Вороны шепчут! Корни пятки щекочут! Мёртвый в дверь вошёл — пол холодный стал!

Потом остановился и уже спокойно добавил:

— А этот холодный. От него травы киснут.

Леонтий смотрел на него жёстко.

— Ты связался с тёмным.

— А ты со светлым связался и всё равно мёртвый, — сказал дед.

Я шагнул между ними.

— Хватит.

Дед сразу перевёл взгляд на меня. Подпрыгнул, присел, понюхал воздух.

— Хватит, говорит. Княжье слово любит коротко резать.

— Я не князь.

— Пока.

Он подошёл ближе.

Я поднял сулицу.

Дед остановился, но не испугался. Он обошёл меня кругом, хромая и пританцовывая. То наклонялся к полу, то тянул носом воздух, то вдруг подвывал, будто слышал что-то в стенах.

— Железо велесово, — сказал он. — Не подарили. Снял. С боя снял. Тут рубили, тут били, тут конь потащил. Плащ чужой. Меч чужой. Шлем чужой. Лук чужой, а стрел нет.

— Наблюдательный.

— Леший не наблюдает. Леший нюхает.

Он схватил край моего плаща двумя пальцами, поморщился.

— Кровь. Твоя. Чужая. Стражная. Стариковская. Мальчишья не на плаще, мальчишья тут.

Он резко ткнул пальцем мне в грудь.

Не в клыки.

Ниже.

Туда, где под рубахой и кольчугой сидела метка Числобога.

Знак кольнул болью, будто тоже узнал палец.

Я ударил деда по руке и оттолкнул.

— Не трогай.

Дед отскочил, радостно зашипел:

— Считальщик сердится! Часовщик зубами щёлкает! Тик-так, тик-так, кому жить, кому в ямку!

Леонтий сказал:

— Он видит знак.

— Я понял.

Дед снова зашёл сбоку.

— Кобыла краденая.

Я молчал.

— Хорошая кобылка. Тёплая. Рабочая. Не твоя.

— Уже неважно.

— Всё важное так начинается.

Он вдруг наклонился к моей груди, где под одеждой лежали четыре клыка. Не тронул, только втянул воздух.

Лицо у него стало другим.

На миг пропало кривлянье.

— Зубы зовут, — сказал он тихо. — Не медвежьи. Нет. Мальчишечьи. Мужичьи. Четыре зуба, а голосов три. Один маленький громче всех.

Я ничего не сказал.

Дед поднял глаза.

— Мести хотят.

— Они мертвы.

— Мёртвые много чего хотят. Просто сказать не умеют.

Леонтий резко произнёс:

— Не смей.

Дед посмотрел на него и снова оскалился.

— Покойник защищает мёртвых от лешего? Хорошо. Весело.

Снаружи донёсся далёкий лай.

Я повернулся к двери.

Лай повторился. Ближе.

Потом мужской голос, глухо, через деревья:

— След тут был!

Другой ответил что-то неразборчивое.

Кобыла тревожно фыркнула.

Дед перестал улыбаться.

— Нашли хвост.

Я подошёл к двери.

— Они найдут кобылу.

— Найдут.

— Значит, мне надо уходить.

Дед схватил меня за край плаща. Пальцы у него были сухие, но сильные.

— Пойдёшь — приведёшь их сюда. Сядешь — может, мимо пройдут.

— Ты спрячешь?

— Леший спрячет, если лешему заплатят.

Я достал из мешка хлеб и кусок сала.

Дед понюхал, взял хлеб, сунул за пазуху.

— Это за порог.

Я вытащил кошель.

Дед отшатнулся так резко, что ударился спиной о стол. Миска подпрыгнула, семена рассыпались по доске.

— Убери!

— Серебро.

— Убери белую гниль! Убери лунную падаль!

Я убрал кошель.

Дед тяжело дышал. На миг он выглядел не смешным и не страшным, а просто старым. Очень старым.

— Что тебе надо? — спросил я.

Он сразу выпрямился.

— Когда сядешь в Мерове, признаешь меня лешим.

Я моргнул.

— Что?

— Княжьим словом. При людях. При боярах. При писцах, если они у вас есть. Скажешь: вот он, леший настоящий, лесной хозяин. И лес мне подаришь.

— Какой лес?

Дед ткнул пальцем в пол.

— Этот. От кривой берёзы до гнилого болота. От волчьей ямы до ручья с красным камнем. От трёх сосен до старого камня, который ночью шепчет.

— Лес не мой.

— Будет твой. Князья любят говорить “моё”. Леший слышал.

Снаружи снова залаяла собака. Уже ближе. Кобыла мотнула головой, узда звякнула о ветку.

Леонтий сказал:

— Всеволод, не давай таких слов.

— Сейчас не время.

— Такие слова потом возвращаются.

— Пусть доживут сначала.

Дед прищурился.

— Не “потом посмотрим”. Не “разберёмся”. Скажи ровно.

Я посмотрел на него.

Грязный, лохматый, воняющий травами и дымом псих требовал у меня лес, которого у меня не было, и звание, которого не существовало.

А снаружи люди Боряты искали раненого самозванца.

— Если сяду на стол в Мерове, — сказал я, — признаю тебя лешим и отдам этот лес под твою руку.

Дед замер.

Потом медленно повернулся к стенам.

— Слышали?

В углу что-то шевельнулось. Может, мышь. Может, упал сухой корень.

— Слышали, — прошептал дед. — Князь сказал.

— Я сказал “если”.

— Леший слышал “когда”.

Он метнулся к задней стене, отдёрнул шкуру, и я увидел маленький лаз, почти у пола. Взрослый человек туда бы не пролез. Дед пролез.

Снаружи он сразу начал выть.

Не громко. Глухо, протяжно, будто ветер застрял в трубе. Потом застучал палкой по дереву. Потом что-то посыпалось на крышу: зола или сухая земля. Запах в избушке изменился. Стало пахнуть болотом, кровью и мокрой шерстью.

Леонтий стоял неподвижно.

— Это не волхв, — сказал он.

— Вижу.

— Чёрное колдовство.

— Тоже вижу.

— И безумие.

— Это особенно.

За стеной голоса стали ближе.

— Тут! — сказал кто-то. — Собака сюда тянула!

Потом собака взвизгнула.

Не от удара. От страха.

Дед завыл резче. В стену ударила ветка. С крыши посыпался снег. Кобыла снаружи затихла.

— Да нет тут ничего! — крикнул другой голос. — Вон след к низине ушёл!

— Как ушёл? Я же видел...

— Сам смотри!

Собака залаяла в стороне. Потом ещё дальше. Люди зашумели, выругались. Один сказал:

— Проклятый лес.

Другой:

— Болото там. Не пойду я ночью.

Голоса начали удаляться.

Дед вернулся через лаз, весь в снегу, с тёмными пятнами на рукавах. Он тяжело дышал, но улыбался.

— Лес зевнул. Люди мимо пошли.

— Ты их отвёл к болоту?

— Леший никого не ведёт. Люди сами ходят не туда.

Леонтий сказал:

— Ты дал им ложный след.

Дед поклонился так низко, что борода почти коснулась пола.

— Покойник похвалил.

— Я не хвалил.

— Всё равно приятно.

Я подошёл к двери и прислушался. Голоса уходили. Кобыла больше не фыркала. Только ветер шевелил еловые лапы.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Дед резко зажал уши ладонями.

— Не зови!

— Мне нужно как-то обращаться.

— Леший.

— Имя.

— Леший!

— Человеческое имя.

Дед зашипел.

— Человеческие имена людей держат. За имя зовут. За имя ищут. За имя хоронят. Леший имя скинул. Как кожу. Как старую рубаху. Как вошь с бороды.

— Хорошо. Леший.

Он сразу успокоился.

— Умный княжич. Жить будет. Может быть.

— Я не княжич.

Дед хихикнул:

— И леший не леший. Все сегодня скромные.

Я хотел выйти за кобылой и уйти сразу, пока разъезд далеко. Но когда шагнул к двери, пол под ногами качнулся. Я ухватился за косяк.

Бок ударил болью. Бедро ослабло. В глазах стало темно.

Дед оказался рядом быстро, почти без звука.

— Не дойдёшь.

— Дойду.

— До первой канавы.

— Мне надо к Горыне.

— Горыня далеко. Два дня, если ноги не потеряешь. Три, если по-человечески пойдёшь. Никогда, если сейчас упадёшь.

Я оттолкнулся от косяка и выпрямился.

— Не твоё дело.

Дед ткнул пальцем в пол.

— Вошёл в дом лешего — моё.

Леонтий тихо сказал:

— Тебе нужна помощь.

— Он зарежет меня во сне.

Дед радостно закивал:

— Могу! Но не буду. Князь лес обещал.

— Я не князь.

— Пока.

Он подтащил к печи старую шкуру.

— Садись. Леший лечить будет.

— Не надо.

— Надо.

Я хотел возразить, но сил на спор уже почти не осталось. Я сел. Не потому что поверил. Потому что иначе упал бы.

Леший сорвал с меня старую повязку так резко, что я выдохнул сквозь зубы. Он сунул нос почти к ране, понюхал, плюнул в сторону.

— Глупая кровь. Не знает, где сидеть.

— Спасибо за объяснение.

— Не тебе говорю. Крови.

Он достал из-под стола пучок тёмно-зелёных трав, размял их грязными пальцами, плюнул на них, потом приложил к ране.

Боль была такая, будто мне под кожу сунули горячий уголь.

Я вцепился в край лавки.

— Дыши, — сказал Леший.

— Сам знаю.

— Не знаешь. Люди всё время дышат неправильно. Поэтому и мрут.

Он перевязал бок полосой чистой, неожиданно чистой ткани. Потом занялся бедром. Там было проще, но трава жгла не меньше.

Потом он налил в деревянную чашку тёмный отвар.

— Пей.

— Что это?

— То, что пьётся.

— Состав.

— Корень, кора, гриб, болотная слюна, сонная трава, немножко смерти.

Я посмотрел на Леонтия.

Тот сказал:

— Я не знаю, что это.

— Очень полезно.

— Это ты мне?

— Себе, — ответил Леонтий.

Я выпил.

Отвар был горький до тошноты. Язык онемел почти сразу. В животе стало тепло, потом жарко. Стены избы поплыли. Леший стоял передо мной и распадался на два силуэта. Один прыгал и кривлялся. Второй смотрел спокойно и устало.

— Не орёшь, — сказал он.

— Устал.

— Усталость тоже мясо. Её можно резать.

После этого я провалился.

Не в сон. В яму без дна.

Иногда я всплывал.

Слышал ветер.

Слышал, как Леший бормочет над ухом.

Слышал Леонтия:

— Не трогай знак.

И Лешия:

— Знак сам трогает.

Один раз я открыл глаза и увидел, что Леший роется у меня за пазухой. Я попытался схватить его за руку, но пальцы не слушались.

— Не ворую, — сказал он. — Леший своё берёт, чужое нюхает.

Он вытащил два чёрных пера.

Вороновых.

Я не сразу понял, откуда они. Может, зацепились за одежду, когда я прятал головы под корнями. Может, я сам сунул их за пазуху и забыл. После той ночи многое осталось в памяти кусками.

Леший держал перья осторожно. Без гримасы, без подвывания.

— Откуда?

— Не знаю.

— Врёшь?

— Не знаю.

Он кивнул.

— Бывает. Человек несёт, а кто дал — не помнит.

Я снова провалился.

В следующий раз проснулся от звука, которого не должно было быть.

Снаружи билась кобыла.

Короткий удар копыта о дерево. Потом хрип. Потом рваное фырканье.

Я попытался подняться.

Тело было ватным. Руки не держали. Я соскользнул со шкуры на пол.

— Что ты делаешь? — выдавил я.

Дверь была приоткрыта. На пороге стоял Леший, чёрный на фоне снега. В руке у него был нож.

— Лечу.

— Кобылу не трогай.

Он повернул голову.

— Поздно.

Я пополз к двери.

Не смог.

Леонтий стоял рядом. Даже в полутьме он казался бледнее обычного.

— Останови его, — сказал я.

— Я не могу.

Снаружи кобыла хрипела. Потом раздался резкий влажный звук.

И всё стихло.

Я лежал на земляном полу и дышал так, будто меня снова держали под водой.

Леший вернулся не сразу. Когда вошёл, руки у него были по локоть тёмные. На бороде тоже было пятно.

— У неё сила тёплая была, — сказал он. — Тебе нужнее.

Я пытался подняться. Не вышло.

— Я обещал вернуть её.

— Вернёшь мясом.

— Я тебя убью.

Леший заулыбался, подпрыгнул, завыл:

— Потом! Потом убьёшь! Сначала жить будешь.

Я хотел ответить, но язык не повернулся.

Потом снова темнота.

Когда я проснулся, в избе пахло мясом.

Не сырой кровью, а варёным мясом. Печка топилась. В котелке что-то кипело. С потолочной жерди свисали длинные тёмные полосы. На полу у стены лежала шкура кобылы, свёрнутая небрежно.

Я сел.

И понял, что могу.

Бок болел, но уже иначе. Не рвал. Не горел. Повязка была сухая. Бедро тянуло, но нога слушалась. Голова оставалась тяжёлой, однако чёрная усталость, которая жила в костях после заставы, отступила.

Я провёл рукой по лицу.

— Сколько?

Леонтий сидел у стены.

— Почти сутки.

Леший у печи помешивал котелок.

— Леший хороший. Княжич живой. Кобылка полезная.

Я встал.

Ноги дрожали, но держали.

— Это была не твоя кобыла.

— И не твоя.

Я подошёл к нему.

Леший не отступил.

— Я украл её не для котла.

— Краденое долго не ходит. Лес знает.

Я ударил бы его.

Теперь уже мог.

Рука даже пошла вперёд.

Но я остановился.

Не потому что простил. Не потому что понял. Просто он был старик. Безумный старик, который спас мне жизнь чужой лошадью, а я сам эту лошадь украл у людей, которым она была нужнее, чем ему и мне вместе.

Леший посмотрел на мою руку.

— Не ударил.

— Не радуйся.

— А я и не радуюсь. Бить надо вовремя. Ты время пропустил.

Он сунул мне деревянную миску.

— Ешь.

Я посмотрел на мясо.

Перед глазами встал Радим у крыльца.

“Я её доведу. Потом, когда тебе не нужна будет, назад приведу”.

Я взял миску.

Ел медленно.

Леший наблюдал, довольный.

— Хорошая кобылка.

— Заткнись.

Он засмеялся и заткнулся.

За окном темнело. Ветер усиливался. Сначала изба просто поскрипывала. Потом в трубе завыло. Потом снег ударил в дверь плотной белой пылью.

Я подошёл к выходу, приоткрыл дверь.

В лицо сразу бросило снег. Не хлопьями — стеной. В двух шагах уже не было видно ели, к которой вчера была привязана кобыла. Ветер гнул ветки почти до земли. Где-то рядом с треском ломался ствол.

Я захлопнул дверь.

— Это ты сделал?

Леший сидел на корточках у печи.

— Леший попросил.

— А если без плясок?

— Небо сердится. Лес ложится. Люди сидят.

Леонтий сказал:

— Обычная метель.

Леший повернулся к нему:

— Покойник скучный.

Метель держала нас два дня.

Иногда казалось, что избу сейчас раздавит снегом. Ветер бил по стенам, скрёб крышу, забивал щели. Днём было почти так же темно, как ночью. Я пару раз пытался выйти: за снегом, за дровами, просто проверить, можно ли идти. Каждый раз возвращался через несколько минут, мокрый, злой, с заледеневшими пальцами.

Леший смеялся.

— Человек думает: “Я иду”. Лес думает: “Сиди”.

— Лес слишком много думает.

— Лес старше.

В избе еды не было почти никакой, кроме мяса кобылы. Я нашёл под лавкой пучки сушёных грибов, кору, мешочек горьких корней, пару чёрствых лепёшек, от которых пахло глиной. Ни зерна, ни нормальных запасов. Непонятно, чем он жил до моего прихода. Может, тем, что находил. Может, тем, что приносили такие же заблудшие, как я.

Мы ели кобылу утром и вечером.

Каждый кусок застревал в горле.

Леший ел жадно, но не как голодный человек. Скорее как зверь, который не уверен, будет ли завтра ещё мясо. Он обгладывал кости, сосал пальцы, потом шептал что-то в огонь.

Леонтий не ел. Смотрел.

На второй день он сказал:

— Ты мог хотя бы не есть.

Я положил ложку.

— И что бы это изменило?

— Иногда отказ важен сам по себе.

— Для кого? Для кобылы? Для Радима? Для Твердяты?

Леший поднял голову:

— Радим. Твердята. Имена тащишь. Тяжёлые. Брось — легче будет.

— Молчи.

— Не будет молчать, — сказал Леонтий. — Потому что ты сам не хочешь.

Леший ткнул в меня косточкой.

— Маловер.

Леонтий тихо добавил:

— В этом он прав.

Я посмотрел на них обоих.

— Один из вас мёртвый, другой псих. Не лучшие судьи.

Леший обиделся:

— Леший не псих.

— Конечно.

— Леший настоящий.

— Настоящий.

Он сразу оживился.

— Слышал, покойник? Княжич верит.

Леонтий:

— Он говорит так, чтобы ты отстал.

— Главное — говорит.

— Вера не в словах.

— У попов всё не в словах, пока им слов не дадут.

Леонтий поднялся.

— Ты играешь с тем, что тебя сожрёт.

Леший перестал жевать.

— А ты молился тому, кто тебя не спас.

В избе стало тихо.

Я ожидал, что Леонтий ответит. Он не ответил.

Леший наклонился вперёд.

— Не нравится? А лешему не нравится мёртвый поп, который живого князя за рукав держит. Покойнику место где? В земле. У Бога. В дыму. Где хочешь. Но не рядом с тем, кто ещё мясо жуёт.

Леонтий сказал:

— Я рядом, потому что он ещё может не стать зверем.

Леший захихикал.

— Уже стал. Только зубы прячет.

— Нет.

— Да.

— Нет.

Я ударил ложкой по миске.

— Хватит.

Они оба посмотрели на меня.

— Мне до Горыни дойти надо. Не до вашего суда.

Леонтий сказал:

— Как раз до суда ты идёшь всю дорогу.

— Леонтий.

— Нет. Послушай. Ты не веришь в ад, я помню. Не веришь в Бога. Не веришь в леших. Не веришь даже в тех богов, которых видел. Но простой путь вниз существует и без веры. Сегодня ты говоришь: “Я не убил крестьян”. Завтра скажешь: “Я убил, чтобы они не донесли”. Потом: “Я сжёг деревню, чтобы другие боялись”. Каждый раз причина будет настоящей. Каждый раз нужной. Каждый раз разумной.

Леший довольно закивал.

— Покойник умный. Скучный, но умный.

— Я знаю, — сказал я.

— Нет, — ответил Леонтий. — Ты считаешь, что знаешь. Это другое.

Я отвернулся к печи.

В её красном свете клыки у меня на груди казались тяжёлыми, хотя лежали под одеждой.

Ночами я спал много, но плохо.

Сначала проваливался от отвара и усталости. Потом просыпался от ветра. Потом снова засыпал.

Во сне Ждан говорил слишком громко, что Сварог успеет.

Буряй стоял у дверей заставы, весь в крови, и кричал Нечаю:

“Беги!”

Нечай висел босой. Ноги дёргались, потому что он был слишком лёгким.

Потом снег менялся. На нём стоял Радим и держал повод. За ним — пустой хлев. Твердята считал монеты на ладони и каждый раз сбивался, потому что монет было меньше, чем нужно.

Я хотел сказать, что верну две кобылы.

Голос не выходил.

Потом Леший ходил вокруг меня и заметал следы веткой. За ним шли вороны. Не две. Много. Но молча.

Проснулся я оттого, что Леший сидел рядом и смотрел.

— Кричал? — спросил я.

— Нет.

— Тогда чего смотришь?

— Молчал так, что мыши ушли.

Я сел. Голова была яснее. Тело болело меньше.

— Долго ещё метель?

— Пока лес не надышится.

— Нормально сказать можешь?

— Утром стихнет.

— Откуда знаешь?

Леший пожал плечами.

— Снег устал.

Утром действительно стало тише.

Не сразу. Сначала ветер просто перестал бить в стены. Потом в трубе пропало вытьё. Потом за дверью стало слышно, как осыпается снег с крыши.

Выход завалило по пояс. Мы откапывались долго: я — сулицей и доской, Леший — плоской лопаткой, которая больше походила на детскую игрушку. Он работал быстро, фыркал, подвывал, ругался с сугробом.

Снаружи лес изменился.

Старые следы исчезли. Снег лежал ровно, тяжело, местами почти до бедра. Одну ель сломало пополам. Другая легла через узкую прогалину, где я два дня назад вёл кобылу. Дорога где-то за деревьями стала тише. Даже если разъезды ещё ходили, им теперь тоже приходилось начинать заново.

Леший вынес из избы мой лук.

И две стрелы.

Я не сразу понял, что это стрелы. Древки были ровные, тёмные, будто их долго гладили рукой. На концах — чёрные вороновые перья. Наконечников не было. Там, где должно быть железо, дерево было гладко обточено, но оставлено пустое место для крепления.

— Это что?

— Стрелы.

— Без наконечников?

— Пока без.

— И что мне с ними делать?

— Донесёшь.

— А железо?

— Потом поставишь. Не первое попавшееся. Эти стрелы плохое железо не возьмут.

— Кто поставит?

— Тот, кто умеет. Или тот, к кому тебя ведут.

Я взял одну стрелу.

Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Почти невесомой.

— И что в них особенного?

— Пока крови не попробуют, домой тянутся.

— Куда домой?

Леший ткнул пальцем в мой пустой колчан.

— Мимо пустишь — там ищи. Попадёшь — простись.

Я посмотрел на стрелы.

— Я из лука не попадаю.

Дед радостно хлопнул ладонями.

— Вот и хорошо! Эти тебя полюбят.

— Смешно.

— Птицам смешно было, когда ты стрелы по лесу сеял.

Я убрал стрелы в пустой колчан. Они легли туда сами, тихо, будто давно знали место.

Леший дал мне дорогу.

Не карту. Карты здесь никто не рисовал. Он говорил приметами и заставлял повторять.

— От избы прямо не пойдёшь. Прямо люди ходят, потому и мрут. Пойдёшь за сломанной елью. Там звериная тропа. Не широкая. Человеку тесно — значит, верная. Дойдёшь до берёзы с двумя головами. От неё вниз. Услышишь ручей — не переходи сразу. Пойдёшь вдоль, пока не увидишь красный камень. Там перейдёшь. После камня на холм не лезь, хоть легче покажется. Низом иди. К вечеру будет сосна, молнией битая. Чёрная. От неё смотри серые лоскуты на ветках.

— Серые?

— Люди Горыни ленивые. Думают, если тряпку повесили, уже спрятались.

— Повтори, — сказал я сам.

Леший оскалился.

Я повторил.

Он ударил меня палкой по сапогу.

— Не “к ручью”, а “услышишь ручей”. Видеть его рано нельзя. Глаза врут. Уши реже.

Я повторил правильно.

— Дойдёшь, — сказал он. — Если опять не решишь, что умнее леса.

Я достал кошель.

Леший отскочил почти до стены.

— Убери!

— Ты помог.

— Уже взял.

— Еду?

— Лес.

Я убрал серебро.

— Если стану князем.

— Когда.

Он смотрел на меня внимательно, без кривляния.

— И крестьянину кобылу верни.

Я почувствовал, как сжалась челюсть.

— Ты её зарезал.

— Значит, две верни.

Я молчал.

Леший закивал, будто сам себе ответил:

— Князь богатый будет. Две кобылы найдёт.

— Найду.

— Слышали? — спросил он у леса.

Я не стал поправлять.

От кобылы мне остался мешок мяса. Ещё сухая одежда, велесовское железо, меч, лук, две странные стрелы, четыре клыка под одеждой и дорога к Горыне.

Идти пришлось пешком.

Леший стоял у двери и махал палкой.

— Не забудь! Лес мой! Леший княжеский!

Я пошёл по тропе за сломанной елью.

Леонтий шёл рядом.

— Ты ведь не собираешься просто подарить ему лес?

— Сначала надо стать тем, кто может дарить леса.

— А потом?

— Потом посмотрю, насколько он опасен.

— Он уже опасен.

— Поэтому и посмотрю.

Снег после метели был тяжёлым. Тропа сначала казалась звериной: узкая, низкая, ветки били в плечи. Но через полсотни шагов я заметил на коре старую зарубку. Потом ещё одну. Леший не соврал. Или соврал так, что пока было похоже на правду.

Я прошёл, наверное, сотню шагов, когда сзади затрещали ветки.

Не осторожно.

Кто-то бежал.

Я обернулся.

Леший нёсся по тропе, размахивая сучковатой дубиной. Шапка съехала набок, борода летела клочьями, лицо перекосило. Это уже было не кривлянье. Глаза у него были бешеные.

— Вор! — заорал он. — Вор! Девку украл!

Я успел уйти с линии удара.

Дубина свистнула мимо и врезалась в ствол. Леший развернулся неожиданно быстро, попытался ударить снизу. Я перехватил его руку, выбил дубину и толкнул плечом.

Он упал в снег, но тут же вцепился мне в ногу зубами.

— Ах ты...

Я схватил его за ворот, оторвал от сапога и прижал лицом вниз. Он бился, плевался, выл, царапал снег пальцами.

— Отдай! Отдай внучку! Лешью кровь украл! В короб хрустальный положил! Под землю унёс!

Я держал его коленом между лопаток. Не давил сильно. Только чтобы не вырвался.

— Какую внучку?

— Не притворяйся! — Он захлебнулся криком. — Белую! Тихую! Спит, а не спит! Дышит редко, как мышь под снегом! Волосы светлые, руки холодные! Глаза не открывает!

Я напрягся.

Леонтий рядом тоже замер.

— Что ты сказал?

Леший дёрнулся так сильно, что я едва удержал.

— В коробе! В камне прозрачном! Не стекло, не лёд, не вода! Слюда! Слюдяная тюрьма! Её туда положили! Ночью взяли! Холодные люди! С мёртвой бабьей меткой! Я шёл, шёл, а тропа назад плевала! Лес путали! Леший свой лес не нашёл!

Я медленно отпустил давление, но руку не убрал.

В голове встала пещера.

Медведь.

Старый след.

Слюдяной гроб.

Девушка внутри.

Живая.

— Когда? — спросил я.

Леший перестал выть.

— Что?

— Когда её забрали?

Он повернул голову так, чтобы видеть меня одним глазом.

— Ты знаешь.

— Я видел её.

Он замер совсем.

Снег падал с веток мелкой пылью. Лес молчал. Где-то далеко после метели треснуло дерево.

Леший больше не пытался вырваться.

— Где? — спросил он.

Я держал его в снегу и молчал.

Потому что только теперь понял: в слюдяном гробу лежала не загадка. Лежала его внучка.

Леший лежал в снегу и больше не вырывался.

Я держал его за руку. Пальцы у него были сухие, грязные, с чёрными ногтями. Кожа на костяшках потрескалась. Снег забился ему в бороду, в ворот и в волосы. Один глаз косил в сторону, другой смотрел на меня.

— Где она? — спросил он.

Голос у него оставался хриплым, но уже не был звериным. Старик снова мог говорить.

— Если опять кинешься, я сломаю тебе руку, — сказал я. — Я не шучу.

Он дёрнул щекой, высунул язык, щёлкнул зубами и хрипло засмеялся.

— Сломаешь — поползу. Леший без рук тоже кусается. Леший в ухо залезет, пятку ночью отгрызёт, под ребро носом залезет.

Я сильнее заломил ему руку.

Леший зашипел от боли и сразу перестал смеяться.

— Не кинусь, — сказал он обычным голосом. — Пока не пойму, врёшь ты или нет.

Я отпустил его и отступил на шаг.

Он сел в снегу, выдернул из бороды мокрый ком, бросил его в сторону, потом ударил себя ладонью по груди и коротко взвыл. Вой оборвался сразу. Старик сам себя остановил.

Леонтий стоял рядом и смотрел на него с явным отвращением.

— Расскажи ему, — сказал он. — И лучше сразу всё, что помнишь.

Я кивнул и повернулся к Лешему.

— Я видел её в пещере. Это был разбойничий схрон. Мы взяли атамана, и он показал вход. Внутри были вещи, припасы, следы людей. И слюдяной гроб.

Леший подался вперёд.

— Не тяни.

— Девушка лежала внутри. Живая. Гроб пытались разбить до нас, но не вскрыли. Я её не трогал, не вынимал и никуда не переносил.

Старик заскулил через стиснутые зубы. Потом схватил горсть снега, сунул в рот, прожевал и выплюнул.

— Говори нормально. Не “живая”. Как живая?

— Она лежала спокойно. Дышала. Глаза закрыты. Кожа белая и холодная. На мёртвую не была похожа.

Он ударил ладонью по снегу.

— Зоряна.

Имя он произнёс тихо, без кривляния. Впервые за всё время это прозвучало не как бред.

Я не стал повторять имя. Он и так смотрел на меня так, будто был готов за это снова кинуться.

— Крышка была целая? — спросил он.

— Целая. Повреждения были, но крышку не сняли.

— Кто бил?

— Не знаю. Не мы. До нас кто-то пытался вскрыть гроб силой. Были следы ударов. Может, топором, может, молотом. Слюда держала.

— У головы что видел? Замок был? Жилки в слюде? Углы закрыты? След крови? Чёрные точки? Метки богов? Что-нибудь вырезанное на камне?

— Я тогда не понимал, на что смотреть, — сказал я. — Видел гроб, девушку, следы ударов. Видел, что разбить не смогли. Остальное не разглядывал.

Леший зажал голову обеими руками и начал раскачиваться.

— Вошёл в пещеру, увидел живую девку в слюде и не разглядел. Вот почему людей в лесу терять надо. Смотреть не умеют.

— Тогда я не знал, что это твоя внучка.

— Никто ничего не знает, пока поздно не станет.

Он сказал это резко, но дальше не закричал. Наоборот, замолчал. Лицо у него стало другим. Кривляние исчезло. Он смотрел мимо меня, будто вспоминал не мои слова, а саму пещеру.

— Я сам его там поставил, — сказал он.

Леонтий нахмурился.

— Гроб?

— Да. Я выбрал ту пещеру. Я ставил слюду. Я закрывал углы. Я кровь давал. Не морановские. Не разбойники. Не чужие люди. Я.

Он говорил спокойно, и от этого его слова звучали тяжелее.

— Потом пошёл искать лекарство. Почти всё нашёл. Последнего не нашёл.

— Чего не хватает? — спросил я.

Леший взялся за свою бороду и потянул вниз так сильно, что кожа на подбородке побелела.

— Волоса. Одного волоса из бороды настоящего лешего.

Он хихикнул, потом закашлялся и сплюнул в снег.

— Настоящего, княжич. Не такого, как я. Не старого дурня в шкуре. С лесом. С правом. С бородой, в которой сила есть.

Леонтий сказал:

— Лес не сделает тебя настоящим лешим.

Старик резко повернул к нему голову.

— Мёртвый поп всё знает?

— Нет. Но это знаю.

— Тогда найди мне настоящего. Не найдёшь — молчи.

Леонтий не стал спорить. Леший снова уцепился за бороду, будто хотел проверить, не стала ли она другой за время разговора.

Я присел перед ним.

— Гроб можно сдвинуть?

— Просто так — нет. Он привязан к месту. Люди, которые нашли пещеру случайно, его не унесут.

— А открыть?

— Я могу открыть. Своей кровью и словами. Но без лекарства не стану.

— А если ломать?

— Можно долбить зубилом, если много времени и совсем нет головы. День за днём. Может, за год расковыряют. Может, раньше трещину пустят. Если слюда треснет неправильно, Зоряна погибнет. Или проснётся уже не человеком.

— Вурдалаком?

Он кивнул.

— Её покусал вурдалак. Двадцать лет назад. Она тогда уже взрослой была. Жила со мной после смерти родителей. Травы знала, грибы знала, зверя не боялась. Людей боялась меньше, чем надо. Вурдалак пришёл ночью. Позвал её голосом матери. Я не успел. Он крови выпил мало, зато дрянь оставил. Три дня она горела. На четвёртый должна была умереть или встать.

— Поэтому ты положил её в слюду.

— Не хоронил я её, — резко сказал он. — Остановил. Между жизнью и смертью. Между человеком и тварью. Пока лекарство найду.

— Двадцать лет ищешь?

— Двадцать.

Леонтий перекрестился.

Леший заметил и скривился.

— Руками машешь. Думаешь, ей бы это помогло? Она бы встала, позвала тебя тихим голосом, а потом горло выгрызла.

— Возможно, — сказал Леонтий. — Но то, что сделал ты, тоже не спасение. Это отсрочка.

— Отсрочка лучше могилы.

Я сказал:

— Когда я её видел, она была жива.

Леший застыл. Потом лицо у него опять перекосило. Он бросился ко мне, но я уже ждал этого. Схватил его за плечи и удержал.

Он не бил меня. Только пытался вцепиться в кольчугу и кричал прямо в лицо:

— От тебя пахнет слюдой! Пещерой пахнет! Мёртвой бабьей силой пахнет! Ты был там! Ты взял её!

— Я её не брал.

— Взял!

Я встряхнул его.

— Слушай. Ты сам сказал: гроб нельзя сдвинуть просто так. Нельзя открыть без твоей крови и твоих слов. Я не знаю, где замок. Не знаю ритуала. Я даже имени её не знал, пока ты сам не сказал.

Он замолчал, но всё ещё тяжело дышал.

— Я видел девушку, — сказал я. — Не трогал. Не вынимал. Не переносил. Гроб пытались разбить другие люди. У них ничего не вышло.

Леший смотрел мне в лицо.

— Имени не знал?

— Не знал.

— Замка не видел?

— Нет.

— Слов не знаешь?

— Нет.

— Крови не давал?

— Нет.

Он отпустил кольчугу и отступил. Потом сел прямо в снег и засмеялся. Смех был тихий и злой, без веселья.

— Не ты. Не ты её взял.

— Рад, что мы наконец до этого дошли.

Он поднял на меня глаза.

— Ты мне память вернул.

— Я просто рассказал, что видел.

— Нет. Я пещеру потерял. Сам спрятал и сам потерял. Зоряну помнил. Волос помнил. Лекарство помнил. А пещеру забыл. Голова сгнила. Ты сказал — и она вернулась.

Он ударил себя кулаком по лбу, потом вскочил.

— Теперь я должен.

— Нет.

— Да.

— Мне от тебя ничего не нужно.

— Тебе не нужно, а мне нужно.

— Тогда иди к пещере.

Он посмотрел на меня почти трезво.

— Волоса нет. Без него я гроб не открою. Открою — потеряю её. Я двадцать лет не для этого держал слюду.

— Тогда что ты собираешься делать?

— Идти с тобой.

— Нет.

Леший подпрыгнул, хлопнул себя по бокам и завыл:

— Леший идёт. Леший скачет. Леший ползёт. Княжич впереди, леший сзади, покойник сбоку. Хорошо идём.

Леонтий сказал:

— Его нельзя брать. Он опасен даже тогда, когда пытается помочь.

Леший резко повернулся к нему.

— А тебя можно? Мёртвый поп ходит за княжичем, холодом тянет, а лешему нельзя?

— Я не режу чужих лошадей.

— У тебя рук нет.

— Хватит, — сказал я.

Старик ткнул в меня пальцем.

— Три раза жизнь спасу. Потом отстану.

— Почему три?

Он загнул первый палец.

— За весть, что Зоряна цела. Второй — за память. Третий — за разум. Три жизни должен.

— Ты уже спас меня в избе.

— То было за плату.

— За лес?

— За лес.

— И за кобылу?

— Кобыла в этот счёт не входит.

— Она вообще ни в какой счёт входить не собиралась, пока ты её не зарезал.

Он поморщился, но не отвёл взгляд.

— Там была плата. Тут другое.

— Мне твоё “другое” не нужно.

— А мне нужно.

Я подошёл ближе.

— Ты шумный, опасный и неуправляемый. Ты чёрный колдун. Ты зарезал кобылу без спроса. Ты можешь сорваться в любой момент, как только тебе что-нибудь померещится.

— Могу, — радостно сказал он.

— Это причина оставить тебя здесь.

— Свяжешь — поползу. Ударишь — поползу. Руку сломаешь — всё равно поползу. Только громче.

— Убью.

— После третьего раза.

Леонтий тихо сказал:

— Он не отстанет. Не потому, что ты плохо приказал. Просто он уже решил.

— Я понял.

Я повернулся и пошёл по тропе. Леший пошёл следом.

Сначала он шёл за мной, потом сбоку, потом исчез между деревьями и появился впереди, сидя на поваленном стволе.

— Медленно идёшь, княжич.

— Слезь.

— Я не мешаю.

— Ты мешаешь уже тем, что рядом.

Он обрадовался.

— Значит, заметный.

Я прошёл мимо.

Теперь нас было трое. До этого со мной были Ждан, Буряй и Нечай. Они были живые. Они спорили, мерзли, боялись, ели, ошибались и всё равно шли. Теперь рядом шёл мёртвый священник и безумный старик, который называл себя Лешим.

Я не хотел новых спутников. Но этот не спрашивал.

После бурана дорога почти исчезла. Леший вёл нас через лес. Он выбирал места, куда я сам не пошёл бы. Иногда протискивался между елями, иногда садился на снег и слушал, иногда тыкал палкой перед собой.

— Туда не ступай, — сказал он, когда мы вышли к ровной белой прогалине.

Снег там лежал гладко. Следов не было.

— Почему?

— Вода.

Я посмотрел внимательнее и ничего не увидел.

— Похоже на наст.

— Значит, хорошо притворяется.

Я шагнул ближе.

Леший заверещал, замахал руками и запрыгал на месте.

— Княжич решил рыбой стать. Весной выловят, скажут: странная щука, в железе.

Я остановился.

Леший ткнул палкой в прогалину. Снег провалился. Под ним показалась тёмная вода.

Я посмотрел на дыру.

— Это можно засчитать.

— Что засчитать?

— Первое спасение.

Леший перестал кривляться.

— Нет. Ты мог провалиться, но мог и выбраться. Может, ногу сломал бы. Может, покойник рядом стоял бы и ругался. Это не смерть.

Леонтий сказал:

— Ругаться я бы точно стал.

— Вот, — сказал Леший. — Не считается.

— Кто решает?

— Я. Если бы хотел обмануть, уже бы три раза насчитал и ушёл.

С этим было трудно спорить.

Мы обошли прогалину. Леший шёл впереди, иногда напевал без слов, но стоило ему заметить след на снегу или царапину на коре, он замолкал. В такие минуты он снова становился внимательным и почти нормальным.

По дороге я вытягивал из него подробности о Зоряне. Он отвечал не сразу. Иногда начинал кривляться, иногда уходил в сторону и делал вид, что разговаривает с деревом. Потом возвращался и всё-таки говорил.

Зоряна жила у него после смерти родителей. О родителях он сказал только, что они умерли. Она была взрослой, когда её укусил вурдалак. На этом он настоял дважды.

— Она корзину дальше мужиков таскала, — сказал он. — Грибы знала. Змей не боялась. Один раз волка палкой по носу ударила. Дура была. В меня.

— Кроме волоса, всё для лекарства есть?

— Почти.

— Почему именно твоя борода не подходит?

Он схватился за бороду и зло дёрнул.

— Пока не подходит.

— Потому что ты не настоящий леший?

Он повернулся ко мне так резко, что я приготовился к прыжку.

— Настоящий.

— Тогда почему не подходит?

Леший замотал головой, забормотал, хлопнул себя ладонями по ушам. Потом сказал:

— Лес нужен. Или другой леший. С лесом. С правом. Такой, у которого борода не пустая.

Леонтий сказал:

— Это болезнь, Всеволод.

— Знаю.

Леший услышал.

— Болезнь — это когда вурдалак внучку кусает. А я думаю.

— Ты думаешь неправильно, — сказал Леонтий.

— Зато живой думаю.

Леонтий промолчал.

Буран действительно помог. Леший показывал мне следы людей, которые ушли с дороги: вытоптанный снег под елью, пепел от костра, обломанную ветку, клок ткани на сучке. Это не были знаки. Просто кто-то пережидал непогоду и ушёл дальше.

— Разъезды по хатам ушли, — сказал Леший. — В буран люди далеко не ходят.

— Ты хорошо его сдвинул.

— Погода сама хотела.

— А ты помог.

Он оскалился.

— Немного.

Я посмотрел на него внимательнее. Старик был безумен, но не беспомощен. Он сбил людей со следа, поднял буран, вытащил меня из почти мёртвого состояния и теперь вёл через лес так, как я сам не прошёл бы.

И он был уверен, что должен мне три жизни.

К вечеру мы остановились под выворотнем. Корни торчали из земли высокой стеной. Под ними было сухое место, если убрать снег. Большой костёр Леший разводить не дал.

— Дым людей зовёт.

— Я не замёрзну, — сказал я. — После твоего лечения меня вообще подозрительно хорошо держит.

— Кобылка была крепкая.

Леонтий резко сказал:

— Не издевайся.

Леший поднял руки.

— Не издеваюсь. Правду говорю.

Я достал холодную конину. Мясо было жёсткое, солёное, с привкусом дыма. Я ел медленно. Каждый кусок напоминал, что я должен Твердяте и Радиму уже не одну кобылу.

Леший вдруг ухнул и убежал в темноту.

Я потянулся к мечу.

— Он не на нас, — сказал Леонтий.

Через несколько минут Леший вернулся. В каждой руке у него было по белке. Шеи у них были свёрнуты. Как он поймал их в темноте и снегу, я не понял.

Он сел напротив, разорвал одну белку зубами и начал есть сырой.

Я отвернулся.

— Не будешь? — спросил он с полным ртом.

— Нет.

— Тёплая.

— Ешь сам.

Он ел быстро. Не для удовольствия. Просто потому, что еда была у него в руках.

Леонтий смотрел на него с отвращением.

— Теперь понятно, чем он питался, — сказал я.

— Не совсем, — ответил Леонтий. — Белку ещё нужно поймать.

Леший поднял голову и улыбнулся окровавленным ртом.

— Лес кормит тех, кто не брезгует.

Ночью я почти не спал. Не из-за ран. Ран почти не осталось: Леший вылечил тело слишком хорошо, и от этого становилось ещё противнее. Внутри было много сил, но я помнил, откуда они взялись.

Леший сидел на корнях выворотня и шевелил губами. Иногда казалось, что он спит. Потом он открывал глаза и смотрел в темноту.

Леонтий стоял рядом.

— Он безумен, но не глуп, — сказал он тихо.

— Это хуже.

— Да. Его нельзя пускать к людям без присмотра.

— Я сейчас и сам не знаю, куда мы пойдём после Горыни. Может, он скажет, что мне надо не в Меров, а вообще в другую сторону.

— Ты думаешь, он сможет решить всё за тебя?

— Нет. Но я надеюсь, что он хотя бы объяснит, где у меня не одна стена, а дверь.

Леонтий посмотрел на Лешего.

— И всё же старика нужно оставить в лесу.

— Попробуйте ему это объяснить.

— Я уже пытался.

— Значит, пока пусть идёт.

Леший вдруг сказал с корней:

— Я всё слышу.

— Тогда молчи, — сказал я.

— Молчу.

Он действительно замолчал. После его обычного шума это было даже неприятно.

На следующий день лес начал меняться.

Сначала я не понял, в чём дело. Снег, ели, мороз — всё вроде то же. Но Леший перестал шуметь. Он больше не подпрыгивал без причины, не выл и не разговаривал с ветками. Шёл осторожно, часто оглядывался, держал палку двумя руками.

— Что не так? — спросил я.

— Дальше не просто лес.

— А что?

— Лес вокруг капища. Родово место. Мне туда нельзя.

— Почему?

Леший скривился.

— Не любят меня там.

— Кто?

— Род. Боги. Все.

— За что?

— Я не леший, а лезу. Я человек, а живу не как человек. Я мёртвую не отпустил. Живую остановил. Кровью лечил. Кобылу резал. Хочешь ещё?

— Хватит.

— Им тоже хватает.

Через несколько шагов он остановился.

— Дальше сам.

— Ты же сказал, что не отстанешь.

— Не отстану. Но туда не пойду.

— Будешь здесь сидеть?

— Тут белки есть.

Леонтий сказал:

— Он боится.

Леший оскалился.

— Покойник тоже внутрь не войдёт.

Леонтий посмотрел на меня.

— Я не могу отойти далеко.

Ответить я не успел.

Между деревьями впереди стоял Горыня.

Он вышел без шума. Высокий, сухой, в серой одежде, с посохом. От него тянуло потом, дымом и травами. Лицо спокойное, но не доброе. Он посмотрел сначала на меня, потом на Леонтия, потом на Лешего.

На Леонтии взгляд задержался ненадолго. Удивления не было. Горыня не видел его раньше, но принял его присутствие спокойно.

— Ты всё-таки дошёл, Всеволод Георгиевич, — сказал он. — И, как я вижу, пришёл не один.

— Я бы лучше пришёл один, — ответил я. — Старик сам привязался.

Горыня посмотрел на Лешего.

— Понятно. Такие редко спрашивают разрешения.

Леший попытался подпрыгнуть, но рядом с Горыней вышло вяло. Он дёрнул плечами, показал зубы и спрятался чуть за дерево.

— Леший сам ходит.

— Ты не леший, — сказал Горыня.

— А ты не князь, а командуешь.

— Я и не называю себя князем.

Леший открыл рот, но ничего не сказал. Рядом с Горыней его кривляние становилось тише.

Горыня снова посмотрел на меня.

— Микула жив. За это я тебе должен. Не службу и не верность. Помощь. Говори, зачем пришёл.

Я рассказал.

Не всё, но главное. Что Числобог дал мне год. Что за этот год Меров должен признать меня князем. Что Борята держит город и рассказывает людям сказку про морановский морок. Что меня ищут как самозванца, а может, как выжившего княжича. Что я не знаю, как войти в Меров и с чего начинать.

Горыня слушал молча. Не перебивал. Только один раз спросил, сколько времени прошло после Перводрева.

— Около двух недель, — сказал он, когда я ответил. — Значит, ты уже потерял больше, чем думаешь.

— Поэтому я здесь. Мне нужна помощь. Маскировка, проводник, совет, чужое имя — что угодно, что позволит мне не умереть у первых ворот.

— Проводник не решит твою задачу. Чужое имя тоже мало поможет, если лицо останется прежним. В Мерове будут искать юного княжича. Раненого, но молодого. С княжескими чертами. Тебе нужно стать человеком, которого они не будут искать.

— Это как?

— Я могу изменить лицо и тело. Не сделать тебя другим внутри, но снаружи ты станешь старше. Не юношей. Зрелым мужем. Этого хватит, чтобы тебя не заподозрили сразу.

Я смотрел на него, пытаясь понять, не ослышался ли.

— Ты можешь такое сделать?

— Да.

— И метку?

— Нет. Метку я не уберу.

— Почему?

— Потому что это не рисунок на коже. Это глубже. Я могу спрятать тебя от простых людей. От тех, кто умеет видеть, не спрячу.

— Тогда всё равно делай.

Горыня не согласился сразу. Он смотрел на меня долго и неприятно внимательно.

— Я не сказал, как это будет.

— Мне всё равно.

— Нет. Ты просто не знаешь. Это займёт три дня. После первого дня ты решишь, что лучше было бы попасться Боряте. После второго будешь ненавидеть меня. На третий уже не останется сил спорить.

— Выдержу.

— Ты сейчас говоришь самонадеянно.

— Возможно. Но назад я всё равно не пойду.

Горыня некоторое время молчал. Потом провёл посохом по снегу перед Леонтием. Снег не изменился, но Леонтий сделал шаг ко мне и остановился, будто упёрся в преграду.

— Я не могу отойти от него, — сказал Леонтий.

— Здесь сможешь, — ответил Горыня. — Внутрь мёртвым нельзя.

— Я не оставлю его.

— Оставишь. Или будешь стоять здесь и злиться. Результат тот же.

Леонтий посмотрел на меня.

— Всеволод, не соглашайся, пока не узнаешь, что именно он будет делать.

— Если он расскажет, я всё равно соглашусь. Только идти туда будет хуже.

Леонтий сжал губы.

— Ты опять путаешь упрямство с решимостью.

— Возможно. Но другого пути у меня сейчас нет.

Леший почесал бороду.

— Я тут не пропаду. Белки есть. Покойника не съем, он холодный.

— Молчи, — сказал Горыня.

Леший замолчал сразу.

Горыня повернулся и пошёл. Я пошёл за ним.

Землянка была глубже в лесу. Снаружи почти незаметная: низкий вход, снег на крыше, тонкий дым из трубы. Внутри было тесно, сухо только рядом с очагом. От земли тянуло сыростью. Пахло немытым телом, травами, золой, нагретым камнем и железом.

У Горыни вещи лежали не чисто, но понятно: ножи отдельно, травы отдельно, камни и чаши с водой у стены, повязки в берестяном коробе. Это была не чистая изба. Это была рабочая яма человека, который давно живёт один.

— Снимай всё нежелезное, — сказал Горыня.

Я снял одежду, пояс, сапоги. Кольчугу и оружие он отложил отдельно. Остальное сложил у очага.

— Это сгорит.

— Почему?

— Потому что Род должен взять то, в чём ты пришёл. Иначе старое будет держаться сильнее.

Я посмотрел на одежду. Чужая, добытая, грязная, всё равно нужная.

— Потом будет во что одеться?

— Будет.

Горыня дал мне кожаный ремешок.

— Когда начну, зажми зубами. Я не буду останавливаться, если ты закричишь или попросишь. Ещё можешь отказаться.

— Нет.

— Я предупреждаю не для вида.

— Я понял.

— Нет. Но сейчас поздно объяснять.

Он поставил перед очагом чашу с водой, положил рядом пучок своих волос, потом острым ножом разрезал мне ладонь. Кровь капнула в чашу. После этого он бросил мои нежелезные вещи в огонь.

Дым пошёл густой и неприятный. Горыня стоял перед очагом, гудел себе под нос и говорил слова, которых я не знал. Имя Рода я разобрал несколько раз. Потом он взял раскалённый нож.

— Ложись.

Я лёг на широкий деревянный настил. Он привязал мне руки и ноги ремнями, чтобы я не дёрнулся в самый плохой момент.

— Ремешок, — напомнил он.

Я зажал кожу зубами.

Горыня продолжал гудеть под нос. Потом приложил раскалённый нож к коже.

Я думал, что знал боль. После мора, после ран, после метки, после леса. Нет. Эта боль была другой. Сначала я не смог даже закричать. Воздух застрял в груди. Потом тело выгнулось, ремни врезались в запястья, а ремешок едва не выскочил из зубов.

Горыня работал спокойно. Нагревал нож, прижигал, снова нагревал. Он не объяснял каждое движение и не утешал. Только продолжал низко гудеть. Иногда говорил:

— Не дёргайся.

Или:

— Дыши носом.

Он не трогал метку. Кожа вокруг неё оставалась прежней. От этого знак казался ещё заметнее.

Потом я перестал понимать, где лицо, где плечо, где спина. Был только жар, запах горелой кожи и голос Горыни.

Я не верил в христианский ад. В тот день я почти понял, почему люди его придумали.

Когда всё закончилось, я не мог говорить. Горло сорвалось. Руки и ноги дрожали, хотя ремни ещё держали.

Горыня не сразу развязал меня. Он осмотрел ожоги, наложил мокрые повязки с травами, дал выпить горький отвар.

— Первый день закончен, — сказал он. — Теперь два дня ждать. Потом снимем мёртвую кожу.

Я хотел ответить, что он больной мясник, и что я убью его, если смогу подняться. Не ответил. Я не мог пошевелиться.

Следующие два дня я лежал.

Я то просыпался, то снова проваливался в сон. Тело болело всё сразу. Там, где ткань касалась кожи, боль усиливалась. Там, где не касалась, тоже болело.

Горыня менял повязки, поил отварами, прикладывал холодные камни. Когда я мог слушать, он говорил. Не всё сразу. Кусками. Иногда я спрашивал сам.

— Борята держит город? — спросил я, когда смог говорить без ремешка во рту.

— Да.

— Сам?

— Нет. Велесовичи держат его. Он им нужен как лицо.

— Почему именно он?

— У него имя, дом, люди, привычка командовать. Для города он понятнее чужого волхва или купца. Его можно показать народу и сказать: вот тот, кто сохранит порядок.

— Что они говорят о княжеской семье?

— Что её уничтожили морановичи. Что Борята был под мороком. Что велесовичи морок сняли. Теперь Борята якобы собирает людей защищать Меров.

— Люди верят?

— Кто-то верит. Кто-то делает вид. Остальным важно, дадут ли завтра хлеб и заберут ли последнюю скотину.

Я вспомнил Твердяту, Ладу, Радима и пустой хлев.

— Крестьянам всё равно, кто прав по крови.

— Им важно, сколько оставят после сбора.

Потом я снова потерял сознание.

В другой раз проснулся ночью. Горыня сидел у очага и чистил маленький нож.

— Морановичи? — спросил я.

— Боряте не верят. Велесовичам тоже. Жгут сёла. Грабят. Поднимают мёртвых, где могут. Им нужен страх. Пока люди боятся мёртвых сильнее живых, у морановичей есть сила.

— Они могли забрать Зоряну?

— Могли.

— Леший говорит, там была мёртвая бабья метка.

— Значит, либо морановы люди, либо кто-то хотел, чтобы думали на них.

— Удобно.

— Сейчас все врут так, чтобы было удобно.

— Старые бояре?

— Большая часть выбита. Кто остался, перешёл к Боряте или молчит. Живой хозяин для людей часто важнее законного мёртвого князя.

— Значит, кровь Меровича мало даст.

— Даст начало. Дальше нужны люди, хлеб, страх и победа.

На третий раз я спросил про богов.

Горыня долго молчал.

— Числобог не просто про время, — сказал он. — Это счёт, цена и порядок. Он не спрашивает, нравится тебе это или нет.

— Метку можно хотя бы спрятать?

— От простых людей — да. От волхва — нет. От тех, кто служит силе, — не обещаю.

— Велесовичи?

— Договоры. Выгода. Тайные долги. Они редко берут силой то, что можно купить.

— Морановичи?

— Смерть. Страх. Мёртвые. Зараза. Всё, от чего живые заранее сдаются.

— Сварожьи?

— Клятва. Огонь. Право. Но сейчас они далеко от Мерова.

— А ты?

Он посмотрел на меня.

— Я меняю тебе лицо, чтобы ты смог войти в город. Этого пока достаточно.

На третий день Горыня снова разжёг очаг.

Он снял повязки. Кожа под ними была чёрной, красной и жёлтой. Смотреть на неё было трудно.

Горыня нагрел нож, но теперь не прижигал. Он срезал мёртвую кожу.

Кусок за куском.

Я кричал меньше не потому, что боль стала слабее. Просто сил почти не осталось.

Под обгоревшей кожей была новая. Светлая, свежая, болезненная. Там, где раньше были черты Святослава, теперь проступало другое лицо. Я чувствовал это ещё до того, как увидел: скулы стали грубее, челюсть тяжелее, нос изменился. Тело тоже стало другим. Я не превратился в другого человека полностью, но юношеская лёгкость исчезла. Плечи стали шире, руки суше, лицо взрослее.

Когда Горыня поднёс чашу с тёмной водой, я не сразу решился посмотреть.

Потом посмотрел.

На меня смотрел мужчина лет тридцати. Лицо грубее, проще, взрослее. Не княжич. Не мальчишка. Человек, которого можно встретить у ворот, в обозе, в дружине, на дороге. Если знать Святослава близко, можно было бы что-то почувствовать в движениях или взгляде. Но случайный стражник не увидел бы в этом лице юного княжича.

Волос не было. Ни на голове, ни на лице. Бровей и ресниц тоже не было. Из-за этого взгляд выглядел неприятным и больным.

— Волосы вырастут, — сказал Горыня.

— Когда?

— Не сразу.

— Это я уже понял.

Я провёл рукой по голове и поморщился. Кожа была гладкая, горячая и болезненная.

— Метка?

— На месте.

Я посмотрел на грудь. Знак остался. Кожа вокруг стала новой, а он — прежним.

— Сам человек тоже остался, — сказал Горыня.

— Это плохо?

— Это факт.

Он дал мне простую одежду без заметных знаков. Кольчугу разрешил оставить, но велел спрятать всё, что связывает меня с прежними слухами.

— Имя нужно, — сказал он. — Не Святослав. И не Всеволод.

— Понимаю.

— Возьми простое. Ратша, Ставко, Милован. Что-то, из-за чего на тебя не посмотрят второй раз.

Я молчал.

В памяти всплыл Нечай. Мальчишка с верёвкой на шее. Слишком лёгкий. Слишком живой в тот момент, когда уже был мёртв.

— Нечай, — сказал я.

Горыня посмотрел на меня.

— Это имя мёртвого.

— Знаю.

— Зачем берёшь?

— Чтобы не забыть.

— Ты и так не забудешь.

— Тогда чтобы хоть кто-то ещё услышал это имя, даже если не поймёт.

Горыня немного помолчал.

— Значит, Нечай.

Он помог мне перевязать свежую кожу там, где одежда могла натереть. После лечения Лешего тело было сильным, но после трёх дней у Горыни оно снова стало больным. Не раненым, а обожжённым и содранным. Разница была, но легче от этого не становилось.

— В Меров войдёшь не князем, — сказал Горыня. — Не спорь о крови. Не ищи сразу тех, кто тебя признает. Иди как чужой ратник. Ищи службу. Лучше всего — городская дружина. Там можно услышать, кто ходит в детинец, кто охраняет ворота, кто пьёт с людьми Боряты.

— Меня возьмут?

— Если будешь полезен.

— А если нет?

— Тогда начнёшь с другого места. Или умрёшь.

— Хороший выбор.

— Другого у тебя нет.

Мы вышли к границе.

Леонтий стоял там же. Леший сидел на снегу и ел что-то мелкое. Увидев меня, он перестал жевать.

— Княжич?

— Уже нет.

Он подбежал, остановился в двух шагах и начал рассматривать меня со всех сторон.

— Лысый.

— Вижу.

— Бровей нет.

— Тоже вижу.

— Старше стал. Злее.

— Ты хотел сказать “страшнее”?

— И это тоже.

Леонтий подошёл ближе, когда Горыня убрал преграду. Он смотрел долго.

— Всеволод, это всё ещё ты?

— Я.

— Лицо другое. Но я тебя вижу.

— Значит, для мёртвых не сработало.

— Для меня — нет.

Леший хлопнул себя по животу.

— Теперь куда?

Я посмотрел на Горыню.

— В Меров, — сказал волхв. — Ему нужно попасть в город как наёмнику. Если старик всё равно пойдёт следом, пусть не идёт рядом с ним.

Леший сразу оживился.

— Не рядом. Понял. Леший умный.

— Ты не леший, — сказал Горыня.

— Старик умный, — поправился тот и оскалился.

— В город тебя в таком виде не пустят, — сказал я.

— А в другом пустят.

— В каком другом?

Леший выпрямился, выпучил глаза, скривил рот и протянул руку ладонью вверх.

— Нищий. Юродивый. Буду просить, петь, плеваться, смеяться. Таких не любят, но терпят. Иногда кормят. Иногда рядом говорят то, что при умных не скажут.

Леонтий сказал:

— Это опасно. И для него, и для города.

— Всё опасно, — ответил Леший.

Горыня посмотрел на меня.

— Он твоя проблема.

— Я надеялся, ты его оставишь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что он не мой.

Леший радостно закивал.

— Слышал? Не его. Твой.

— Я этого не говорил, — сказал я.

— А я услышал.

Горыня протянул мне мешок. Внутри были сухари, сушёное мясо, чистые повязки, травы и короткий нож без украшений.

— До Мерова дойдёшь. Дальше сам.

— Спасибо.

— Не трать время. Две недели уже ушли.

Я сжал ремень мешка.

Две недели из года. Я ещё даже не вошёл в город, который должен был признать меня князем.

— Понял.

— Нет, — сказал Горыня. — Пока только услышал. Поймёшь, когда потеряешь ещё неделю.

Спорить я не стал.

Мы пошли от капища втроём. Я — с новым лицом и именем Нечай. Леонтий — рядом, мёртвый и недовольный. Леший — чуть позади. После Горыни он притих, но долго это не продлилось.

Через сотню шагов он догнал меня.

— Нечай.

От этого имени в его голосе стало неприятно.

— Что?

— Три раза спасу. Но ты не затягивай.

— С чем?

— С опасностью. Если долго ничего не случится, я сам что-нибудь устрою. Потом спасу.

Я остановился. Леонтий тоже повернулся к нему.

— Ты серьёзно? — спросил я.

Леший улыбнулся.

— Может, да. Может, нет.

Я посмотрел на него и понял, что он вполне может так сделать.

— Попробуешь — сломаю обе руки.

— Тогда поползу. Я говорил.

Я пошёл дальше.

Впереди был Меров. На груди под одеждой осталась метка. В мешке лежал нож. На мне было новое лицо, но старые долги никуда не делись.

Теперь я входил туда не Святославом.

До Мерова я шёл без Лешего рядом.

Старик держался то позади, то сбоку. Иногда он пропадал между деревьями так надолго, что я начинал надеяться: отстал. Потом где-нибудь в стороне слышался хриплый смешок, треск веток или короткий птичий крик, слишком похожий на человеческую издёвку.

Леонтий несколько раз оглядывался.

— Он всё ещё за нами, — сказал он.

— Я слышу.

— Если он решит помочь, хуже может стать сразу.

— Значит, пока он не помогает, я должен радоваться.

— Ты сейчас шутишь?

— Пытаюсь.

Леонтий посмотрел на меня и больше не стал продолжать. Шутка не получилась, но разговор закончился, и это уже было полезно.

Я думал о том, что рассказал Горыня.

Пока я лежал в его землянке после первого дня ритуала, голова работала плохо. Боль мешала слушать. Я то проваливался в сон, то просыпался оттого, что повязки прилипали к коже. Горыня говорил кусками, без жалости и без желания сделать мне легче. Тогда многое прошло мимо. Теперь, на дороге, оно возвращалось.

Старших богов было двадцать семь. Не один, не три и не десять. Двадцать семь сил, вокруг которых держались княжества, роды, уговоры, волхвы, страхи и надежды людей. Их делили на светлых, серых и тёмных, но Горыня сразу сказал: не надо путать это с добром и злом. Светлый бог мог принести беду, если его сила была обращена против тебя. Тёмный мог помочь, если именно он умел справляться с твоей бедой. Люди называли богов так, как привыкли их видеть, а не так, как те были устроены на самом деле.

У каждого старшего бога был свой княжеский род и своё княжество. Не закрытая клетка, куда чужим богам нельзя. В Мерове могли быть волхвы Велеса, Мораны, Сварога, Лады, кого угодно. Но для потомков местного княжеского рода сила их бога работала лучше, потому что много лет назад род заключил уговор. Князья чтили своего бога как родового и главного для себя. Простые люди жили иначе. У них болело, рождалось, умирало, терялось, горело, пропадало, и они шли к тому волхву, чей бог мог помочь именно сейчас.

Волхвы тоже делились не так просто, как хотелось бы человеку с нормальной головой. Были одиночки. Были круги. Кругов было три: светлый, серый и тёмный. В каждом круге — по двадцать семь волхвов, по одному от каждого старшего бога. Поэтому в тёмном круге могли сидеть волхвы светлых богов, а в светлом — волхвы тёмных. Когда Горыня это объяснял, я честно пытался запомнить. Потом понял, что если продолжу, то начну ненавидеть богословие сильнее, чем уже ненавидел волховские ритуалы.

Кроме старших были младшие боги: помощники, заместители, дети, местные покровители, силы отдельных мест и дел. Главного среди двадцати семи не было. Номинально все равны, но равенство не мешало им постоянно бороться за влияние.

За пределами Руси всё было не проще.

На западе стояли скандинавские боги. Там главным был Один, и эта одна вещь сильно меняла порядок. Тор и остальные были связаны родством, клятвами, подчинением и старшинством. Они могли спорить, но при большой угрозе собирались быстрее. Русские боги, по словам Горыни, объединялись только тогда, когда угроза шла снаружи и становилась достаточно понятной. Цвет тогда временно переставал иметь значение.

Южнее и западнее расползалось христианство. Оно уже теснило скандинавов и пыталось присылать людей на Русь. Леонтий был одним из таких людей, хотя сам сейчас стоял рядом со мной мёртвым и не очень походил на победителя. Горыня считал, что наши боги пока не до конца поняли, чем опасна вера в одного Бога. Я не стал спорить. После всего, что видел, я уже не был уверен, что понимаю хотя бы половину происходящего.

На севере жили народы с культом предков. У каждого селения мог быть свой родовой основатель, свой мелкий божок, свой покойник, которого боялись и чтили. Южнее, у греков и римлян, боги не развели отдельные княжества. Они жили вместе, и в городах стояли храмы разных богов, к которым человек шёл по нужде. На востоке кочевники молились Великому Синему Небу, главному, вечному и неосязаемому, но кроме него у них были боги отдельных орд и боги разных дел.

На этом я сам себя остановил.

Мне надо было войти в Меров, а не сдавать Горыне пересказ. Голове хватило.

Меров появился не сразу.

Сначала мы вышли к Меринке. Река текла через город и вокруг него решала, где людям можно мыться, а где лучше не дышать.

Выше по течению стояли купальни, мыльни, стиральни, рыбацкие сараи и помосты. У воды ругались женщины, мальчишки таскали вёдра, рыбаки чинили сети, возле лодок лежали корзины и мокрые верёвки. Дым там был лёгкий, запахи обычные: мокрая шерсть, рыба, зола, человеческое жильё.

Ниже по течению начиналась другая часть жизни. Кожевни, бойни, кузни, мастерские, где варили, дубили, резали, ковали, сливали грязь и выкидывали то, что не хотели держать рядом с домом. Там пахло кровью, тухлой водой, палёной шерстью, дымом и мокрыми шкурами. Из города к реке тянулись сточные канавы. Возле причалов стояли лодки и ладьи, люди грузили мешки, бочки, связки дров, рыбу и железо.

На другом берегу виднелась большая деревня. Деревней её можно было назвать только по привычке. Там стояли боярские усадьбы, амбары, заборы, дома богатых горожан. Дальше шли поля и пастбища. Там было просторнее и тише. До города рукой подать, но жизнь уже другая: меньше крика, меньше вони, меньше людей на каждой сажени.

К стенам Мерова постройки не подходили. На полверсты всё было вырублено и расчищено. Ни сараев, ни кустов, ни удобного места спрятаться. Только дорога, вытоптанный снег, следы саней, обозы, люди и стража на башнях.

Стены были деревянные, высокие, с башнями и воротами. Не красивые. Просто крепкие. На них стояли люди с луками и копьями. У ворот тянулась очередь: сани с мешками, телега с бочками, семья с узлами, трое мужиков с поросятами в клети, несколько ратников без единой формы, старуха с корзиной, мальчишка, который всё время поглядывал в сторону виселицы.

На виселице у дороги болтался человек.

Он висел не первый день. Зима не спасала. Когда ветер повернул к очереди, запах дошёл и до меня. Несколько человек поморщились, но никто ничего не сказал. На груди у мёртвого висел кусок дерева с резами. Не слова. Не надпись. Просто знаки, которые должны были напоминать людям, за что его подняли и чья власть это сделала.

Пока я смотрел, на перекладину сели два ворона. Один спрыгнул ниже, переступил по плечу мертвеца и ударил клювом в лицо. Второй сел на руку и начал клевать пальцы.

Очередь видела это и делала вид, что не видит.

— Тут привыкли, — сказал Леонтий.

— Или делают вид.

— Разница есть?

— Для того, кто висит, уже нет.

Я поправил плащ, чтобы хоть немного закрыть оружие. Спрятать всё нормально было невозможно. Кольчуга, меч, лук, сулица, простая одежда под железом, лысая голова, отсутствие бровей и ресниц, следы свежего волхования на лице — для стражника я был готовым вопросом.

Я сначала подумал про амнезию.

Сказать, что очнулся в лесу. Не помню, у кого служил, куда шёл, кто ударил, почему один. На первый взгляд удобно. На второй — глупо. Человек без памяти, с оружием, в кольчуге, со странным лицом после волхования не вызывает жалость у ворот. Его ведут в холодную до выяснения. А выяснение здесь, скорее всего, быстро превращается в верёвку, если никто не приходит заступиться.

Значит, нужна была не пустая голова, а плохой язык.

Стражник у ворот был широкоплечий, красноносый, с короткой бородой и лицом человека, который за день устал от чужих объяснений. Он посмотрел на сулицу, на меч, на кольчугу, на мою голову, потом снова на сулицу.

— Откуда такой вылез?

Я заставил себя запнуться. Не на каждом слове. Так было бы слишком явно. Надо было раздражать, а не играть на площади.

— С д... дороги. К го... городу шёл.

Стражник прищурился.

— Это я и без тебя понял. Имя?

Я вдохнул.

— Н... Не... Нечай.

Имя ударило внутри сильнее, чем я ожидал. Я снова увидел мальчишку. Но снаружи только сглотнул и опустил взгляд.

— Чей будешь, Нечай?

— Ра... ратник. Был при лю... людях. Разъезд нас раз... разбил. Хо... хозяина нет. Слу... службу ищу.

Позади зашевелились. Кто-то недовольно кашлянул.

— Знак чей? Кто подтвердит? — спросил стражник.

Я начал отвечать так медленно, что сам бы себя ударил, если бы стоял в очереди сзади.

— Кт... кто жи... живой был, те у... ушли. Кто не ушёл, тех... тех уже не спро... спросишь.

— Говори быстрее.

Я посмотрел на него с таким видом, будто очень стараюсь.

— Я бы... бы рад.

Очередь за спиной зашумела сильнее.

— Долго ещё? — крикнул кто-то. — У меня свинья в клети уже замёрзнет, пока он имя допинает!

Стражник оглянулся и выругался. Второй, помоложе, подошёл ближе и сказал:

— Пускай. Если каждого такого держать, ворота к ночи не закроем.

— Оружия много, — буркнул первый.

— Сейчас у каждого второго оружия много. Начнёт резать — повесим. Просто дурной — сам пропадёт.

Первый протянул ладонь.

— Въезд.

Я отдал монету. Он посмотрел так, будто хотел больше.

Я начал:

— Бо... больше...

— Иди уже, пока я передумал. В городе с этой сулицей не маши. Там тебе быстро объяснят, где умные ходят.

Я прошёл через ворота.

Внутри Меров пах дымом, навозом, кислой капустой, потом, мокрой шерстью, жареным мясом, конской мочой, дешёвым пивом и сточными канавами. Улицы были узкие. Где-то под ногами лежали доски, где-то снег был разбит до грязной каши. Людей было много. Город не пустел, не умирал, не сидел в тишине. Он работал, торговал, ругался, ел, прятал деньги, следил за соседями и боялся.

На главной площади стояла плаха.

Не временная доска для одного случая, а постоянная городская вещь. Рядом был столб с верёвками. Люди проходили мимо так, будто привыкли. Дети смотрели чаще взрослых, взрослые одёргивали их и вели дальше.

Внутри города виселица тоже не пустовала. Второй человек болтался возле торга. У него на груди тоже был кусок дерева с резами. Я не знал, что именно они означали, но народ понимал достаточно, чтобы не задавать вопросов вслух.

Долго идти спокойно мне не дали.

Трое городских дружинников остановили меня у поворота с площади. Не те, что у ворот. Эти были в одинаковых кожаных безрукавках поверх тёплой одежды, с короткими копьями и дубинками. Старший смотрел на сулицу так, будто уже прикинул размер штрафа.

— Ты куда с древком? — спросил он.

Я ещё раз запнулся, но уже меньше. Образ надо было держать, пока меня помнили у ворот.

— Слу... службу ищу.

— Только не начинай тут умирать на каждом слове. Я уже видел, как ты у ворот людей мучил. Службу он ищет. А пока службу не нашёл, оружие на виду не таскай. В городе не поле.

Я молча ждал.

— Сулицу заверни. Лук заверни. Меч под плащ. За это штраф.

— У меня на во... воротах взяли.

— Въезд — это въезд. Штраф — это штраф. Ты новый, я добрый, поэтому в холодную не поведу.

Добрым он не был. Он просто увидел одиночку без защиты.

Денег после дороги было мало. После дружинников стало почти ничего. Они забрали больше, чем стоило нарушение, но не всё. Один из младших, когда старший уже собирался уходить, дал советы. Говорил быстро, вполголоса, без доброты, но по делу.

— На улице не ночуй. Схватят, оштрафуют, потом за ворота выкинут. В богатый центр не лезь. Там у каждой усадьбы свои люди. Сначала спросят, кто такой, потом разденут, потом решат, живым отпускать или нет. Сейчас каждый выживает как может. Даже бояре из тех, кто уцелел. Но это ты не от меня слышал.

Старший недовольно посмотрел на него.

— Много болтаешь.

— Так он новый. Жалко, если до вечера не доживёт.

— Новый пусть постоялый двор ищет. Денег нет — продаст железо. Шлем, например. Всё равно на нём сидит плохо.

Шлем мне и самому не нравился. Он давил на шею, закрывал обзор, ухудшал слух и всё время напоминал, что я тащу на себе чужое велесово железо.

Лавку с оружием я нашёл не сразу. На первом месте меня попытались обобрать почти открыто.

Лавочник был сухой, носатый, с желтоватыми пальцами. Он повертел шлем, постучал по вмятине ногтем и сказал:

— Две гривенки. И то потому, что железо не совсем дрянь.

Леонтий стоял у стены и внимательно смотрел на шлем.

— Он врёт, — сказал он. — Даже с вмятиной меньше восьми не отдавай. Если умеешь стоять на своём, можно взять десять.

Я не посмотрел на Леонтия. Просто протянул руку за шлемом.

— За две оставьте себе совет. Шлем я отнесу к другому.

Лавочник поднял глаза.

— Только вошёл в город, а уже торгуешься как перекуп.

— Я плохо выгляжу, но считать умею.

Он поставил шлем на стол.

— Четыре.

— Восемь.

— Шесть, и я делаю вид, что это не милость.

Я взял шлем.

— Тогда я пойду.

— Семь.

Я сделал шаг к двери.

Лавочник выругался.

— Восемь. Но если завтра принесёшь ещё железо, так не будет.

— Если завтра принесу ещё железо, я начну с десяти.

Он посмотрел на меня уже без улыбки.

— Не похож ты на простого ратника.

— Простые ратники тоже не любят, когда их держат за дураков.

Деньги я взял и ушёл. Шлем остался в лавке. Шея сразу почувствовала свободу, но вместе с ней пришло другое: без шлема я выглядел ещё страннее.

Недорогой постоялый двор нашёлся на улице между торгом и ремесленными рядами. Назывался он никак. Просто двор, конюшня, общая комната, несколько мест за перегородкой и хозяин с лицом человека, который давно перестал верить постояльцам.

Он оглядел меня с ног до головы.

— Ночлег, еда или место для драки?

— Ночлег и еда.

— Драться будешь за воротами. Блевать у забора. Украдёшь — отдам дружинникам. Умрёшь — вынесу утром, но за вынос возьму из твоих вещей.

— Гостеприимно.

— Дёшево. Гостеприимно — это на другой улице.

Деньги он взял сам. Женщина в тёмном переднике принесла похлёбку и хлеб, но правил она не называла и в расчёт не лезла. Здесь всё было ясно без объяснений: двор принадлежал хозяину, женщины работали.

Сутки я осматривался.

Ходил немного, слушал много. В Мерове официальная версия уже была везде. Её говорили у торга, в очереди за хлебом, в общей комнате постоялого двора, возле колодца, у лавок. Одни повторяли уверенно. Другие осторожно. Третьи так, будто давно поняли: спорить можно только там, где тебя не слышат.

Княжескую семью уничтожили морановичи. Борята был под мороком. Велесовичи морок сняли. Теперь Борята собирает город и защищает людей. Настоящий княжич утонул, бедняга, а Борята сам бросался в омут, пытался вытащить, чуть не погиб. Тот, кто сейчас где-то ходит и называет себя Святославом, — самозванец. Может, морановская подстава. Может, мертвяк. Может, дурень, которого скоро поймают.

Я сидел с деревянной миской похлёбки и слушал, как двое мужиков у соседнего стола обсуждали мою смерть.

— Говорят, княжич-то и не тонул, — сказал один.

Второй сразу понизил голос.

— Ты тише. За такие слова вчера человека к приказным увели.

— А я что? Я говорю, люди говорят.

— Люди много говорят. Потом на площади стоят и делают вид, что висельника не видят.

Первый замолчал и принялся за кашу.

Леонтий стоял за моей спиной.

— Они боятся даже слуха, — сказал он.

— Значит, Борята всё сделал правильно.

— Ты говоришь так, будто хвалишь его.

— Я говорю, что это работает. Он не просто занял город. Он занял рассказ о том, что случилось.

— И что ты собираешься делать?

— То же самое. Только позже.

— Ложью?

Я помешал похлёбку. Есть уже не хотелось.

— Правду тоже нужно разносить. Сама она до людей не дойдёт.

Леонтий не ответил. В этот раз ему нечем было возразить сразу.

Велесовичи ходили по городу открыто. Их легко было узнать по знакам на плащах. Они почти никогда не ходили по одному: обычно трое, иногда пятеро. Люди уступали им дорогу раньше, чем те просили. Городские дружинники держались с ними осторожно. Не как слуги, но и не как равные.

Леонтий помогал замечать тех, кто слишком внимательно смотрел. Человек у лавки с тканями. Двое у колодца. Парень возле ворот, который делал вид, что чинит ремень. Старуха, которая ни разу не посмотрела прямо, но слышала слишком много.

— У Боряты в городе хорошие уши, — сказал Леонтий.

— Значит, говорить буду меньше.

— Ты и так мало говоришь.

— Теперь буду ещё меньше.

Лешего я увидел во второй половине дня.

Он сидел у стены хлебной лавки, вывернув шубу другой стороной, намазав лицо грязью и пеплом. Перед ним лежала деревянная чашка. Он тянул руку к прохожим, кривил рот, хихикал и пел что-то бессвязное. Женщина бросила ему кусок чёрствого хлеба. Леший поймал его зубами, упал на спину, задрал ноги и заставил двух мальчишек захохотать.

Потом он повернул голову и на мгновение посмотрел прямо на меня.

Я отвернулся первым.

— Он пролез, — сказал Леонтий.

— Я заметил.

— Ты злишься?

— Конечно. Но сейчас он полезен. Никто не удивится, если юродивый сидит у ворот, у торга или возле приказной избы.

— И никто не удивится, если он кого-нибудь укусит.

— Не напоминай.

На следующий день я пошёл к дружинному воеводе.

Память Святослава помогла найти нужное место. Она вообще работала странно: иногда я знал поворот улицы, не понимая, откуда знаю; иногда смотрел на дом и чувствовал, что должен помнить его, но ничего не вспоминал. Где сидит воевода городской дружины, тело знало лучше головы.

Уже у входа я понял, что легенду продумал плохо.

Если меня начнут спрашивать, у кого служил, где стоял, кто был десятником, где получил кольчугу, почему один, почему без знака, почему лысый после волхования, я долго не продержусь. Врать быстро я не умел. Врать подробно — тем более.

Поэтому к воеводе я снова вошёл заикой.

Воевода был невысокий, плотный, с седыми усами и лицом человека, который за утро выслушал слишком много просьб. Он сидел за столом, рядом стоял писец, у стены скучали двое ратников.

— Что тебе? — спросил воевода.

Я начал медленно, но без воротной театральности.

— Слу... службу ищу.

Писец поднял глаза. Один из ратников усмехнулся.

Воевода не усмехнулся. Он посмотрел на кольчугу, меч, мои руки и лицо без бровей.

— В дружину хочешь?

Я кивнул.

— Говорить можешь?

— Мо... могу.

— Быстро?

Я развёл руками и не ответил.

Воевода вздохнул.

— В городе мне такой не нужен. На воротах надо кричать быстро. В дозоре отвечать быстро. В драке тоже. Ты пока слово родишь, человек уже нож достанет.

Ратник у стены хмыкнул.

Я сделал вид, что обиделся, но не слишком.

— Есть войско, — продолжил воевода. — Собирают людей на границу. Там заикание никому не мешает, если руки работают.

Мне не нужна была граница. Мне нужен был Меров: детинец, люди Боряты, слухи, входы и выходы.

— Не... не пойду.

Воевода поднял брови.

— Ты ещё выбирать пришёл?

Я снова развёл руками.

— Го... город нужен.

— Всем город нужен. Денег нет, службы нет, языка нет, а город нужен.

Я поклонился и уже собирался уйти, но воевода не отпустил.

— Стой. Есть место, где берут почти всех, кто сам пришёл и не совсем гнилой. Отряд наёмный. Работа грязная, но кормят. В городе пока стоят.

Писец даже не поднял головы. Значит, порядок был обычный.

Воевода сплавлял неподходящих людей и получал за это мзду. Меня это устраивало, пока отряд оставался в Мерове.

— Про... проводник?

Воевода кивнул одному из ратников.

— Проводи его к Бересту. Скажешь, новый с железом. Пусть посмотрят. Если возьмут — хорошо. Если нет — пусть сами выкидывают.

Ратник повёл меня через две улицы и двор за старым амбаром.

Там стоял отряд наёмников.

Элитой там не пахло. Люди были разные: кто в кожанке, кто в старой кольчуге, кто в толстой стёганке, кто в одежде, которую давно надо было выбросить. Оружие тоже разное. Лица у многих такие, что на рынке рядом с ними кошель лучше держать под одеждой. Бывшие крестьяне, беглые холопы, разорившиеся горожане, несколько явных головорезов. Здесь держали тех, кого можно отправить туда, куда своих жалко.

Командир Берест оказался высоким мужчиной с короткой седой бородой и сломанным носом. Он выслушал ратника, посмотрел на меня и спросил:

— Заикаешься?

Я решил, что здесь можно говорить нормально.

— Когда надо.

Берест усмехнулся.

— Понятно. У нас о прошлом спрашивают мало, если человек не ворует у своих и держит строй. Железо твоё?

— Моё.

— Кольчуга целая?

— Целая.

— Меч держал?

— Держал.

— Коня знаешь?

— Не падаю.

— Уже лучше половины. Косарь!

К нам подошёл десятник. Широкий, рыжий, с рассечённой губой и глазами человека, который больше верит проверке, чем словам.

— Проверь нового, — сказал Берест. — Если годится, бери в свой десяток. Если не годится, скажи, пусть не тратит мой хлеб.

Косарь повёл меня во двор. Там уже собрались наёмники. Проверки они любили. Новый человек давал им повод поржать, поспорить и посмотреть, кому сегодня достанется.

— Имя? — спросил Косарь.

— Нечай.

— Почему лысый?

— Волхв лечил.

— От чего?

— От лишних вопросов.

Кто-то заржал. Косарь тоже усмехнулся.

— С языком не так плохо. Посмотрим руки.

Сначала дали лук.

Мишень поставили далеко. Натянуть тетиву я смог уверенно. Сил хватало. Леший вылечил меня полностью, и тело слушалось хорошо. Но сила не заменяла умение. Первая стрела ушла выше. Вторая — в сторону. Третья попала в край щита, но не туда, куда надо.

— Далеко бьёшь, — сказал Косарь. — Только не туда.

— Учился плохо.

— Это видно.

Потом была лошадь.

Я не упал, и это уже было достижением. Но когда Косарь велел пройти круг, развернуться, поднять с земли кольцо на палке и удержаться на рыси, стало ясно: до нормального конного ратника мне далеко. Лошадь терпела меня, но без уважения. Наёмники смеялись громко, но не зло. Им было весело.

— Не конный, — сказал Косарь.

— Не конный, — согласился я.

Потом меч.

Длинным мечом я уже махал лучше, чем в начале этого мира, но против человека, который работал им годами, этого было мало. Косарь поставил против меня высокого наёмника по имени Рябой. Тот не стал ломать меня сразу. Сначала дал почувствовать, что я успеваю. Потом выбил меч из руки ударом по слабому месту клинка и ткнул учебным деревянным концом в грудь.

Второй бой закончился быстрее. В третьем я попытался зайти ближе, но получил по плечу и бедру.

— Меч не твой, — сказал Косарь.

— Пока нет.

— Самоуверенность есть, умения нет. Тоже бывает.

На кулаках всё изменилось.

Первый противник был тяжелее меня и решил продавить весом. Я дал ему войти, сбил шаг, ударил в печень, потом в челюсть. Он сел в снег и долго пытался нормально вдохнуть.

Наёмники перестали смеяться.

Второй был быстрее. Он бил часто, низко, грязно. С таким было проще. Я принял пару ударов, пропустил его вперёд и ударил лбом в нос. Потом подсёк, прижал коленом, а когда он потянулся к моему лицу, вывернул ему кисть до крика.

— Хватит, — сказал Косарь.

Я отпустил.

На ножах стало ещё понятнее. Дали тупые учебные ножи. Противник улыбался, пока я не оказался слишком близко. Я не пытался красиво махать. Я шёл к руке, животу, горлу, бедру. Тупой нож оставлял синяки, но все понимали, где была бы кровь.

После третьего Косарь поднял руку.

— Достаточно.

— Ещё можно, — сказал кто-то.

— Тебе надо — сам выйди, — ответил Косарь.

Желающих не нашлось.

Десятник посмотрел на меня уже иначе.

— Благородный так меч не держит и с конём так не возится. Крестьянин так ножом не работает. Кто ты был?

— Нечай.

— Это я уже слышал.

Я промолчал.

Косарь сплюнул в снег.

— Похож на бывшего бандита. Где-нибудь в горах или лесах, где коням плохо и длинным мечом не размахнёшься. Врать не умеешь, зато молчать умеешь. Для начала сойдёт.

— Берёшь?

— Беру. Не потому, что хороший. Потому, что остальные хуже.

Так я стал наёмником.

К вечеру мне дали место в десятке, старую подстилку, миску, пайку хлеба и кашу, в которой воды было больше, чем крупы. Мои вещи записали. Кольчугу и меч оставили при мне, но правила объяснили сразу: украду у своих — повесят без долгих разговоров; ударю десятника — сначала побьют, потом повесят; сбегу с задатком — поймают, если будет кому ловить.

Наёмники смотрели на меня по-разному. Кто-то с интересом. Кто-то с неприязнью. Кто-то уже прикидывал, можно ли меня задеть безопасно. Они чувствовали, что я не простой беглый крестьянин. Я не пил, не болтал, не хвастался, не рассказывал прошлое. На угрозы реагировал спокойно. В драке шёл быстро и жёстко. Говорил мало, но не так, как холоп, привыкший просить разрешения на каждую мелочь.

Это настораживало.

Но в этом отряде почти у каждого было прошлое, о котором он не хотел говорить. Поэтому глубоко не копали.

Неделя прошла в грязи, крике и тренировках.

Нас поднимали затемно. Сначала строй. Потом шаг. Потом разворот. Потом снова строй, потому что половина всё равно путала право и лево. Косарь орал так, что к обеду хрипел. Он не учил нас быть героями. Он учил нас не разбегаться, когда рядом закричат, не лезть вперёд без приказа и не мешать тем, кто умеет больше.

После строя шли мечи. Там я получал чаще, чем бил. Потом лук. Там я постепенно перестал позориться на каждом выстреле, но метким не стал. Потом лошади. Я научился лучше садиться, лучше разворачиваться, меньше злить животное лишними движениями. Нормальным всадником от этого не стал.

Зато в рукопашке и на ножах ко мне начали подходить сами.

Сначала двое из моего десятка попросили показать, как я выкрутил кисть. Потом ещё трое. Потом Косарь увидел, что мы возимся после ужина, и не стал разгонять.

— Показывай всем, — сказал он. — Только без сломанных пальцев. Завтра мне ими копья держать.

Я показывал просто: как сбить шаг, как ударить в печень, как не тянуться за рукой, если тебя ловят на это, как входить ближе, чем противник ждёт, как валить человека, который тяжелее тебя. Это были не красивые приёмы. В моей прошлой жизни меня учили иначе, для другой войны, но тело помнило. Здесь о многом таком не слышали или не отрабатывали.

К концу недели меня в десятке уже не любили, но уважали. Это было лучше любви.

Леонтий наблюдал за тренировками и иногда вмешивался.

— Ты сейчас сломаешь ему локоть.

— Не сломаю.

— Уже почти сломал.

Я отпускал.

Леший в эти дни мелькал по городу. То у хлебной лавки, то у ворот, то у корчмы, где пили возчики. Один раз я увидел, как он пляшет перед тремя велесовичами. Один бросил ему кость. Леший поймал её, поклонился так низко, что ткнулся лбом в грязь, и завыл. Велесовичи ушли, смеясь. Через минуту Леший уже сидел у стены и слушал двух слуг, которые спорили о поставках в детинец.

Он был опасен. Но полезен.

К концу недели я понял, что в отряде долго не проживу.

Не потому, что меня обязательно убьют. Хотя и это было возможно. Проблема была в другом: наёмников могли в любой день вывести из города. Для Боряты и велесовичей это был расходный отряд. Сегодня они стояли в Мерове, завтра их могли отправить к переправе, на границу, к болотам, к любой дыре, куда жалко посылать городскую дружину.

Мне нельзя было уходить из Мерова. Я пришёл не за пайкой и не за медным жалованьем.

Вечером седьмого дня я решил: утром уйду.

Не честно. Не красиво. Просто исчезну, пока десяток не вывели на работу. Задаток я почти не тронул. Кольчуга моя. Меч мой. Если поймают — будет плохо. Если останусь — может быть хуже.

Ночью нас подняли ударом в железо.

Я вскочил сразу. В общей казарме люди ругались, хватали сапоги, ремни, оружие. Кто-то спросонья ударился головой о балку. Косарь уже стоял у двери.

— Встали! Все встали! Железо на себя, сухари в мешок, кто через десять минут не во дворе — получит по спине и всё равно пойдёт!

Рябой натягивал сапог и матерился.

— Куда нас несёт среди ночи?

— Морановские жгут деревню в тридцати верстах, — сказал Косарь. — Приказ Береста: весь отряд выходит сейчас.

В казарме стало тише.

Тридцать вёрст ночью. Горящая деревня. Морановские. Возможно, мёртвые.

Я застегнул ремень, проверил нож, меч, лук, кольчугу. Дезертировать стало поздно. Или неудобно. Или слишком похоже на то, что я сбегаю не из отряда, а от деревни.

Леонтий стоял рядом.

— В суете ты можешь уйти сейчас, — сказал он. — Никто сразу не заметит.

Я посмотрел на людей, которые торопливо собирались. Бывшие крестьяне. Беглые холопы. Разорившиеся горожане. Бандиты. Пьяницы. Люди, которых не жалко.

И деревня в тридцати верстах.

— Один раз можно повоевать, — сказал я.

— Потому что деревня?

— Потому что деревня. И потому что мне надо понять, как морановские воюют.

— И потому что у тебя осталось два отката.

Я проверил, на месте ли знак под одеждой. Он был там. Как всегда.

— И поэтому тоже.

Во дворе уже строился отряд. Факелы чадили. Лошади били копытами. Берест ругался с посыльным. Косарь считал свой десяток и орал на тех, кто путал ремни.

У ворот казармы, в темноте за забором, стоял нищий юродивый и чесал бороду.

Леший увидел меня, оскалился и показал три пальца.

Я сделал вид, что не заметил.

Через несколько минут ворота открылись, и отряд вышел из Мерова в ночь.

Длинные копья раздали уже за городом.

Нас остановили на широком месте у дороги, где снег был утоптан сапогами, копытами и полозьями. Факелы чадили. Люди ругались, кашляли, подтягивали ремни, проверяли мешки с сухарями. Ночь ещё держалась, но холод быстро выгонял сон из головы.

Копья лежали возле саней. Длинные, тяжёлые, с простыми железными наконечниками. Не для красивого боя. Для строя. Для того, чтобы выставить перед собой стену из древков и заставить коня свернуть, встать или попасть под чужой удар.

Рядом стояли щиты. Толстые деревянные доски с ремнями и грубой железной обивкой по краю. Их тоже выдавали пешим. Брать не хотелось. Тащить тяжело. Но когда на тебя идёт всадник, голые руки убеждают плохо.

Косарь прошёл вдоль десятка и пинком перевернул один щит лицом вверх.

— Берёте копьё, берёте щит. Из своего оружия — что любите. Остальное оставляете. Кто навесит на себя весь сарай, тот сдохнет на дороге, и я его хоронить не буду.

Люди стали разбирать снаряжение.

Я взял копьё, щит, нож и свою сулицу.

Вьюн, худой парень с острым носом и глазами человека, который даже у мёртвого проверит пояс, сразу присвистнул.

— Гляньте, братцы. У нас Нечай обоерукий копейщик. С двумя древками за двоих бойцов сойдёт. Косарь, ему пайку двойную давать или бить тоже за двоих?

Несколько человек засмеялись.

Гридя, широкий бывший крестьянин с круглым лицом и виноватым взглядом, посмотрел на сулицу и сказал с уважением:

— А он, может, умеет. Я вот с одним путаюсь.

— Ты, Гридя, с одной ногой путаешься, когда вторая рядом стоит, — сказал Рябой.

Рябой держался чуть в стороне. Лицо у него было рябое от старых следов, волосы коротко срезаны, меч на поясе висел привычно. Он уже бил меня на проверке и знал, что длинным клинком я работаю плохо.

Про него в десятке говорили тихо. Бывший гридень. Из дружины его выгнали не за трусость и не за воровство. Он побил сотника, который при поисках княжича завёл людей в болото. Больше десяти гридней тогда утонули. Рябой решил, что за это сотник должен получить по лицу. Сотник выжил. Рябой потерял место.

В отряде он был первым после Косаря. Если бы набрали ещё десяток, его, скорее всего, поставили бы десятником.

Косарь посмотрел на меня.

— Меч где?

— Оставлю.

— Почему?

— Я им пока плохо машу. Тащить впустую лень.

Он шагнул ближе.

— Воину меч не мешает.

— Если воин умеет им пользоваться.

— Если воин остался без копья, без щита, без друзей и без ума, меч ему всё равно пригодится. Берёшь.

Я мог поспорить. Не стал. Пошёл, взял меч, повесил на пояс.

Вьюн снова открыл рот:

— Вот теперь порядок. Два копья, нож, меч, щит. Ещё бы жернов на шею, и можно не ждать морановских. Сам к утру ляжет.

— Вьюн, — сказал Косарь.

— Молчу.

— Не молчишь. Дышишь громко.

Вьюн закрыл рот, но улыбаться не перестал.

Отряд двинулся быстрым шагом.

Я насчитал пять полных десятков и один неполный, семь человек. Два десятка были конные. Они держались отдельно и смотрели на пеших без особой злобы, но и без уважения. У них были лучшие кони, лучшее оружие, нормальные шлемы, лица спокойнее. Не княжеская дружина, но для этого наёмного отряда — местная элита.

Остальные были пешие. Почти новобранцы. Те, кого можно поставить с длинными копьями и приказать держать дорогу. Их задача была простой: не дать вражеским всадникам пройти свободно, загнать их под удар своей конницы, прижать к забору, стене, оврагу, куда получится. На словах понятно. На деле для этого надо не разбежаться, когда на тебя летит конь.

По разведке морановичей было человек десять-пятнадцать. Все конные. Их обычная работа — быстро налететь, поджечь, пограбить, посеять страх и ускакать в ночь. Они не должны были ждать боя. Берест рассчитывал подойти, когда они уже нагрузят коней, отяжелеют, расслабятся и начнут уходить. Пешие перекрывают дороги. Конные добирают тех, кто вырвется.

Хороший план, если враг делает именно то, чего ты ждёшь.

Многие надеялись, что враг уже уйдёт, пока мы дойдём. Такое, как я понял, бывало. Тогда официально надо помогать выжившим. На деле можно было поискать, чем побрезговали налётчики. Еду, ножи, одежду, инструмент. Иногда монету, если деревенский дурак спрятал её слишком плохо.

До деревни было около четырёх часов быстрым шагом.

Сзади скрипели сани для раненых и добычи. Ими правили наёмники-инвалиды: один без уха и с плохо работающей правой рукой, второй хромой, третий старый, с бельмом на глазу. В санях сидели два волхва. Они не были в отряде, но шли при нём. Один молодой, худой, с тёмными кругами под глазами. Второй постарше, с широкой бородой, заплетённой в две косицы. Знаков я не разобрал.

Леший тоже был там.

Он лежал между мешками, прикрывшись рваной шубой, и делал вид, что спит. Волхвы его видели. Я понял это по тому, как молодой один раз дёрнул глазами в его сторону и тут же отвернулся. Не выгнали. Не позвали Косаря. Не ударили посохом. Значит, либо боялись, либо понимали больше, чем показывали.

На меня они тоже смотрели. Не прямо. Украдкой. Так смотрят на вещь, которую не хотят трогать руками.

Леонтий заметил.

— Эти двое тебя чуют.

— Что именно?

— Не знаю. Метку. Лешего. Или то, что вокруг тебя слишком много смертей.

— Последнее не надо чуять. Достаточно посмотреть.

Наш десяток шёл ближе к середине. Косарь держал шаг жёстко. За малейшую попытку растянуться бил древком по плечу или спине. Но своих наверх не сдавал. За неделю я уже понял: в других десятках людей пороли за промахи, за опоздание, за потерю ремня, за лишнее слово. Косарь бил сам. Больно, быстро, чаще по делу. Сотнику жаловаться не ходил. Своих на порку не отдавал.

Его за это боялись и держались.

Остальные в десятке были разные. Ломоть, бывший мясник, шёл молча и всё время проверял, не ослаб ли ремень на щите. Малой, которому было лет семнадцать, пытался выглядеть старше и от этого выглядел ещё моложе. Сивак, седой мужик с кривой спиной, уже был в двух боях и теперь всех учил, как не умереть, хотя сам говорил больше, чем знал. Осташ с узкими плечами и злым лицом держал копьё слишком крепко. Ещё двое, братья или просто похожие, почти не разговаривали. Для половины это должен был быть первый настоящий бой. Остальные видели бой два или три раза, и гордости в этом было меньше, чем страха.

Вьюн постепенно оказался рядом со мной.

— Нечай, — сказал он вполголоса. — А если человек на тебя с ножом, ты ему кисть так же вывернешь, как тогда Блину?

— Если даст.

— А если не даст?

— Тогда не полезу за кистью.

— А куда полезешь?

— Туда, что ближе.

— Умно. А если он мертвец?

Гридя, шедший с другой стороны, сразу повернул голову. Почти сбился с шага и наступил Малому на пятку.

— Лево, Гридя! — рявкнул Косарь.

— Виноват, батюшка десятник!

— Я тебе не батюшка. Ещё раз назовёшь — заставлю усыновить Вьюна.

Вьюн хмыкнул.

— Я в семье дорогой. Меня кормить надо.

— Тебя надо привязать к дереву и кормить палкой, — сказал Рябой. — Нечай, отвечай уже. Он всё равно не отвяжется.

Я посмотрел на Вьюна.

— Если мертвец схватит, назад не тяни. Сильнее вцепится или руку себе вывихнешь. Бей по суставам. Кисть, локоть, колено. Валить на землю. Потом голова или шея.

Вьюн слушал уже без улыбки.

— А в брюхо?

— Если ему не больно, то бесполезно.

Гридя сглотнул.

— А если он свой? Ну... был свой?

— После боя всем мёртвым головы снять, — сказал Косарь за моей спиной.

Мы оглянулись. Он шёл близко и слышал всё.

— Всем, — повторил он. — Врагам, своим, деревенским, если волхвы скажут. Кто начнёт выть, что это брат, сват, кум и добрый человек, тому сначала в зубы, потом всё равно голову снимать. Сейчас заткнулись.

Вьюн послушно заткнулся. На десять шагов.

— А если мертвец без головы встанет?

Косарь даже не повернулся.

— Тогда я лично извинюсь перед твоим трупом за плохой совет.

Рябой усмехнулся. Гридя посмотрел на своё копьё так, будто оно стало вдвое короче.

Разговоры о морановичах всё равно шли по всему отряду.

— Говорят, они всех мёртвых поднимают, — сказал Сивак. — Всех подряд. Даже скотину.

— Скотина-то зачем? — спросил Малой.

— Чтобы бодала.

— Мёртвая корова тебя не догонит.

— Зато если догонит, обидно будет.

Вьюн фыркнул.

— Вы бы ещё про мёртвую курицу сказали. Бежит такая, клюёт в пятку, а ты уже всё, геройски пал.

Никто не засмеялся как следует. Шутка вышла не вовремя.

Гридя неожиданно сказал:

— У нас в деревне баба померла. Старая. Три дня связанная лежала. Сыновья боялись развязать. Говорили, вдруг встанет. Волхва ждали.

— И встала? — спросил Вьюн.

— Нет. Завоняла только.

— Вот видишь.

— Так волхв пришёл и сказал, что если бы не связали, может, встала бы.

— Волхв много что скажет, лишь бы ему курицу дали.

Гридя насупился.

— Ты не смей. Волхв дело знает.

Рябой поправил ремень меча. Он делал это уже третий раз.

— Живой с ножом опаснее мертвеца, — сказал он. — Живой думает.

— Ты меч проверяешь чаще, чем моя первая баба кошель перед сном, — сказал Вьюн.

— Потому что я думаю.

— О бабе?

— О том, как бы тебя тихо зарезать и сказать, что морановичи сделали.

Косарь оглянулся.

— Дыхалку на болтовню не сбивать. Идём быстро, не на торг вышли.

Люди притихли. Ненадолго. Косарь сам понимал, что это не настоящие солдаты. Это были люди с копьями, которым страшно. Пока они говорили, они шли. Молчание могло оказаться хуже.

Леонтий шёл рядом, легко поспевая за живыми.

— Они могут рассыпаться при первом поднятом мертвеце, — сказал он.

— Не факт, что мертвецы будут. Может, там нет никого из рода, кто умеет поднимать.

— Ты сам в это веришь?

— Нет. Но они могут.

Леонтий посмотрел на Вьюна и Гридю.

— Эти двое уже смотрят на тебя, когда не понимают, что делать.

Я это тоже заметил. И Косарь заметил. Поэтому надо было аккуратно.

Я сказал достаточно громко, чтобы слышали ближайшие:

— Слушать Косаря. Держать строй. Не бежать назад и не вырываться вперёд. Кто останется в строю — у того есть шанс. Кто побежит или полезет геройствовать — умрёт первым.

Гридя кивнул так усердно, будто получил понятную работу.

Вьюн покосился на Косаря.

— А если Косарь сам побежит?

Косарь остановился на полшага, посмотрел на него и сказал:

— Тогда ты побежишь за мной и будешь прикрывать мне спину.

— А если я не успею?

— Значит, я зря тебя кормил.

Смех вышел короткий, но настоящий.

Косарь догнал меня и сказал тихо:

— Хорошо сказал. Теперь меньше говори. Я тут десятник.

— Я помню.

— Вот и помни вслух тоже.

Первые беженцы попались ещё до деревни.

Сначала один мальчишка лет десяти. Босой, в одной рубахе и чужом полушубке, который был ему слишком велик. Он бежал по дороге, пока не увидел нас. Потом остановился, попятился и упал. Конные объехали его. Один из инвалидов с саней слез, поднял мальчишку и посадил к себе.

Мальчишка не отвечал на вопросы. Только трясся и держал в кулаке обрывок женского платка.

Потом вышли трое. Мужик с рассечённой щекой, женщина без платка, с босыми ногами, и старик, которого они тащили под руки. Женщина была в одной нижней рубахе и короткой душегрейке. Ноги у неё посинели от холода. Она повторяла одно и то же:

— Они в хлев загнали. В хлев загнали. Дети там. Я не знаю, чьи дети там.

Берест остановил конных, выслушал мужика, но толку было мало. Морановичи налетели быстро. Кричали. Жгли. Рубили тех, кто выбегал. Нескольких живых увели. Кого — мужик не знал. Старосту вроде убили. Или увели. Волхва в деревне не было. Или был чужой. Или это не волхв.

— Пьяный он от страха, — сказал Рябой.

— Сам будешь трезвым, когда дом горит? — ответил я.

Он не спорил.

Дальше следы пошли чаще. Брошенная телега с вывернутым колесом. Мёртвая корова у обочины. Сломанные оглобли. Кровь на снегу. Обугленная изгородь. Потом дым.

Дым видно раньше огня.

Собаки лаяли и выли так, будто не понимали, кого звать. На снегу лежала сажа. Дорога к деревне была вытоптана, порезана копытами, местами почернела от крови. У первого двора лежал крестьянин лицом вниз. Его ударили в спину. Дальше была женщина, прижатая к плетню. Её тоже рубили сзади, когда она бежала.

Гридя захрипел носом.

— Не смотреть по сторонам, — сказал Косарь. — Смотреть вперёд. Держать копья.

Несколько дворов горели. Часть уже тлела. В одном хлеву ревела скотина, но ворота были завалены. Где-то плакал ребёнок. Где-то кричала женщина. Где-то смеялись мужчины. Не наши.

Морановичи ещё не ушли.

План Береста успел вовремя.

Первого мертвеца мы увидели у забора.

Он был мужиком лет сорока. Половина лица срублена, грудь распорота, живот тёмный от крови. Живой с такими ранами не прошёл бы и трёх шагов. Этот шёл.

Не быстро. Не как зверь. Просто шёл. Нога у него плохо сгибалась, одна рука висела ниже другой, голова держалась криво. Из открытого живота тянулась тёмная мокрая полоса. Он не смотрел как живой. Глаза не искали. Лицо не менялось. Но руки тянулись к ближайшему человеку.

Один из новобранцев другого десятка ткнул его копьём в живот. Наконечник вошёл глубоко. Мертвец не остановился. Он протащил себя по древку, добрался до человека и вцепился в щит. Новобранец закричал и потянул назад. Щит перекосило. Сосед толкнул его плечом. Третий задел копьём своего.

Запах дошёл через дым: кровь, вскрытое нутро, горелая одежда.

Гридя рядом со мной замер.

Вьюн отступил на шаг.

— Строй! — заорал Косарь. — Держать строй, скоты!

Гридя вдруг попятился. Щит ушёл в сторону, копьё поднялось слишком высоко. Косарь ударил его древком по груди так, что тот сел в снег.

— Встал!

— Батюшка...

Косарь ударил ещё раз, уже легче, но зло.

— Встал, сказал!

Гридя поднялся. Глаза у него были мокрые.

Слева Малой начал бормотать молитву. Не громко, но так, что сбивал себя и соседа. Вьюн вдруг сорвался вперёд с ножом, хотя до мертвеца было несколько шагов и копейщики закрывали проход.

Я успел перехватить его за пояс, сбить на землю и прижать коленом.

— Ты куда?

— Я его... я...

Я ударил его ладонью по лицу. Раз. Второй.

— Дыши.

— Пусти!

— Дыши, сказал.

Он вдохнул. Потом ещё раз. Перестал рваться.

— Ножом потом. Сейчас копьё.

Я поднял его и толкнул обратно в ряд.

Рябой стоял крепко, но я видел: он тоже не знает, как правильно рубить то, чему не больно. Он привык к живым. Живой отступает, закрывается, бережёт руку, бережёт живот, боится железа. Этот не берег ничего.

Метка под одеждой холодно отозвалась. Не на мертвеца. На силу, которая его подняла.

Значит, среди врагов был Моранович. Кровный. Или достаточно близкий к роду.

Мертвец тем временем почти вырвал копьё у новобранца. Человек кричал, остальные мешали друг другу.

Я сказал Косарю:

— Прижать к забору. Всеми копьями. Поднять и давить. Потом голову.

Косарь посмотрел на меня одним глазом.

— Уверен?

— Нет. Но лучше, чем колоть в брюхо.

Он принял решение сразу.

— Рябой! Нечай! Со мной. Остальные — копья вниз! Не в живот, в грудь, плечи, ноги! Давить к забору!

Мы втроём собирали десяток почти руками. Гридю поставили в середину.

— Щит вверх, — сказал я ему. — Не думай. Просто дави.

— Я понял.

— Не понял. Но дави.

Вьюн получил копьё обратно, встал справа от меня и уже не шутил.

Мертвец повернулся к нам. Косарь первым ткнул его в грудь. Я ударил ниже, в бедро, Рябой — в плечо. Остальные добавили. Древки заскрипели. Мертвец дёргался, шипел, пытался ухватиться за копья, но его подали назад, потом ещё, потом прижали к забору так, что доски затрещали.

— Держать! — орал Косарь. — Держать, мать вашу!

Он выхватил топор у Ломтя, шагнул сбоку и ударил по шее. С первого раза не вышло. Со второго голова повисла. С третьего упала в снег.

Тело ещё дёрнулось. Потом обмякло.

Метка не дала ничего. Мёртвое не платило.

Несколько человек стояли и смотрели на тело. Гридя дышал так, будто тащил соху через болото. Вьюн сглотнул.

Косарь повернулся ко мне. На лице у него не было улыбки. Только быстрый взгляд: уважение, злость, расчёт.

— Работает, — сказал он.

— Похоже.

— Ещё раз полезешь учить моих людей без меня — выбью зубы.

— Могу молчать.

Он посмотрел на убитого мертвеца, потом на остальные десятки, где уже начиналась настоящая беда.

— Не молчи. Сначала мне говори, чему учишь. Потом говори им. Если херню скажешь — выбью зубы за херню.

— Понял.

— Не понял. Работай.

Вокруг строй сыпался.

Другие пешие десятки встретили мертвецов хуже. Многие побросали длинные копья после первого рывка. Кто-то пытался рубить мертвецов мечом в грудь и живот. Кто-то колол, отступал, спотыкался, падал. Пять поднятых тел рвали людей не силой, а страхом и непониманием. Один мертвец вцепился зубами в лицо новобранцу. Другой, с перебитой ногой, полз и держал человека за сапог, пока тот орал и бил его по спине.

А с дальней улицы уже вылетели конные.

Морановичи были не беспорядочной толпой. Коней они держали хорошо. Кто-то тащил мешки, кто-то вёл лишнюю лошадь, кто-то прикрывал отход. Несколько всадников сразу развернулись к нашим. Навстречу им двинулись конные десятки Береста. Удар вышел тяжёлым. Лошади столкнулись, люди закричали, одно копьё сразу сломалось о щит.

Когда первый человек умер рядом, метка под одеждой шевельнулась. Слабо. Не так, как после моей собственной платы. Чужая смерть проходила мимо, но часть силы всё же доставалась знаку.

Потом ещё.

Смертей стало больше.

Косарь уже орал другим:

— Как мы! К забору их! К стене! Копьями давить, головы снимать!

Рябой подхватил:

— Не бросать древки! Кто бросит — сам пойдёт вместо копья!

Мы брали второго мертвеца уже быстрее. Третий достался соседнему десятку. Они сначала путались, но увидели наш порядок и повторили. Десятники сгоняли своё стадо обратно в ряды, били по спинам, ставили щиты, заставляли держать древки. Мертвецы оставались страшными, но перестали быть непонятными.

Погибли всё равно многие. Позже я узнал — десять новобранцев. Все из других десятков. В основном те, кто побежал, полез один или застыл. У нас в десятке не погиб никто.

Когда четвёртый мертвец рухнул без головы, Вьюн вдруг выдохнул и сказал:

— Пахан, слева ещё один!

Я не сразу понял, что он мне.

— Кто?

— Ты! Пахан, говорю, слева!

— С чего это я пахан?

— А кто? Косарь десятник, Рябой старший по морде, а ты пахан по мертвякам.

Рябой даже в бою нашёл время сказать:

— Звучит мерзко. Значит, прилипнет.

Косарь рявкнул:

— Потом обнюхиваться будете! Слева держать!

Кличка действительно прилипла.

После мертвецов пешие приободрились. Не стали храбрыми. Просто поняли, что могут не умереть сразу. Этого хватило, чтобы начать помогать коннице. Длинные копья пошли в дело против лошадей. Всадника не надо было убивать. Достаточно заставить его свернуть, замедлиться, потерять место, попасть под удар нашего конного.

Морановичи поняли это тоже.

И тогда я увидел его.

Он сидел на коне у дальнего двора, где горела крыша. Доспехи на нём были лучше, чем у остальных: тёмные пластины, хороший шлем, на плечах мех. Рядом держались двое всадников. Один с копьём, другой с коротким луком. Они не грабили. Не рубили крестьян. Прикрывали его.

Сам он смотрел на мёртвое тело у плетня.

Тело дёрнулось.

Метка под моей кожей отозвалась резко. Не силой Числобога. Чужой силой, холодной, тяжёлой, родовой.

Мертвец поднялся.

Конник повернул голову в мою сторону.

Слишком быстро. Слишком точно.

Он увидел меня. Или метку. Или то, что было на мне после всех смертей.

— Лысого! — крикнул он своим. — Убейте лысого!

Двое всадников развернулись ко мне.

Вот и всё. Ещё немного, и моя легенда кончится. Не прямо здесь, так через тех, кто уйдёт.

Я потянулся к мере.

Не к большой перемене. Не к чуду. К короткому куску времени, который Числобог иногда давал за боль и цену. Сердце ударило не туда. Мир дёрнулся назад. В груди вспыхнуло так, будто внутри разжали старую рану.

Я оказался на несколько вдохов раньше.

Крик ещё не успел сорваться с губ Морановича. Двое его людей ещё смотрели в другую сторону. Я уже знал, куда они повернут.

Я бросил щит у забора. Длинное копьё тоже. С мечом пришлось мириться: он бил по бедру, но снимать было некогда. Сулицу оставил в руке. Дым помогал. Кони шарахались от огня и мертвецов. Люди смотрели туда, где громче кричали.

Я пошёл в обход, низко, почти бегом.

Первого прикрывающего я не трогал. Он смотрел на то место, где через несколько вдохов должен был увидеть меня. Второй, с луком, заметил движение слишком поздно. Он начал поворачивать коня, но лошадь ступила на горящую жердь и дёрнулась. Стрела ушла в сторону. Я врезался ему в ногу плечом, ударил сулицей по колену коня не остриём, а древком. Конь шарахнулся, всадник потерял равновесие. Добивать его я не стал.

Моранович понял опасность уже тогда, когда я был рядом.

Он успел поднять руку. Не с оружием. С силой.

Ближайший мертвец дёрнулся ко мне.

Я прыгнул на конника сбоку. Если бы он был простым всадником, может, удержался бы. Но он творил свою работу и на миг отвлёкся. Я ударил его в бок, вцепился в ремни, потянул вниз. Он удержался в седле, ударил меня локтем по лицу. В глазах потемнело. Конь пошёл боком, давя меня плечом. Я едва не попал под копыта.

Моранович выхватил короткий клинок.

Первый удар прошёл по кольчуге и отбил дыхание. Второй я принял на предплечье. Боль сразу стала горячей. Я вцепился в его руку обеими руками, повис на ней всем весом и всё-таки сорвал его из седла.

Мы рухнули в снег, сажу и чужую кровь.

Он был сильнее, чем я ожидал. И опытнее. Попытался ударить коленом, попал в бедро, развернулся, едва не вышел сверху. Я не стал бороться честно. Вцепился зубами в край его ладони, он дёрнулся, и этого хватило. Нож вошёл ему под подбородок, но неглубоко. Он захрипел, ударил меня лбом в лицо. Я провёл ножом ещё раз, уже по горлу.

Кровь пошла горячая.

Метка раскрылась.

Я на миг перестал слышать бой. Родовая смерть дала знаку больше, чем простые смерти рядом. Сила вошла резко, почти больно. В руках появилась дрожь, в голове — уверенность, от которой легко ошибиться.

Мёртвое тело за моей спиной поднялось.

Я понял это поздно. Обернулся уже тогда, когда оно бросилось.

Нож не годился. Меч я не успевал достать. Я выставил сулицу.

Не хотел показывать её. Не здесь. Не при наёмниках, не при волхвах, не после крика Морановича.

Но выбора не осталось.

Острие вошло мертвецу под рёбра. Тело дёрнулось, как живое от сильного удара. По древку прошла сухая дрожь. Мертвец захрипел без горла, попытался дотянуться до меня, но сила ушла из него сразу. Он упал в снег уже просто телом.

Я выдернул сулицу.

Рядом кто-то закричал. Не от страха. От победы.

После смерти Морановича поднятые начали слабеть. Не все сразу, но достаточно, чтобы люди заметили. Вражеские всадники тоже заметили. Их порядок сломался. Один попытался уйти через боковую улицу, но там уже стояли наши пешие. Копья опустились. Конь встал на дыбы. Всадника стащили вниз.

Другие повернули к полю. За ними бросились наши конные.

Двое или трое всё-таки ушли. Остальных прижали. Кого убили на месте, кого сбили с коня, кого связали. Пятерых взяли живыми. Позже Берест сказал, что восемь морановичей лежат мёртвыми. Пленных били, но не убивали. Их надо было вести в Меров.

Бой закончился не сразу. Он распался на отдельные крики, тушение, добивание, перевязку, поиск своих и чужих.

Наёмники потеряли одиннадцать пеших от мертвецов. Ещё пятеро были ранены, один тяжело. Из конных погиб один, двоих ранило. Наш десяток стоял весь. Уставший, грязный, напуганный, но весь.

Метка продолжала брать слабые толчки от чужих смертей. После Морановича даже это казалось лишним. Меня переполняло. Хотелось идти дальше, добить ушедших, найти ещё одного такого же, взять больше силы, больше меры, больше права на следующий бой.

В этот момент я почти умер.

Крестьянин выскочил сзади. Обезумевший, в одной рубахе, с обожжённым лицом и топором в руках. Я его не слышал. Не видел. Он не кричал. Просто ударил в затылок.

На его плечи сверху прыгнул Леший.

Старик возник из дыма и темноты, вцепился крестьянину в волосы и ухо, дёрнул всем телом. Топор прошёл рядом с моей головой. Так близко, что я почувствовал движение воздуха.

Я развернулся уже с ножом.

Крестьянин упал. Леший спрыгнул, оскалился, ткнул в меня грязным пальцем.

— Это первое.

— Стой!

Он уже исчез между людьми, дымом и санями. Через два шага его не было видно.

Крестьянин лежал на снегу и трясся. Топор валялся рядом. Я поставил ему ногу на руку, но не давил.

— Зачем?

Он поднял на меня глаза. Пустые, красные.

— Все там, — сказал он. — В избе. Жена. Две девки. Мать. Заперли и зажгли. А ты... ты стоял.

Я не стоял. Я убивал Морановича, без которого погибло бы больше. Объяснять это человеку, у которого только что сожгли семью, было бесполезно.

— Топор отпусти.

Он отпустил.

— Убей, — сказал крестьянин.

— Не сегодня.

— Тогда возьми. Я их всех резать буду. Всех морановских. Я всё буду делать. Только возьми.

К нам подошёл Косарь, потом Берест. Берест посмотрел на крестьянина, на меня, на топор.

— Он на тебя кинулся?

— Кинулся.

— Почему живой?

— Промахнулся.

Косарь покосился на меня, но промолчал.

Крестьянин поднялся на колени.

— Возьмите. Земли нет. Дома нет. Семьи нет. Возьмите.

Берест не стал долго думать.

— Как зовут?

— Якун.

— Оружие держал?

— Топор.

— Будешь держать копьё. Косарь, у тебя место есть?

Косарь сплюнул.

— Теперь есть. Если этот дурень ещё раз на своих кинется, я его сам закопаю.

— Значит, научи его, кто свои.

Так Якун попал в наш десяток.

Потом началась работа после боя.

Пленных связали. Трофейных коней собрали. Оружие с мёртвых сняли. Сани загрузили ранеными, потом мешками, потом тем, что Берест разрешил брать как добычу. Крестьянам помогали тушить избы и вытаскивать имущество, но наёмники не забывали подворовывать. В основном еду. Крупу, сушёное мясо, хлеб, если находили. Брать больше было почти нечего. У крестьян и до налёта лишнего не было.

Волхвы работали у саней. Молодой зашивал рану на бедре у конного. Старший шептал над тяжело раненным пешим, у которого живот был распорен так, что я бы в прошлой жизни не дал ему шанса. Здесь шанс ещё был, если бог или волхв соглашались.

Оба волхва поглядывали на меня.

Теперь уже не просто настороженно. Испуганно.

Они видели сулицу. Или то, что осталось от мертвеца после удара. Может, видели и больше. Старший волхв несколько раз смотрел в сторону Береста, но не подходил. Молодой держал руки слишком близко к груди, будто прятал дрожь.

Рябой подошёл, держа в руках чужой меч.

— Покажешь потом, как ты мертвяка сулицей положил?

— Нечего показывать. Повезло.

— Мне тоже можно так повезти?

— Найди мертвеца, который плохо стоит.

Рябой посмотрел на меня долгим взглядом.

— Врать ты всё ещё не умеешь.

— Зато молчать умею.

— Это да.

Вьюн появился с другой стороны.

— Пахан, а пахан. Если Якун ночью нас всех зарубит, это ты виноват будешь или Косарь?

— Ты первый дежуришь рядом с ним.

— Я так и знал, что доброта наказуема.

Гридя принёс мне воду. Просто протянул деревянную флягу и отвёл глаза.

— Ты чего?

— Пейте.

— Я сам могу взять.

— Можете. А я подал.

Он сказал это так, будто выполнил важное дело и теперь ждал, не ошибся ли. Я взял флягу.

— Спасибо.

Гридя облегчённо кивнул.

Косарь подошёл позже, когда мёртвым уже начали снимать головы.

Он встал рядом, посмотрел на сулицу, потом на меня.

— Я видел, как ты одного положил.

— Многие сегодня кого-то положили.

— Я не про живого. Про мертвеца.

— Повезло.

— Не начинай.

— Может, он был недоделанный. Может, сам сдох после смерти Морановича. Может, удар хорошо лёг.

Косарь молчал.

— Сделаю вид, что верю, — сказал он наконец. — Но сотнику доложу.

— Я бы на твоём месте тоже доложил.

— Хорошо, что ты не на моём месте.

— Почему?

— Потому что мои люди и так на тебя смотрят чаще, чем мне нравится.

Он сказал это спокойно, но без шутки.

— Я их не звал.

— Вижу. Поэтому ты пока с зубами. Просил бы — выбил.

Он посмотрел в сторону третьего десятка. Там двое наёмников держали своего десятника, пока волхв пытался остановить кровь из живота. Рябой стоял рядом с Берестом. Они говорили коротко. Рябой не спорил.

— Рябого переводят, — сказал Косарь. — В третьем десятке десятник животом наружу лежит, не жилец. Им нужен человек, который умеет держать людей. Ты будешь моим помощником.

Я посмотрел на него.

— Это Берест сказал?

— Это я сказал Бересту. Он согласился. Не радуйся. Помощник первым получает по морде, если десяток тупит.

— А если не тупит?

— Тогда получает вторым.

— Понятно.

— Нет. Но поймёшь.

Он повернулся уходить, но остановился.

— Люди тебя слушают. Мне это не нравится. Но пока от этого они меньше дохнут. Держи это так, чтобы мне не пришлось выбирать между пользой и порядком.

— Порядок важнее?

— Без порядка польза быстро начинает резать своих.

Он ушёл.

Я посмотрел ему вслед. Косарь был ревнивым, жёстким и опасным. Но дураком не был. С таким можно было работать. Осторожно.

Волхвы всё ещё смотрели.

На этот раз старший уже пошёл к Бересту. Медленно, будто сам не хотел идти, но понимал, что должен. Молодой остался у саней и следил за мной так, будто я мог услышать его мысли. Старший сделал пять шагов, остановился, оглянулся на сулицу, потом снова пошёл.

Из-за саней вылез Леший.

Он не кривлялся. Не прыгал. Не выл. Просто встал у старшего волхва на пути. Тот остановился сразу.

Леший поднял руку и коснулся двумя пальцами его бороды. Волхв побледнел. Молодой вскочил, но Леший даже не посмотрел на него.

Я не слышал, что старик сказал. Видел только, как губы шевельнулись. Одно короткое предложение. Может, имя. Может, грех. Может, обещание.

Старший волхв опустил глаза.

Леший повернулся ко мне и подошёл уже своей обычной кривой походкой.

— Два.

— Что два?

— Два спасения. А то бы сдали они тебя.

Я посмотрел на волхвов. Старший вернулся к саням. Молодой сел рядом и больше на меня не смотрел.

— Почему теперь не сдадут?

Леший захихикал тихо, почти ласково.

— Потому что Леший попросил.

— Ты попросил?

— Почти.

— Что значит “почти”?

Он показал зубы.

— Значит, вежливо.

Я не стал уточнять. Волхвы молчали, и сейчас этого было достаточно.

К утру деревня перестала гореть.

Она не спаслась. Просто огонь кончился там, где ему уже нечего было есть. Люди собирали живых, мёртвых, остатки вещей. Наёмники связывали пленных, грузили сани и спорили о добыче. Берест ругался с местным стариком, который требовал оставить крестьянам хотя бы одну трофейную лошадь. Берест оставил полмешка овса и сказал, что это больше, чем он обязан.

Мёртвого волхва нашли за старым гумном.

Не деревенского. Крестьяне сразу сказали: не наш. Никто его раньше не видел. Одежда на нём была чужая, дорожная, подбитая мехом. На поясе висели костяные счётные резы. На груди, под разорванной тканью, был знак Числобога.

Глаза ему выкололи.

Я стоял и смотрел на него дольше, чем надо.

Леонтий подошёл ближе.

— Его привезли сюда?

— Или он пришёл сам.

— Крестьяне его не знали.

— Значит, он был не за ними.

Я присел рядом. Снег вокруг головы был чёрным от крови. Лицо уже застыло. Знак Числобога на груди был испачкан, но виден.

Метка под моей одеждой не молчала.

Позади Косарь спросил:

— Знаешь его?

— Нет.

— А смотришь так, будто хотел бы знать.

Я поднялся.

— Хотел бы понять, зачем морановичам тащить с собой волхва Числобога.

Косарь посмотрел на тело, потом на меня.

— И зачем?

Я не ответил.

Потому что хорошего ответа у меня не было.

В Меров мы вернулись под вечер.

Не строем — тем, что от строя осталось. Впереди тащились конные. Уже без утренней прямоты, без надменных взглядов на пеших. Кони шли тяжело, мотали головами, на боках у них подсохла пена. За ними двигались десятки: кто держал копьё на плече, кто волок щит на ремне, кто просто переставлял ноги и смотрел себе под сапоги, чтобы не упасть.

Сани для раненых скрипели позади.

На них лежали свои и чужие. Живые стонали, мёртвые молчали. Всем мёртвым, кого успели подобрать, отрубили головы. Не от злости. От привычки к морановской войне. Головы сложили в мешки и перевязали верёвками. Когда полозья попадали в старую колею, мешки глухо стукались друг о друга.

Гридя шёл рядом со мной. Он старался не оглядываться и от этого оглядывался ещё чаще. Каждый раз после этого у него дёргалась щека.

— Сани качаются, — сказал я.

Он вздрогнул.

— Я ничего не говорил.

— Ты лицом говоришь.

Гридя сглотнул и сильнее сжал копьё.

— Там один мешок шевельнулся.

— Его на кочке подбросило.

— А если не кочка?

Я посмотрел на задние сани. Там сидели оба волхва, которых брали с отрядом. Молодой весь день был серым, теперь стал почти зелёным. Бородатый держал посох поперёк колен и смотрел на мешки так внимательно, будто ждал, что один из них сам назовёт своё имя.

— Если мешок встанет и пойдёт, — сказал я, — бей в него копьём. Только не себе в ногу.

Гридя кивнул серьёзно, как человек, которому наконец дали понятную работу.

Вьюн, услышав, покосился на него.

— Ты, Гридя, если голову заколешь, потом не забудь спросить, не обиделась ли. Вдруг там человек вежливый попался.

— Не надо, — тихо сказал Гридя.

Вьюн хотел добавить ещё что-то, но Рябой, шедший впереди, даже не обернулся.

— Вьюн, если сейчас хоть один мешок заговорит твоим голосом, я тебя туда положу. Для порядка.

Вьюн открыл рот, посмотрел на Косаря и решил, что порядок ему пока не нужен.

Косарь шёл сбоку, у обочины. Чужая кровь на рукаве, чужое копьё в руке, свой щит разбит по краю. Он не хромал, не жаловался и не оглядывался на город. Только считал людей.

Я видел, как у него ходят глаза.

Рябой — цел. Вьюн — цел, хотя до сих пор иногда трогает щёку, куда я влепил ему пощёчину, когда он сорвался с ножом. Гридя — цел. Малой — с разрезанным ухом, но идёт. Ломоть держит ушибленную кисть прижатой к животу. Сивак прихрамывает, Осташ молчит, Борз и Лют тащат между собой чужой щит, будто боятся, что за него потом недоплатят.

Все живы.

Десяток Косаря вернулся без потерь.

У других такого не было.

У ворот нас ждали. Стража открыла боковую створу, отогнала зевак, дала пройти саням. Люди всё равно смотрели — из-под навесов, из-за плетней, от лавок у стены. На грязные лица, на чужие шлемы, на добычу, на мешки с головами.

Одна женщина у ворот быстро коснулась лба и груди. Не по-христиански, по-своему, старым движением, каким просят хоть кого-нибудь из богов не заносить беду в дом. Потом она заметила, что я смотрю, и опустила руку.

Через торг нас не повели.

Берест свернул отряд к отрядному двору у старых амбаров. Место было выбрано толково: с улицы почти ничего не видно, ворота крепкие, рядом длинный сарай, счётная изба, конюшня, навесы и ледник с тяжёлой дверью. Здесь добычу можно было разложить, раненых отделить от мёртвых, оружие посчитать и не давать всему городу глядеть, кто что принёс.

Во дворе сразу началась работа.

Никакого праздника. Никаких речей. Только люди, снег, кровь, железо и чужие распоряжения.

— Раненых к лекарям! — крикнул Берест. — Кто сам идёт — сам идёт. Кто не идёт — несёте. Чужих раненых отдельно. Мёртвых не мешать с живыми, я сказал!

Инвалиды при санях зашевелились быстрее здоровых. Хромой ругался на тех, кто медлил. Безухий распределял носилки. Старик с бельмом стоял у лекарской двери и одним взглядом решал: этого внутрь, этого под навес, этого поздно, этого перевязать и оставить.

Когда с саней сняли конного с пробитым бедром, он закричал. Не по-боевому. В бою человек орёт коротко, потому что некогда. Здесь крик получился длинным, мокрым, с хрипом. Его держали четверо, а нога всё равно дёргалась.

Гридя остановился и уставился на него.

Я толкнул его плечом.

— Щит сдавай.

— Он же...

— Ты ему своим лицом не поможешь. Сдавай щит.

Он отвёл взгляд и пошёл туда, куда шли остальные.

Добычу складывали в закрытом сарае, под присмотром людей Береста. Не сваливали на виду у стены, как деревенскую солому. Сначала оружие: копья отдельно, мечи отдельно, ножи в бочку, луки к дальней стене, стрелы на стол. Потом доспехи, шлемы, щиты, ремни, кошели, сбруя, полотна, меха, мешки с зерном, железные вещи, снятые с мёртвых и найденные в разграбленных дворах.

У каждой кучи стоял человек с палкой и ножом. Лицо у каждого было такое, что спорить с ним из-за лишнего ремня хотелось только мёртвому.

Тела складывали дальше, ближе к леднику.

Своих отдельно. Чужих отдельно. Безголовых — ещё дальше. Волхвы ходили между ними и проверяли, чтобы ничего морановское не осталось недоделанным. Бородатый несколько раз приседал у трупов, трогал пальцами снег под шеей, смотрел на обрубки. Молодой держался позади и старался не наступать в кровь.

— Вот теперь я понимаю, за что им корм дают, — пробормотал Вьюн. — Ходить среди мертвяков и делать вид, что так и надо.

Рябой услышал.

— Тебе бы не доверили. Ты бы и у мёртвого пояс проверил.

— А если пояс хороший?

— Вот поэтому не доверили.

Вьюн обиделся, но не сильно. Он уже глазами искал, где счётчик будет выдавать долю.

Потом в ворота внесли тело волхва.

Его не бросили к остальным.

Четверо несли его на длинных жердях, завёрнутого в тёмный плащ. Плащ был чужой, мокрый по краю, местами пропитанный кровью. Там, где должна была быть голова, ткань проваливалась. Голову несли отдельно — в небольшом мешке, слишком крепко перевязанном для простой мёртвой головы.

Мешок держал сам бородатый волхв.

Не передал стражнику. Не положил на сани. Держал обеими руками, прижав к груди, и никого близко не подпускал.

Я шагнул так, будто просто ищу место для щита.

На лбу у мёртвого, когда плащ немного съехал, мелькнул знак. Не весь. Кусок. Но мне хватило.

Мера.

Не такая, как у меня под рубахой. У волхва знак был старый, вырезанный и заживший, а потом испорченный свежими порезами. Кто-то водил ножом по уже существующей метке, будто хотел не снять её, а изуродовать.

Под одеждой у меня кольнуло.

Не сильно. Достаточно, чтобы я понял: это не случайный труп.

Голову мёртвого волхва унесли к леднику.

— Кто он? — спросил я.

Берест стоял у двери ледника. Рядом с ним — сухой человек в серой свите, счётчик или писарь. Двое стражников уже поднимали жердь с двери.

Берест повернул голову не сразу.

— Не твоё дело.

— Его тащили морановичи.

— Если тащили они.

— А кто ещё?

Берест посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который полез рукой под закрытую крышку.

— Когда тебе велят разбирать мёртвых волхвов, тогда и будешь спрашивать. Сейчас сдай оружие и получи долю.

Бородатый волхв даже не сделал вид, что не слышит. Молодой отвёл глаза.

Это было хуже незнания.

Когда человек не знает, он смотрит пусто или раздражённо. Эти знали что-то и не хотели, чтобы я стоял рядом.

Дверь ледника закрыли. Жердь опустили. На петлю повесили железный замок.

Леший появился у меня за спиной так тихо, что я заметил его сначала по запаху. Сырая шерсть, земля, старая зола и что-то кислое, как трава, сгнившая под снегом.

— Глаз нет, — сказал он тихо. — Рот есть.

Я не повернулся.

— Уйди.

— Леший уже ушёл. Это так, тень осталась.

— Здесь люди.

— Людей много. Все заняты: кровь носят, железо считают, чужие зубы в мешки кладут. Никому до лешего дела нет.

Я поставил щит к стене и только тогда посмотрел на него.

Леший стоял между штабелем дров и сараем. Шуба на нём была чужая, большая, с прожжённым рукавом. Волосы торчали из-под шапки, в бороде застряла солома. Если не знать, что это за тварь, можно принять за городского дурня, который пришёл погреться возле отряда и стащить кусок хлеба.

Глаза выдавали.

Один косил в сторону, второй смотрел на ледник слишком ясно.

— Чего тебе? — спросил я.

— Голова ответить может.

— Мёртвая?

— Мёртвая голова лучше живой иногда. Живая врёт, боится, торгуется. Мёртвая уже всё потеряла. Надо только успеть, пока язык не стал просто мясом.

Он сказал это без обычного пляса. Даже не улыбался.

— Ты можешь её разговорить?

Леший провёл грязным ногтем по губе.

— Не разговорить. Позвать назад то, что застряло. Один ответ выдавить можно. Иногда два слова. Иногда одно. Если вопрос хороший.

— А если плохой?

— Тогда узнаешь, что был дурак.

— Цена?

— Будет грязно.

— У тебя всё грязно.

Он дёрнул щекой, будто хотел засмеяться, но не стал.

— Это голова волхва. Да ещё такого. Грязь — самое мягкое.

Я посмотрел на ледник.

Замок. Двое стражников. Волхвы. Берест. Ночь впереди.

Вопросов было много. Кто он. Почему без глаз. Почему морановичи тащили его через разграбленную деревню. Почему Берест сразу спрятал голову. Что значит исковерканная мера на лбу.

Но один вопрос был важнее.

Где остальные.

Где волхвы Числобога, если капища пустые.

Косарь подошёл сбоку, и Леший исчез за дровами так быстро, будто его туда втянуло.

— Ты с кем шептался? — спросил Косарь.

— С собой.

— Плохая привычка. За такое либо волхвом станешь, либо дураком. И тех и других в отряде хватает без тебя.

Он посмотрел на ледник, потом на меня.

— К мёртвому волхву не лезь.

— А если он сам ко мне полезет?

— Тогда зови. Я ему ещё раз голову сниму.

Косарь сказал это без улыбки. Потом ткнул большим пальцем в сторону счётной избы.

— Деньги дают. Пойдём, пока Вьюн не решил, что ему можно выдать за всех.

Деньги после боя пахли руками.

Не серебром — потом, кожей, кровью, мокрой шерстью. Их высыпали на стол, пересчитывали и делили по десяткам. Сухой счётчик говорил, кому за что. За удержанный строй. За взятое оружие. За добычу. За живого языка, которого притащил другой десяток. За участие в уничтожении волхва.

“Участие”.

Хорошее слово. В него можно спрятать и страх, и дым, и мертвеца, который лезет на копьё, и человека, который стоит перед чужим колдовством, потому что на него оно действует хуже.

Нашему десятку дали больше.

Не так, чтобы остальные сразу полезли спорить, но достаточно, чтобы начали смотреть.

— У Косаря опять все вернулись, — сказал кто-то у двери. — Не десяток, а бабка-заговорница.

— Сам к нему попросись, — ответили рядом. — Он тебя за первый же шаг не в ногу в снег вобьёт.

— Зато живой будешь.

Косарь слышал. Лицо у него не изменилось.

Я тоже слышал.

Рябой взял свою долю, пересчитал быстро и убрал за пазуху. Вьюн пересчитывал дольше, не потому что не умел, а потому что любил сам звук монет. Гридя держал серебро на ладони, не веря, что оно всё его.

Мне дали больше, чем простому бойцу.

Не десятницкую долю, но заметно больше. Счётчик назвал это “за помощь десятнику при удержании ряда”. Косарь взял мой кошель первым, взвесил на ладони и протянул мне.

— За лишнюю работу, — сказал он.

— За твою?

— За мою.

Сказал спокойно. При всех.

Вьюн сразу поднял голову.

— Нечай, если тебе уже платят за работу Косаря, то ты скоро будешь бить нас вместо него? Я хочу заранее узнать, кто дешевле берёт за небрежный шаг.

Косарь посмотрел на него.

Вьюн кашлянул и снова занялся монетами.

Гридя всё ещё смотрел на свою долю.

— Ещё два таких боя, — сказал он тихо, — и кобылу куплю.

Вьюн оживился.

— Кобылу? Ты после мертвецов, дыма и премии думаешь о кобыле?

— Рабочую, — серьёзно сказал Гридя. — Не молодую. Молодая дорого. Главное, чтоб тянула. Куплю, уйду к земле. Батраком сначала. Потом, может, долю возьму.

— А если вдова попадётся с землёй? — спросил Вьюн. — Тогда тебе и кобыла не нужна.

Гридя посмотрел на него с подозрением.

— Кобыла всё равно нужна.

Рябой убрал деньги и усмехнулся.

— Вот потому Гридя дольше тебя проживёт. У него мечта умнее.

— Моя мечта тоже умная, — сказал Вьюн. — Моя мечта — чтобы у людей кошели были снаружи и плохо завязаны.

— И как, много намечтал?

Вьюн потряс своим кошелем.

— Столько я бы месяц по карманам тырил. Если ярмарка добрая, люди пьяные, стража сонная и никто не бьёт по рукам.

— Тебя бы поймали на третий день, — сказал Рябой.

Вьюн не обиделся.

— На пятый. В три дня я раньше попадался, когда маленький был.

Люди засмеялись.

Смех был ещё неровный. После боя он так и выходит: сначала будто через ушибленное горло. Человек смеётся и сам проверяет, может ли. Потом становится легче. На одну шутку. На один глоток. На короткий звон серебра.

Когда деньги раздали, Косарь вывел меня из счётной избы во двор.

Там уже темнело. У лекарской двери кто-то стонал. В сарае продолжали считать железо. У ледника стоял караульный, притопывал на месте и грел пальцы дыханием.

Косарь встал так, чтобы нас не слышали.

— Ты сегодня хорошо работал.

— Спасибо.

— Не торопись радоваться. Сейчас будет вторая половина.

Я молча ждал.

Он снял с рукава засохший кусок крови, растёр пальцами и бросил в снег.

— Люди уже болтают, что мой десяток удачливый. Вернулись все. Другие потеряли, я нет. Значит, у Косаря рука лёгкая, глаз верный, боги рядом ходят и прочую дурь, которую пьяные любят говорить.

— Пусть говорят.

— Пусть, — согласился он. — Но ты понимаешь, почему мы все вернулись.

— Потому что ты держал ряд.

— Не лижи сапог. Я от этого добрее не стану.

— Тогда потому что мы оба видели, где ряд ломается.

Косарь кивнул. Не похвалил, просто принял ответ.

— Вот это ближе. Но десятник здесь я. Не потому что красивее. И не потому что умнее всех. Потому что если в десятке два голоса, десяток дохнет быстрее. Ты помогаешь мне держать людей. Я сказал стоять — они стоят. Я сказал бить — бьют. Я сказал тебе вправить мозги Вьюну — вправляешь. Но если начнёшь командовать через мою голову, я тебе сам голову поправлю. Даже если после этого десяток станет хуже.

Он говорил без злости. Поэтому звучало серьёзнее.

— Понял, — сказал я. — Буду примерным младшим.

— Каким?

— Помощником десятника.

— Вот им и будь.

Он уже собирался уходить, но остановился.

— И ещё. Славу ешь мелко. Большой кусок в горле застревает. Особенно у тех, кто сам не заметил, как стал нужен.

— Это ты сейчас заботишься?

Косарь посмотрел на меня как на глупого.

— Я имущество берегу. Полезное.

Он ушёл к своим.

Леонтий стоял у стены сарая. Смотрел вслед Косарю.

— Он груб, но видит больше, чем показывает, — сказал он.

— Он только что назвал меня имуществом.

— Живым имуществом. Для наёмного отряда это почти нежность.

— Ты сегодня добрый.

— Нет. Просто ты опять ищешь, на что обидеться, чтобы не думать о главном.

— О чём?

Леонтий посмотрел на ледник.

— О том, что ты уже решил туда полезть.

Я поправил ремень с кошелем.

— Ещё не решил.

— Всеволод.

Ненавижу, когда мёртвые говорят твоё имя так, будто уже знают ответ.

— Решил, — сказал я. — Но мне нужен вор.

— И ты уже выбрал.

Я посмотрел туда, где Вьюн пытался доказать Гриде, что кобыла — это хорошо, но кошель с серебром лучше, потому что его не надо кормить овсом.

— Он сам сказал, что полезен.

— Пьяный человек многое говорит.

— Значит, потом проверим, насколько он был пьян.

Леонтий ничего не ответил. Только отвернулся к леднику.

К вечеру нас отпустили.

Не всех. Раненые остались у лекарей. Несколько человек поставили в караул у добычи и ледника. Но остальным дали день отдыха, премию и ночь без муштры. После такого боя это было почти милостью. Или расчётом. Усталый человек без пива начинает думать. А думать после мертвецов вредно для строя.

Пить пошли десятками.

Не всем отрядом. Так меньше драки и легче потом собрать своих. Каждый десятник вёл людей туда, где знал хозяина, цену, задний выход и сколько кружек можно дать бойцам, чтобы они забыли страх, но ещё помнили дорогу в казарму.

Косарь повёл нас в низкую пивную возле кожевенных рядов.

Снаружи она выглядела как сарай, который однажды понял, что на пьяных можно заработать. Внутри было жарко, низко и тесно. Пахло кислым пивом, дымом, луком, мокрой шерстью, кожей и людьми, которым сегодня повезло остаться живыми.

Хозяин, круглый мужик с маленькими глазами, увидел Косаря и сразу показал на дальний угол.

— Туда. Только столы не ломай.

— Это они ломают, — сказал Косарь.

— Они с тобой.

— Поэтому предупреждаю заранее: сломают — вычтешь из них. Из меня не выйдет.

Хозяин подумал и велел девке нести пиво.

Сначала все сидели осторожно. Как люди, которые ещё не поняли, можно ли отпустить плечи. Потом кружки пошли по рукам. На стол легли хлеб, лук, холодное мясо, солёные огурцы. Серебро звякнуло. Рябой достал кости. Осташ сразу сказал, что играть не будет, потому что кости наверняка краденые. Через пять минут уже проиграл Рябому два медяка и требовал перекинуть, потому что “лавка качнулась”.

Ломоть ел молча, но с такой сосредоточенностью, будто мясо могло сбежать. Малой выпил первую кружку слишком быстро, покраснел и начал рассказывать Борзу, как он “почти достал” морановича копьём. Борз слушал, кивал и не говорил, что видел: Малой тогда ткнул в пустую калитку и чуть не попал своему в спину.

Сивак рассказывал про прошлые бои. В каждом его рассказе он оказывался на шаг от смерти и на полшага от славы. Рябой слушал краем уха, бросал кости и иногда вставлял такое слово, что Сивак сбивался.

Вьюн пил за всех.

За победу. За живых. За мёртвых, “чтоб не обижались”. За то, что Косарь после боя никого не бил, хотя поводов хватало. За Гридину будущую кобылу. За то, чтобы кобыла оказалась умнее Гриди и сама увела его с войны.

Гридя после этого долго смотрел в кружку.

— Я правда хотел бежать, — сказал он мне позже.

Он подсел не сразу. Сначала ходил вокруг, будто выбирал место. Потом сел рядом, поставил кружку двумя руками и уставился на пену.

— Когда первый мертвец пошёл на копьё, — продолжил он, — я уже шаг назад сделал. Ноги сами. Косарь ударил. Если бы не ударил, я бы побежал.

Сказать “ничего страшного” было бы ложью. Страшного было достаточно.

— Не побежал, — сказал я.

— Потому что ударил.

— Неважно, почему. Остался. В следующий раз будешь знать, что можешь остаться.

Гридя поднял на меня глаза.

Я понял, что опять сказал лишнее.

— Следующий раз, — повторил он.

Пена у него на губе дрогнула.

— Будет, — сказал я.

Он побледнел. Не как трус, которого поймали, а как человек, которому только что показали завтрашний день.

— Я кобылу куплю, — сказал он упрямо. — Не молодую. Старую можно. Только чтоб тянула. Я землю знаю. Скотину знаю. Мне бы накопить. Уйду. Косарь отпустит?

— Если долг отдашь и замену найдёшь — может.

— Найду. Я не ленивый. Я только... — он посмотрел туда, где у двери сидели двое чужих наёмников, оба с перевязанными руками. — Я мертвецов не хочу.

— Никто не хочет.

— А ты?

Я не ответил сразу.

В таверне стало громче. Вьюн что-то показывал Малому, ловко снимая у него с пояса пустой мешочек и возвращая так, чтобы тот заметил только на третий раз. Косарь сидел у стены, пил медленно, следил за всеми и делал вид, что не следит. Рябой выиграл у Осташа ещё медяк и теперь терпеливо объяснял, что “кости криво легли” — это не причина вернуть деньги, а причина меньше пить.

— Я хочу, чтобы они были не с нашей стороны, — сказал я.

Гридя подумал. Потом кивнул, будто такой ответ ему подходил.

— Всё равно кобылу куплю.

— Купишь.

— И пахать буду.

— Будешь.

Он впервые за вечер почти улыбнулся.

— Вот это хороший разговор. Без мертвецов.

Вьюн подсел ко мне позже.

Пьяный, но не развалившийся. У него блестели глаза, язык стал быстрее, чем надо, зато руки оставались точными. Он сел боком, чтобы видеть дверь, и поставил кружку так, чтобы её нельзя было случайно опрокинуть локтем. Привычка человека, который много ел и пил в местах, где за невнимательность бьют.

— Нечай, — сказал он, — я тут подумал.

— Уже опасно.

— Не перебивай. Мы сегодня с тобой странно начали дружбу.

— Мы начали дружбу?

— Не спорь с пьяным, он обидится и забудет почему. Ты меня ударил. Дважды. Я сначала хотел обидеться, потом понял, что если бы не ударил, я бы полез с ножом туда, куда умные люди копьё суют. Значит, живой я сижу из-за твоей грубости.

— Рад быть грубым.

— Не радуйся. Это не похвала. Это долг.

Он сказал последнее слово тише. Сразу стало видно: шутка была сверху, под ней лежало настоящее.

— Если тебе что понадобится, — продолжил он, — скажи. В пределах разумного.

— Что у тебя считается разумным?

— Не умирать за чужие красивые глаза. Не лезть к волхвам. Не воровать у Косаря. Всё остальное можно обсудить.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Хороший ты вор?

Вьюн прищурился.

— Это для разговора или ты уже придумал, как испортить мне ночь?

— Пока для разговора.

— Тогда хороший. Не лучший. Лучшие не попадаются. А я попался. Иначе бы не сидел с вами, не ел это мясо, которое до смерти явно видело плохие дни, и не прятался бы в отряде от людей, которым не понравилось, что я взял своё.

— Своё?

Он развёл руками.

— Если вещь лежит плохо, значит, мир сам просит переложить её в другое место. Я с детства миру помогаю.

— С какого детства?

— С пяти лет. В четыре тоже брал, но тогда ещё не понимал, что надо убегать не туда, куда на тебя смотрят.

Он сказал это с гордостью. Не большой. Тёплой. Как мастер говорит о первом ремесле.

— Замок откроешь?

— Смотря какой.

— Дверь ледника.

Вьюн перестал улыбаться.

Потом медленно взял кружку, понюхал, но пить не стал.

— Нечай.

— Что?

— Мне кажется, разговор перестал быть разговором.

— Да.

— Там стража.

— Знаю.

— Там волхвы.

— Возможно.

— Там головы.

— Одна нужна.

Он посмотрел на меня так, как днём смотрел на первого мертвеца. Не с паникой. С пониманием, что перед ним что-то хуже обычной драки.

— Чья?

— Того волхва.

— Зачем тебе голова волхва?

— Спросить.

Вьюн молчал долго. Для него это уже было подвигом.

— Ты страшный человек, Нечай.

— Сможешь украсть и вернуть так, чтобы до утра никто не

Он откинулся на стену. Пальцы сами начали тереть край кружки.

— Украсть, может, смогу. Вернуть сложнее. Воровать туда-сюда вообще глупо. Вещи должны двигаться в одну сторону — от чужого к моему. Так честнее.

— Плачу.

— Мало.

— Я ещё не назвал.

— Всё равно мало. Это голова волхва.

Я назвал сумму.

Он даже не моргнул.

— За такие деньги я бы украл у пьяного купца сапоги, кошель и жену, если она не кусается. Но не голову из ледника.

Я назвал больше.

Вьюн поморщился.

— Вот теперь у меня внутри спорят жадность и разум. Разум слабее, но громкий.

— Ты говорил, что должен.

— Это грязно.

— Да.

Он посмотрел на меня уже без весёлости.

— Ты умеешь людей ставить туда, куда они сами обещали встать.

— Учусь.

— Плохо это.

— Знаю.

Он взял кружку, сделал большой глоток, потом с сожалением отодвинул её.

— Когда?

— Не сейчас. Ты пьян. Досиди, не пей больше. Когда десяток уйдёт, решим.

— Если я протрезвею, могу передумать.

— Поэтому я буду рядом.

Вьюн тихо выругался и передал свою кружку Гриде.

— Держи. Это в твою кобылу.

Гридя, уже сонный, не понял, но взял.

Леонтий подошёл ко мне, когда шум стал ровнее, гуще. Люди напились до той меры, где страх уже отступил, но драка ещё не началась.

— Ты опять пользуешься человеком, которому страшно отказать, — сказал он.

— Ему не страшно. Ему интересно.

— Это хуже.

— Он сам предложил помощь.

— Он предложил помощь человеку, который удержал его от смерти. А ты просишь его украсть голову мёртвого волхва.

— Мне нужен ответ.

— Тебе всегда нужен ответ. Или дорога. Или оружие. Или человек, который умеет делать то, чего ты сам не умеешь.

Я смотрел на десяток.

Вьюн сидел рядом с Гридей и уже жалел о кружке. Гридя держал её двумя руками и улыбался в пену. Рябой терпеливо собирал выигранные медяки в отдельную кучку. Косарь с места у стены видел всех. Малой спал лицом на рукаве. Ломоть отодвинул пустую доску и наконец перестал есть, будто победил личного врага.

Живые.

Грязные, шумные, жадные до пива и денег. Не Ждан. Не Буряй. Не мальчишка Нечай с двумя медвежьими клыками на шнурке.

От этой мысли стало плохо.

Не больно. Хуже. Пусто под рёбрами, как после удара, который ещё не успел заболеть.

— Не хочу новых своих, — сказал я.

Леонтий помолчал.

— Потому что они могут умереть?

— Потому что я могу не успеть.

— Или потому что, если они станут своими, тебе придётся признать: ты снова живёшь не только ради Мерова.

Я посмотрел на него.

— Ты сегодня решил давить до конца?

— Нет. Я решил говорить, пока ты ещё слышишь.

— Я слышу.

— Но не отвечаешь.

— А что отвечать? Да, я не хочу привязываться. Да, мне нужны люди. Да, я всё равно буду их использовать, потому что иначе сдохну сам и все, кто пойдёт за мной. Тебе легче?

Леонтий опустил взгляд.

— Нет.

— Мне тоже.

Косарь поднялся ближе к полуночи.

Он не стучал кружкой, не орал. Просто встал. Этого хватило. Рябой собрал кости. Ломоть поднял Малого за шиворот. Гридя испугался, что потерял кошель, нашёл его у себя под рукой и только после этого смог встать. Вьюн сделал вид, что совершенно трезв, и чуть не сел обратно мимо лавки.

— В казарму, — сказал Косарь. — Кто не дойдёт сам, утром получит воду в рожу. Кто потеряет деньги — не ноет. Кто полезет к чужим бабам и вернётся с ножом в печени, я его похороню, но сапоги заберу.

— Заботишься, десятник, — пробормотал Вьюн.

— О сапогах.

Косарь дошёл взглядом до меня.

— Ты?

— Мы с Вьюном ещё посидим.

Вьюн сразу изобразил удивление, будто услышал это впервые.

— Да, — сказал он. — Деньги остались. Может, пойдём... ну... где тепло.

Гридя проснулся окончательно.

— К бабам?

Рябой усмехнулся.

Косарь нам не поверил.

Он посмотрел сначала на меня, потом на Вьюна. Вьюн держался изо всех сил, но трезвость из него торчала криво.

— Утром в казарме, — сказал Косарь. — Если не будете, решу, что умерли.

— Искать станешь? — спросил Вьюн.

— Нет. Вещи поделим.

— Справедливо.

Косарь подошёл ко мне ближе и сказал вполголоса:

— Делай такую глупость, про которую я не узнаю.

— Постараюсь.

— Слабо постараешься — узнаю первым.

Он ушёл.

Десяток вывалился на улицу. Сначала шумно, потом тише. Сапоги захрустели по снегу, кто-то начал песню и сразу забыл вторую строку. Косарь рявкнул. Голоса ушли к казармам.

Мы с Вьюном остались.

Хозяин пивной посмотрел на нас.

— Ещё?

— Ему воды, — сказал я. — Мне пива.

Вьюн поднял голову.

— Почему мне воды?

— Потому что тебе работать.

Он взял кружку с водой так, будто это была личная обида.

— Чем трезвее я становлюсь, тем хуже мне нравится твоя мысль.

— Значит, мысль честная.

— Нет, Нечай. Честная мысль — это лечь спать, утром получить сапог Косаря, но живым. Голова волхва в леднике — это не мысль. Это болезнь.

— Тогда ты не такой хороший вор.

Он прищурился.

— Не бери меня на понт.

— Беру.

— Дешёвый приём.

— Работает?

Вьюн помолчал, выпил воду и поставил кружку.

— Работает. Ненавижу.

Он вышел через заднюю дверь.

Ждать оказалось тяжелее, чем идти самому.

Я сидел у стены и слушал пивную. Хозяин ругался с девкой из-за пустой бочки. В углу чужой пьяный мужик храпел и время от времени пытался обнять столб. За стеной скреблась крыса. На улице кто-то кашлял так, будто лёгкие у него давно просились наружу.

Леонтий стоял у двери.

— Ты уже решил, что спросишь?

— Да.

— Не “кто я”. Не “как вернуть город”. Не “кому верить”.

— Нет.

— Тогда что?

— Куда делись волхвы Числобога с капищ.

Леонтий кивнул медленно.

— Разумный вопрос. Для безумного дела.

— Я учусь сочетать.

— Не шути.

— Я пытаюсь.

Он посмотрел на меня с жалостью. Это раздражало больше упрёка.

Вьюн вернулся не через заднюю дверь, а спереди.

Как обычный пьяный, который ошибся избой. На плече у него висел грязный мешок, из каких носят капусту или требуху. Лицо скучное, шаг неровный, но руки спокойные.

Он прошёл мимо хозяина, сел напротив и поставил мешок под стол.

— Никогда, — сказал он тихо, не глядя на меня, — больше не проси меня украсть то, что может смотреть из мешка.

— У неё нет глаз.

— Вот поэтому и хуже.

Мешок пах ледником, кровью и мокрой тканью.

— Видел кто?

— Если видел, то решил, что жить хочет. Замок плохой. Стражник пьющий. Дверь скрипит, но если кашлять в нужный миг, терпимо. Внутри темно. Люди, которые прячут голову среди голов, считают себя умными. Они правы. Я чуть сам не передумал.

— Подмена?

— Мерзлая требуха. Тяжёлая, противная, на ощупь ночью почти такая же. Если до утра не полезут смотреть, успеем вернуть.

— Вернём.

— Обязательно вернём, — сказал Вьюн. — Украсть голову навсегда — это уже не воровство, а приглашение беды в гости.

Я положил ему на стол монеты.

— Пиво. Жди здесь.

Он посмотрел на деньги, потом на мешок.

— Я голову крал, а смотреть не пойду?

— Нет.

— Нечестно.

— Зато живее.

Он подумал.

— Пиво большое?

— Большое.

— Тогда иди. Но если оно заговорит без меня, не пересказывай.

Я взял мешок.

На улице Леший ждал у сточной канавы.

Он сидел на корточках возле стены и ковырял палкой грязный снег. Не повернулся, когда я подошёл.

— Принёс, — сказал он.

— Тише.

— Это у тебя совесть громкая. Леший шепчет.

— У меня совесть давно охрипла.

Он поднял голову и оскалился.

— Хриплая тоже кусается.

Провёл меня не далеко.

Между кожевенными сараями и задними стенами дешёвых домов тянулся проход, куда даже мороз не мог принести чистоту. Под ногами лежали снег, зола, обрезки кожи, кости, мокрая солома, собачьи следы. Из канавы пахло тухлой водой. Где-то за стеной женщина ругалась на ребёнка, потом кашляла. Дальше двое мужиков спорили, пока один не ударил другого, и стало тихо.

Леший свернул в узкий закуток за сломанной телегой.

Там уже всё было готово.

На снегу углём и чем-то бурым были нарисованы кривые круги, линии, похожие на корни, и мелкие резы, от которых неприятно было отводить взгляд. В щели между брёвнами торчали маленькие свечи из грязного воска. Пламя дрожало синевато, хотя ветра почти не было. На земле лежала тёмная земля, не здешняя, не с улицы. Могильная. Я понял по запаху: сырость, старая глина, гниль, холод.

На обломке доски лежал нож.

Короткий, с тёмной рукоятью.

Рядом дёргалась связанная крыса.

— Это что? — спросил я.

— Рот открывать.

— Крысе?

— Волхву. Не тупи, княжич. Живое зовёт мёртвое. Кровь зовёт язык. Нож режет дорогу.

— Обычный нож?

Леший сразу стал серьёзным.

— Нет. Этим невинного убили.

Леонтий, стоявший за моей спиной, тихо сказал:

— Всеволод, не надо.

Я посмотрел на Лешего.

— Откуда нож?

— Нашёл.

— Где?

— Там, где плохие люди бросают то, чем сделали плохое. Леший не убивал.

— А взял.

— Нож уже знает безвинную кровь. Для такого дела это лучше нового железа.

Леонтий произнёс:

— Мерзость.

— Да, — сказал я. — Быстрее.

Я развязал мешок.

Голова выкатилась на грязную ткань.

Даже после ледника она не стала вещью. Кожа серо-жёлтая, борода слиплась, рот полуоткрыт. Там, где были глаза, темнели провалы, забитые льдом и чёрной коркой. На лбу, под грязью и кровью, виднелись резы меры. Старые линии и новые порезы поверх них. Кто-то не просто выколол ему глаза. Кто-то старательно испортил знак.

Метка под моей рубахой отозвалась болью.

Леший сел перед головой и начал шептать.

Сначала я не разбирал слов. Потом понял, что слов почти нет. Были обрывки: земля, язык, долг, кровь, тропа, назад. Он не молился. Не просил. Он торговался с тем, что ещё оставалось в мёртвом мясе.

Крыса забилась сильнее.

Леший схватил её за загривок. На миг старик перестал быть стариком. Рука у него стала точной, глаза сухими.

— Не смотри, если жалко, — сказал он.

— Не жалко.

— Врёшь, но не мешаешь.

Он полоснул ножом.

Крыса дёрнулась. Кровь пошла тёмной струйкой, горячей на морозе. Леший поднёс её к голове и окропил провалы глаз, лоб, губы, обрубленную шею. Потом прижал крысу к земле и держал, пока она не перестала шевелиться.

Свечи затрещали.

Голова шевельнула губами.

Я не сразу поверил. Нижняя челюсть дрогнула, потом ещё раз. В горле, которого почти не было, мокро щёлкнуло. Изо рта пошёл пар, но не тёплый. Холодный.

Леший поднял руку.

— Спрашивай. Коротко. Без хитрости. Что спросишь — то и получишь. Если получишь.

Я наклонился.

Запах ударил в лицо так, что глаза заслезились.

— Куда делись с капищ все волхвы Числобога?

Голова открыла рот шире.

Метка под рубахой сжалась так резко, что я едва не согнулся. Будто кто-то изнутри взял её двумя пальцами и повернул.

Губы мёртвого волхва начали складываться в слово.

— Ме...

Голова лопнула.

Не громом. Мокрым треском.

Лоб разошёлся, затылок брызнул костью в стену, серое мясо ударило мне в лицо, грудь, руки. Что-то горячее попало на губы. Я отшатнулся, сплюнул, врезался плечом в телегу и только тогда понял, что свечи погасли.

В закутке стало темно.

Слышно было, как где-то за стеной опять кашляет женщина.

Леший сидел на снегу и смотрел на остатки головы.

— Не должно, — сказал он.

Я вытер лицо рукавом. Только размазал.

— Что не должно?

— Всё верно было. Кровь взял. Рот открылся. Язык пошёл. Дорога была.

— У тебя “дорога” только что взорвалась мне в лицо.

— Не должно.

Я шагнул к нему.

— На волхвах Числобога ты это делал?

Он замолчал.

— Леший.

— Не было у меня волхва Числобога.

— Замечательно.

Я сплюнул ещё раз. Во рту остался вкус железа, тухлой крови и крысы.

— Ты угробил голову, которую надо вернуть. Облил меня мозгами. Чуть не поднял всю улицу. И всё потому, что “работало всегда”.

Леший вдруг осел на колени.

Без прыжков. Без кривляния. Просто стал маленьким стариком в грязной шубе.

— Другая нужна. Леший найдёт. Достанет. С глазами лучше. С языком. Свежую. Я исправлю.

Я схватил его за ворот и подтянул ближе.

— Никаких других голов. Никаких свежих волхвов. Никаких “леший достанет”. Ты сам ничего не делаешь. Вообще. Понял?

Один его глаз косил в сторону, второй смотрел на меня снизу мокро и зло.

— Должен.

— Мне должен — значит, слушаешь.

Он дёрнул губой.

— Леший слушает.

— Плохо.

— Лучше будет.

— Не верю.

— Правильно, — прошептал он.

От головы осталось мало.

Леший собирал куски быстро, без брезгливости. Челюсть, часть лба, клочья кожи с бородой, кости, ошмётки. Потом зачерпнул грязный снег и тоже сунул в мешок.

— Для веса, — сказал он.

— Для какого веса?

— Вор назад положит. Ночью разворачивать не станут. Утром скажут: крысы.

— Крысы голову взорвали?

Леший пожал плечами.

— В Мерове большие крысы.

Я хотел ударить его. Не потому что это помогло бы. Просто рука просила.

Не ударил.

Когда я вернулся в пивную, Вьюн сидел над большой кружкой и не пил.

Увидел меня и замер.

Сначала открыл рот. Потом закрыл. Потом посмотрел на мой рукав, на грудь, на лицо.

— Ты... — начал он.

— Упал.

— Куда?

— В помои.

— Помои с костями?

— В Мерове всё с костями.

Он медленно опустил взгляд на мешок.

— Она...

— Тяжёлая. Как была.

— Нечай, зачем тебе была голова?

Я сел напротив. С рукава на стол упала тёмная капля. Вьюн посмотрел на неё и стал трезвее ещё на половину.

— Какая голова? — спросил я.

Он не сразу понял.

Потом понял.

Лицо у него стало осторожным.

— Та, которую я не крал?

— Вот именно.

— И которую не надо вернуть?

— Надо. Потому что ты хороший вор и ничего сегодня не крал.

Он выдохнул через нос.

— Грязно работаешь.

— Сегодня да.

— Я про другое.

— Я тоже.

Он взял мешок и поднялся.

— Если меня поймают, я скажу, что это твоя голова.

— Тогда тебя точно повесят. Моя на месте.

— Жаль.

Он ушёл.

Вернулся быстрее, чем в первый раз. Без мешка. Бледный, злой, но целый. Сел, положил руки на стол и только тогда позволил пальцам дрожать.

— Всё.

— Видел кто?

— Я теперь сам себя не видел. Как меня кто-то увидит?

— Хорошо.

— Нет, Нечай. Это не хорошо. Я крал сапоги, кошели, пояса, кур, один раз икону у пьяного купца, но голова, которая сперва не смотрит, потом не говорит, потом оказывается не головой, — это выше моего ремесла.

— Ты ничего не знаешь о голове.

Он поднял руки.

— Родился утром. Пил воду. Сидел в пивной. Никаких голов. Ты упал в помои. Я свидетель.

— Умнеешь.

— От страха многие умнеют. Ненадолго.

Мы вышли из пивной ближе к утру.

Меров в это время не спал. Он просто звучал иначе. Днём — крик, торг, колёса, ругань. Ночью — кашель за стенами, скрип дверей, тихая брань, собаки, шаги тех, кто не хочет встречать стражу. Из канав тянуло тухлой водой. От кожевенных рядов — мокрой шкурой. От меня — ледником, помоями, кровью и мёртвым волхвом.

Вьюн шёл рядом и молчал.

Это было так непривычно, что я несколько раз проверил, не отстал ли он.

— Живой? — спросил я.

— Думаю.

— Опасное занятие.

— Теперь знаю.

До казармы оставалось пройти две улицы и двор за старой кузней. Мы свернули в короткий проход. Там было темнее. И грязнее. Зато меньше шансов встретить Косаря у ворот и объяснять, почему я выгляжу так, будто меня пережевали и выплюнули.

Из-за навеса вышли пятеро.

Не стража.

Стража выходит иначе: сначала голос, потом древко в грудь. Эти молчали. Двое спереди, трое по бокам. Ножи в руках. Одежда городская, небогатая, но не рваньё. Люди, которые знают, где ждать пьяных наёмников с премией.

Вьюн тихо выругался.

Передний, широкий в плечах, со шрамом через губу, кивнул на мой пояс.

— Деньги на снег. Оружие тоже. Быстро — уйдёте живые.

Я посмотрел на него.

Потом на остальных.

Пятеро. Ножи. Узкий проход. Ни мертвецов, ни волхвов, ни ледника, ни чужой тайны, которая взрывается в лицо.

Простая работа.

Губы сами растянулись.

Вьюн заметил и отступил на полшага.

— Ну вот, — сказал я ему. — Теперь не придётся объяснять Косарю, где я испачкался

Пятеро вышли из темноты без спешки.

Так выходят не случайные прохожие и не пьяные дураки, которым захотелось помериться храбростью. Эти ждали. Знали место, знали время, знали, что после премии наёмники идут из кабаков по одному или по двое. Днём они, может, таскали мешки на торге, чинили крыши, чистили конюшни, стояли у лавок и делали вид, что обычные люди. Ночью обычные люди прятались за засовы.

Передний был широкий, низкий, с перебитой губой. Шрам тянул её в сторону, и от этого казалось, будто он всё время криво улыбается. Второй держался справа, худой, с ножом у бедра. Трое остальных расходились шире, чтобы не дать нам уйти назад.

Вьюн тихо выругался.

Не испуганно. Оценочно.

Я стоял и смотрел на ножи.

Пять человек. Узкий проход. Снег под ногами смешан с золой и мерзлой грязью. За спиной Вьюн. До казармы две улицы. От меня всё ещё пахло ледником, помоями и взорванной головой волхва.

Широкий кивнул на мой пояс.

— Деньги на снег. Оружие туда же. Быстро — уйдёте живыми.

Вьюн поднял руки ладонями вперёд.

— Братцы, давайте без глупости. Мы свои люди.

Широкий посмотрел на него.

— Какие ещё свои?

Вьюн чуть качнулся, но устоял. Пьяным он уже почти не был, зато умело делал вид, что ещё пьянее, чем на самом деле.

— Рабочие. Ночные. Ремесло одно. Вы у пьяных берёте, я у невнимательных. Вор у вора не крадёт. У нас за такое пальцы ломают, а потом ещё смеются, потому что сам виноват.

Один из тех, что стояли слева, коротко хохотнул.

— Слышали? Он вор.

— Честный вор, — уточнил Вьюн. — Это важно. Честный вор не лезет к таким же бедолагам, когда рядом целый город дураков с кошелями.

Худой с ножом у бедра сплюнул.

— Бедолаги с премией, значит.

— Премия трудовая, — сказал Вьюн. — Мы сегодня мёртвых тыкали, головы считали, волхва видели. Вам бы к купцам. У купцов деньги мягче, они так плохо не пахнут.

Широкий сделал шаг ближе.

— Много говоришь.

— Работа такая. Пока я говорю, все живы. Как перестану — обычно кто-нибудь делает глупость.

— Вот и перестань.

Вьюн ещё держал руки поднятыми, но я видел: пальцы у него уже нашли край рукава. Там мог быть нож. Или крючок. Или просто привычка.

— Слушай, — сказал он широкому уже тише. — Уйдите. Правда. Не из жалости. Из выгоды. Мы не те пьяные, которых надо резать в проходе.

Широкий посмотрел на меня.

Я молчал.

Он решил по-своему.

— Деньги, — повторил он. — Или режем.

И тут он криво улыбнулся.

Шрам потянул губу вверх.

Улица передо мной дёрнулась.

Не исчезла. Просто поверх неё легла другая. Не снег, а мокрый асфальт. Не кожевенные сараи, а бетонная стена у старого гаража. Не ножи с костяными рукоятями, а складные лезвия из дешёвого металла. Тот же полукруг. Тот же смешок. Та же уверенность у тех, кто решил, что пятеро против одного — это уже не драка, а работа.

Отец тогда не должен был там оказаться.

Он вообще редко вмешивался. Не геройствовал. Не лез учить чужих жить. Просто увидел, как пацана прижали к стене, и сказал им отойти. Нормально сказал. Человечески. Как взрослый мужик говорит гопоте, ещё веря, что слова что-то значат.

Первый удар он пропустил в живот.

Второй — под рёбра.

Потом нож пошёл снизу.

Я помнил не лицо отца. Лицо пришло позже. В морге. Жёлтое, чужое, с плохо закрытым ртом.

В тот вечер я запомнил другое: как один из пятерых отступил назад и вытер нож о рукав. Спокойно. Деловито. Будто испачкал не человека, а ботинок.

Потом я нашёл их.

Не сразу. Не за день. По одному. Одного у подъезда, второго в гаражах, третьего в притоне у знакомого барыги, четвёртого на трассе, когда он решил уехать к родственникам. Пятый плакал и говорил, что не он резал.

Может, и правда не он.

Я всё равно закончил.

— Нечай, — сказал Вьюн.

Голос донёсся издалека.

Широкий шагнул ещё ближе и поднял нож.

Метка под рубахой дрогнула.

Не попросила. Не предупредила. Просто открылась болью, как рана, в которую сунули палец.

Мир стал резким.

Я видел пар изо рта широкого. Видел, как правая ступня у него провалилась в мягкую грязь на полпальца. Видел, что нож он держит крепко, но кисть у него деревянная, без настоящей работы. Видел худого справа: тот собирался зайти мне в бок, но боялся подставиться под Вьюна. Видел троих остальных — один слишком широко замахнётся, второй начнёт пятиться, третий ударит позже всех, потому что ждёт, чем кончится у старших.

Я двинулся.

Первый не успел понять, что я уже рядом.

Я отбил его руку не красиво и не чисто. Кость под запястьем хрустнула от удара древком ножа о мою ладонь. Нож ушёл вниз. Я шагнул внутрь, ударил его ребром ладони в горло и сразу добавил коленом в пах. Он согнулся, но ещё был жив. Тогда я взял его за голову и ударил лицом о стену.

Раз.

Два.

На втором ударе зубы щёлкнули, шея пошла мягче, чем должна.

Метка взяла смерть.

Горячая сила хлынула под кожу, и боль в груди на миг стала почти приятной. Не радостью. Не счастьем. Ясностью. Как если бы долго шёл по тёмной комнате и вдруг кто-то распахнул дверь.

Второй уже нападал.

Худой справа оказался быстрее, чем выглядел. Нож пошёл низко, в живот. Я ушёл боком, перехватил его локоть и толкнул не от себя, а вниз и внутрь. Он сам провалился на колено. Я ударил его каблуком в висок.

Недостаточно.

Он дёрнулся, попытался встать. Тогда я вывернул ему руку за спину и продавил локоть дальше, чем он мог согнуться. Он завизжал. Я ударил ещё раз — коротко, в основание черепа.

Вторая смерть легла в метку.

Городский проход стал слишком медленным.

Вьюн что-то крикнул.

Третий бросился на меня слева. Слишком широко, с яростью, которая годится для драки у кабака и плохо годится для убийства. Я шагнул ему под руку, ударил в печень, перехватил нож и вогнал его же лезвие под подбородок. Горячая кровь ударила мне на пальцы.

Третья.

Метка уже не просто болела. Она пульсировала. В груди стало тесно. Сердце билось быстро, но ровно, будто кто-то другой считал удары за меня. Каждая смерть входила в знак и тут же требовала следующей. Не словами. Давлением. Обещанием: ещё одна — и будет чем платить. Ещё одна — и никто из твоих не ляжет в снег. Ещё одна — и ты не опоздаешь.

Четвёртый отступал.

Он уже понял. Поздно, но понял.

Я пошёл за ним.

Он бросил нож в меня. Неумело. Слишком рано. Я даже не уклонялся как следует — просто повернул плечо. Лезвие скользнуло по кольчуге и ушло в грязь. Мужик развернулся бежать.

Я догнал его в три шага.

Толкнул в спину. Он упал на колени, выставил руки, хотел закричать. Я наступил ему на кисть, рывком поднял голову за волосы и ударил ножом под ухо.

Четвёртая.

Позади Вьюн ругался уже не словами, а хрипом.

Пятый оказался рядом с ним.

Не знаю, как он успел. Может, я действительно потерял его из виду. Может, он решил взять заложника. Может, просто метнулся туда, где видел меньше смерти.

Вьюн сделал то, чему я его учил.

Не полез грудью на нож. Не стал хватать лезвие. Шагнул наружу, ударил по кисти снизу, развернул плечо и выбил нож на снег. Движение вышло кривое, грязное, но настоящее. Нож улетел. Пятый растерялся.

Вьюн успел даже удивиться, что у него получилось.

Я уже был рядом.

Он крикнул:

— Нечай, стой! Я его...

Я схватил пятого за шею и повернул.

Не сильно.

Нет. Вру.

Сильно.

Шея хрустнула под руками. Тело обмякло сразу. Голова повисла не туда.

Пятая смерть вошла в метку.

Я развернулся на движение.

Вьюн стоял передо мной. Руки подняты. Ножа у него не было. Глаза большие, трезвые, белки светятся в темноте. Он не отступал только потому, что спиной уже упёрся в стену.

Я видел горло.

Видел, куда ударить.

Видел, как быстро можно закончить.

Метка под кожей требовала движения. Не понимала, где враг, где свой. Ей было всё равно. Живое рядом. Движение рядом. Страх рядом. Смерть даст меру.

Я уже начал шаг.

— Дядь, — сказал Вьюн.

Не “Нечай”.

Не “стой”.

Дядь.

Слово ударило хуже ножа.

На миг передо мной оказался мальчишка в чужой рубахе, босой на снегу, с разбитой губой. Потом Ждан, который улыбается через кровь. Потом Буряй, которого держат четверо.

Я остановился.

Не сам. Скорее врезался в собственное тело и удержал его обеими руками изнутри.

Воздух вернулся рывком.

Я услышал, как хрипит один из мёртвых. Нет, не мёртвый. Умирающий. Где-то у стены широкого ещё трясло. Потом перестало.

Метка взяла и это.

Я согнулся и блеванул в грязный снег.

Пиво, желчь, кровь. Не знаю, чья. Во рту горело железом.

Вьюн не двигался.

Я вытер рот рукавом, но рукав был в крови, и стало только хуже.

— Видел? — спросил я.

Голос был чужой. Сухой. Низкий.

Вьюн кивнул.

Потом понял, что лучше словами.

— Видел.

— Если расскажешь...

Он быстро закивал.

— Не расскажу.

— Если по пьяни брякнешь, если намекнёшь, если пошутишь так, что кто-то начнёт думать, — не переживёшь и дня.

Он сглотнул.

— Я понял.

— Не понял.

Я шагнул ближе.

Он дёрнулся, но не убежал. Молодец. Или ноги не держали.

— Если узнают, меня поведут к волхвам, — сказал я. — Или к Бересту. Или сразу на верёвку. А тебя — рядом. Потому что ты видел. Потому что ты помог. Потому что ты врал про голову. Тебя тоже не оставят.

Вьюн смотрел мне в лицо и, кажется, впервые за всё время не пытался найти шутку.

— Я молчу, — сказал он. — Клянусь. Всем, чем вор клянётся, когда правда надо. Руками клянусь. Глазами. Да хоть языком. Хочешь — пить брошу.

— Не врёшь?

— Сейчас нет. Я если пить буду, могу начать болтать. А я жить хочу. Значит, всё. Пока не забуду, как ты... — он осёкся. — Пока не забуду, не пью.

— Не забудешь.

— Тогда долго не пью.

Он попытался улыбнуться.

Не вышло.

Я посмотрел на тела.

Пятеро лежали в проходе. Один у стены, двое почти рядом, один лицом в грязь, последний у ног Вьюна. Снег вокруг быстро темнел. До рассвета оставалось мало. Скоро кто-нибудь пойдёт за водой, за дровами, за похмельем, за чужими кошельками.

— Кошели, — сказал я.

Вьюн моргнул.

— Что?

— Деньги забери. Ножи тоже. Чтобы похоже было на обычную драку.

— Нечай...

— Делай.

Он несколько мгновений смотрел на меня, потом медленно опустился к ближайшему телу. Руки у него тряслись, но дело знали лучше головы. Он быстро снял кошель, нож, проверил рукав, пояс, сапог. На втором его почти вырвало, но он сдержался.

Я помогал.

Не потому что хотел добычи. Потому что руки нужно было занять.

У широкого за пазухой нашлись две монеты, кусок сушёного мяса и детский деревянный гребень. Гребень я чуть не выбросил, потом сунул обратно ему за пазуху. Не знаю зачем.

Наверное, у него тоже кто-то был.

Это ничего не меняло.

Когда мы вышли из прохода, Вьюн шёл на полшага дальше от меня, чем раньше.

Я не стал сокращать расстояние.

У казармы нас ждал Косарь.

Он сидел на ступени у входа, закутавшись в плащ. Не спал. В руке держал деревянную кружку. Рядом стояло ведро. Судя по пару, вода в нём когда-то была горячей. Давно.

Косарь поднял голову.

Посмотрел сначала на Вьюна, потом на меня.

На мою одежду. На руки. На кровь под подбородком. На Вьюнову белую рожу.

— Бабы, значит, — сказал он.

Вьюн открыл рот.

Я опередил:

— Не дошли.

— Вижу. Они вас сами нашли?

— Почти.

Косарь встал. Медленно. Так, как встаёт человек, который всю ночь ждал именно этого и теперь решает, кого бить первым.

— Я сказал: сделать глупость так, чтобы я не узнал.

— Ты не узнал.

Он показал на мою грудь.

— Это у тебя не “не узнал”. Это у тебя “Косарь, посмотри, я весь в чужой требухе”.

Вьюн неожиданно тихо сказал:

— На нас напали.

Косарь повернулся к нему.

— Я спрашивал?

— Нет.

— Вот и радуйся, что пока не спрашиваю.

Он открыл дверь казармы, но внутрь нас не пустил. Провёл вдоль стены к низкой пристройке. Мойня. Оттуда тянуло мокрым деревом, старой золой и холодной водой.

— Раздеваетесь. Моетесь. Одежду — в угол. Если от вас утром будет пахнуть так же, я сам сниму с вас кожу. Вьюн, если блеванёшь на пол, будешь языком мыть.

— Десятник, я уже почти...

— Ты уже почти покойник, но пока говоришь.

Вода в мойне действительно остыла.

Не ледяная, но достаточно холодная, чтобы тело после ночи сжалось до костей. Я снял верхнее, кольчугу, рубаху. Делал это так, чтобы Вьюн был у меня за спиной. Потом сел на лавку боком, повернувшись к стене.

На груди, под кожей, знак Числобога ещё пульсировал.

После пяти смертей он стал тяжелее. Не светился, не дымился, не делал ничего, что можно было бы показать пальцем. Но я чувствовал его так ясно, будто под ребра положили горячий камень.

Вьюн плескал воду себе на лицо и молчал.

Это тоже было непривычно.

Обычно он молчал только с набитым ртом или когда Косарь смотрел прямо на него. Сейчас он сидел на другой лавке, тёр руки до красноты и старался не смотреть на меня.

Старался слишком заметно.

— Что? — спросил я.

Он вздрогнул.

— Ничего.

— Тогда мойся.

— Моюсь.

Косарь стоял за дверью. Не входил, но уходить не собирался.

— Там, в проходе, сколько было? — спросил он через дверь.

Я выжал тряпку.

— Пятеро.

— Все?

— Все.

За дверью стало тихо.

Потом Косарь сказал:

— И вы двое пришли сами.

— Как видишь.

— Вьюн, ты хоть одного?

Вьюн промолчал.

— Я спросил, — сказал Косарь.

— Нож выбил, — ответил Вьюн. — Одному.

— И?

Пауза вышла длинной.

— Нечай добил.

Косарь ничего не сказал.

Я почувствовал его молчание лучше любого вопроса.

Потом он бросил через дверь:

— Домоетесь — спать. Два часа. Потом на двор. Оба. Если сдохнете от недосыпа, я скажу, что так и было.

— За что? — спросил Вьюн слабым голосом.

— За баб.

Дверь хлопнула.

Вьюн долго тёр шею, хотя крови там не было.

— Ты что прячешь? — спросил он вдруг.

Я медленно повернул голову.

Он сразу поднял руки.

— Не так. Я не спрашиваю. То есть спрашиваю, но не чтобы знать. Просто ты всё время отворачиваешься.

— Шрамы.

— Я видел шрамы.

— Не эти.

Он посмотрел на стену.

— Понял. Не видел. Не спрашивал.

— Молодец.

— Я сегодня очень умный.

— От страха.

— Да, — сказал Вьюн. — От страха.

Спали мы мало.

Я лёг на свою лавку уже почти при свете. В казарме храпели, стонали, кто-то ругался во сне. Вьюн лёг через проход, отвернулся к стене и не пошевелился до самого подъёма. Не знаю, спал ли. Я — нет. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел, как он стоит у стены с поднятыми руками, а я уже выбираю, куда ударить.

На двор нас выгнали после короткого отдыха.

Отряд ещё не пришёл в себя после боя, но отдых закончился. День премии прошёл. Пиво выветрилось. Кости ныли. Раны тянули. Теперь снова работа.

Косарь поставил наш десяток отдельно.

— Длинные копья, — сказал он. — Щиты. Ряд.

Люди застонали не вслух, но лицами.

— Кто хочет жаловаться — шаг вперёд, — добавил Косарь.

Никто не шагнул.

Началась муштра.

Не красивая. Не такая, где люди одновременно поворачиваются, будто их один верёвкой дёргает. У нас всё было грубее. Встать плечом к плечу. Не выставлять копьё соседу в ухо. Не отводить щит так, чтобы открыть живот. Не пятиться, когда на тебя давят. Делать шаг назад всем рядом, а не каждому отдельно. Падать — в сторону, а не под ноги своим.

Гридя путал правую и левую, когда уставал. Малой слишком рано вытягивал копьё и быстро выдыхался. Вьюн после ночи был тихим и оттого работал лучше обычного. Рябой молча поправлял соседей древком — не сильно, но так, что запоминали. Ломоть держал щит крепко, зато забывал двигать ноги. Осташ злился на каждую ошибку и от злости ошибался чаще.

Я тоже ошибался.

Меч на поясе не делал меня мечником. Когда Рябой взялся снова показать мне простую связку, он три раза подряд выбил у меня клинок.

— Ты всё ещё дерёшься так, будто меч — это длинный нож, — сказал он.

— А он не длинный нож?

— Для тебя пока палка с острым краем.

Он поднял мой меч с земли, протянул рукоятью вперёд.

— Не хватайся за него, как за горло должника. Дай железу ход. Ноги ставь раньше руки. Если рука пошла одна, ты уже проиграл.

— Покажи ещё.

Рябой посмотрел на меня внимательнее. Обычно люди после третьего выбитого меча начинают злиться или оправдываться. Я не оправдывался. Мне надо было научиться.

Он кивнул.

— Смотри.

Показывал он без лишних слов. Короткий шаг. Поворот бедра. Клинок не рубит сам по себе — его ведёт всё тело. Ошибка у меня была та же, что с конём: тело Святослава что-то помнило, я мешал. Когда переставал думать слишком много, получалось лучше. Стоило решить “сейчас правильно” — всё разваливалось.

С луком было хуже.

Я мог попасть в щит на близком расстоянии. Иногда. Если щит стоял спокойно и не издевался. Вьюн после второго моего промаха оживился настолько, что забыл бояться.

— Нечай, может, тебе дать лук побольше? Чтобы если не попадёшь стрелой, хоть самим луком добил.

Я посмотрел на него.

Он сразу вспомнил ночь и опустил глаза.

Плохо.

Я не хотел, чтобы он всю жизнь вздрагивал от каждого моего взгляда.

— Дай свой, — сказал я.

Вьюн осторожно протянул лук.

Я вложил стрелу, натянул, прицелился и промазал ещё хуже.

Рябой хмыкнул.

Вьюн не выдержал. Сначала зажал рот, потом всё-таки фыркнул.

— Ладно, — сказал я. — Живой.

— Кто? — спросил он.

— Ты.

Он понял. Не сразу, но понял. И кивнул.

Косарь видел это. Косарь видел вообще слишком много.

После полудня меня вызвали к сотнику.

Берест сидел в длинной избе, где обычно считали припасы и ругались из-за потерь. На столе лежали две восковые таблички, нож, кружка остывшего взвара и ремень с чужой пряжкой. У стены стоял бородатый волхв. Тот самый, что нёс голову Числобогова мертвеца. Молодого рядом не было.

Мне это не понравилось.

Берест показал на лавку.

— Садись.

Я сел.

Не слишком близко к столу. Не слишком далеко. Сулицы при мне не было — её оставили с оружием у входа. Это тоже не понравилось.

Берест постучал пальцем по столу.

— В деревне ты мертвеца сулицей положил.

— Положил.

— Другие копья его не брали.

— Брали. Просто плохо.

— Не играй словами.

Он не злился. Пока. Говорил устало, но ровно. Человек, который за день выслушал слишком много вранья и теперь заранее не любит любое новое.

— Мне сказали, что мертвец шёл на копья, пока ты не ударил. После твоего удара лёг и больше не встал.

— Так было.

— Почему?

— Если бы знал, уже сказал бы.

Бородатый волхв у стены чуть шевельнулся.

Берест заметил.

— Ты можешь научить других?

— Бить сулицей? Могу.

— Не прикидывайся дурнее, чем есть.

— Тогда нет. Не могу научить тому, чего сам не понимаю.

Берест откинулся назад.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Плохо.

— Удобно. Вот как. Полезное умение есть, объяснения нет, научить нельзя. А времена такие, что полезное прятать грешно.

Он сказал “грешно” странно. Не по-церковному, просто как слово, которое пришло на язык. Потом поморщился, будто сам себе не понравился.

— Сейчас жизнь тяжёлая, — продолжил он. — Не то что при Меровичах...

Он осёкся.

Слишком поздно.

Я опустил взгляд на стол, чтобы не выдать лицо.

Берест тоже понял, что сказал. Пальцы у него перестали стучать по дереву.

В избе стало тихо.

Волхв смотрел на меня.

Не на лицо. Ниже. Туда, где под одеждой была метка. Видеть он её не мог. Но, может, ему и не нужно было видеть глазами.

— При Меровичах мертвецы тоже вставали, — сказал я.

Берест принял смену темы.

— Реже.

— Значит, теперь всем придётся учиться чаще бить по голове.

— Ты хорошо уходишь от вопросов.

— Я плохо отвечаю на те, где ответа нет.

Он посмотрел на меня долго.

— Ты не похож на обычного наёмника, Нечай.

— Обычные долго не живут.

— И на простого ратника не похож.

— Мечом плохо работаю, из лука ещё хуже. Могу показать.

Берест почти улыбнулся. Почти.

— Покажешь. Но не мне.

Он взял ремень со стола, зачем-то проверил пряжку, положил обратно.

— Косарь говорит, ты полезен в десятке. Люди слушают. Иногда слишком.

— Десятник Косарь.

— Рад, что ты это помнишь. Помни дальше.

— Помню.

Бородатый волхв наконец заговорил:

— Сулица твоя?

Голос у него был низкий, сухой. Не старческий. Просто человек привык говорить так, чтобы лишнее не выпало.

— Моя.

— Откуда?

— С дороги.

— Дорога щедрая.

— Если выжить.

Он посмотрел мне в глаза. Не понравилось ему ничего. Ни ответ, ни я, ни, скорее всего, сама сулица.

Берест поднял руку, останавливая следующий вопрос.

— Иди. Работай с Косарём. Но знай: я буду за тобой смотреть.

— Я заметил.

— Нет, — сказал он. — Пока ты только думаешь, что заметил.

Я вышел из избы с сухим ртом.

На дворе мороз показался легче, чем воздух внутри.

Леонтий ждал у стены.

— Он сказал “при Меровичах”, — произнёс он.

— Сказал.

— И ты промолчал.

— Не каждый раз надо бросаться на слово, как собака на кость.

— Разумно.

— Не привыкай.

Косарь нашёл меня у оружейного навеса.

— Чего хотел сотник?

— Узнать, как я убил мертвеца.

— И?

— Я сказал, что не знаю.

— Врёшь?

— Нет.

Косарь посмотрел на меня. Потом на сулицу, которую я взял у навеса.

— Плохо, когда человек не знает, чем он опасен.

— Лучше, чем если знает и врёт?

— Не уверен.

Он сплюнул в снег.

— Ладно. Раз сотник тебя не повесил и не отдал волхвам, будешь работать.

— Я уже работаю.

— Будешь больше.

Так я стал не только бойцом в десятке.

Неофициально. Без должности. Без нового кошеля. Просто Косарь начал использовать меня там, где раньше сам тратил голос и палку.

Если Гридя опять путал сторону, Косарь уже не бил его сразу.

— Нечай, вправь.

Я подходил, ставил его плечи, разворачивал стопу.

— Ты не дверь в избу закрываешь. Щит не перед собой держи, а рядом с соседом. Видишь щель?

— Вижу.

— Через неё тебе нож в живот придёт. Закрой.

Гридя закрывал.

Если Малой уставал и начинал опускать копьё, Косарь кивал мне.

Я заставлял его держать древко на вытянутых руках, пока плечи не начинали дрожать.

— Больно? — спрашивал я.

— Да.

— Хорошо. В бою будет хуже, зато не сразу.

Малой ненавидел меня в эти минуты. Потом благодарил глазами, когда Косарь проходил мимо и не бил.

Вьюна я заставил отрабатывать выбивание ножа.

Он сначала шутил.

Потом понял, что я помню, как он сделал это ночью.

И стал работать молча.

— Ещё раз, — сказал я.

— Я уже понял.

— Тело не поняло.

— У моего тела своё мнение.

— Тогда переубеди.

Он переубеждал. Сначала криво. Потом лучше. На пятнадцатый раз выбил нож у Борза так, что тот отлетел в снег.

Вьюн посмотрел на меня.

Не с прежним страхом. С осторожной злостью и гордостью.

— Вот теперь?

— Теперь один раз получилось. Делай ещё.

— Ты хуже Косаря.

— Косарь тебя бьёт. Я учу.

— Разница тонкая.

— Зато живая.

После этого он всё-таки улыбнулся.

Не как раньше. Но уже не как человек, который ждёт удара в горло.

Я добавил к муштре то, что здесь почти не делали.

Не потому что был умнее всех. Просто в моей прежней жизни тело считали оружием, а оружие без ухода быстро ломается.

Люди бегали до оврага и обратно. Сначала ругались. Потом ругались громче. Потом перестали, потому что дыхания не хватало.

Мы висели на балке в сарае, пока пальцы не разжимались сами. Держали щиты на вытянутых руках. Поднимались из грязи со щитом и копьём, не бросая ни того ни другого. Таскали брёвна вдвоём и вчетвером. Боролись в парах. Учились падать так, чтобы не выбить себе дух и не оставить шею под чужим сапогом.

Косарь сначала смотрел на это как на дурь.

На третий день сам поставил Сивака следить, чтобы никто не срезал круг до оврага.

На пятый Берест пришёл посмотреть.

Ничего не сказал. Постоял у ворот, посмотрел, как Малой блюёт после бега, как Вьюн висит на балке и матерится уже без слов, как Гридя поднимается из грязи со щитом в руках, хотя проще было бы бросить. Потом ушёл.

На следующий день такие же упражнения велели делать ещё двум десяткам.

Вьюн сказал:

— Вот теперь нас точно возненавидят.

Гридя, тяжело дыша после бега, ответил:

— Зато живые будем.

Вьюн посмотрел на него с уважением.

— Ты это сам придумал или кобыла подсказала?

Гридя не обиделся.

— Кобыла умная будет.

Постепенно в десятке стало меньше лишнего шума.

Не потому что люди стали солдатами. Нет. Вьюн всё равно болтал. Рябой язвил. Гридя мечтал о кобыле. Малой старался выглядеть старше и от этого выглядел моложе. Косарь бил, когда считал нужным. Но теперь в их движениях появлялась привычка искать соседа. Проверять щит рядом. Не выскакивать одному. Не падать так, чтобы сломать весь ряд.

И ещё появилась неприятная вещь.

Когда кто-то не понимал, что делать, он всё чаще смотрел на меня.

Не сразу на Косаря.

Сначала на меня.

Я ловил эти взгляды и каждый раз переводил их туда, куда надо.

— Косарь сказал держать — держишь.

— Десятник велел назад — назад.

— Не на меня смотри. На ряд.

Косарь это видел.

И молчал.

Пока.

Вечером после седьмого дня муштры он остановил меня у пустого сарая. Остальные уже ушли к казарме. Вьюн тащил Гридю за рукав, доказывая ему, что человек, который хочет купить кобылу, обязан хотя бы раз проиграть деньги в кости, чтобы понять цену серебра. Гридя сопротивлялся с достоинством.

Косарь дождался, пока они отойдут.

— Ты тянешь их к себе.

— Я не зову.

— От этого хуже. Если бы звал, я бы по зубам дал, и всем понятно. А так ты делаешь дело. Полезное. Правильное. И они сами начинают смотреть.

— Десятник ты.

— Пока они это помнят — да.

Он стоял близко. Не угрожающе, но и не мирно. Косарь редко говорил о том, что чувствует. Сейчас говорил не о чувствах. О строе.

— В бою человек смотрит туда, где ждёт приказа, — сказал он. — Если половина ждёт от меня, половина от тебя, ряд ломается. Не потому что ты плохой. Потому что голосов два.

— Я не собираюсь тебя подсиживать.

— Верю.

Я удивился.

Он заметил.

— Думаешь, я совсем дурной? Если бы собирался, делал бы иначе. Ты наоборот толкаешь их ко мне. Только это не всегда работает.

— Тогда скажи сотнику, чтобы дал мне новый десяток.

Косарь прищурился.

— Вот как?

— Зелёных. Самых тупых. Тех, кого не жалко, если я ошибусь. Ты перестанешь терять голос в споре со мной. Я перестану мешать тебе в твоём десятке.

— И станешь десятником?

— Нет. Стану тем, кому дали десяток, потому что другого места не нашли.

— Красиво врёшь.

— Плохо. Я не хочу десяток.

— Почему?

Я посмотрел в сторону казармы.

Там Вьюн всё-таки втолкнул Гридю внутрь, а тот на пороге обернулся и проверил, не потерял ли кошель. Малой ругался с Борзом из-за места на лавке. Рябой шёл последним, спокойно, будто уже знал, кто ночью захрапит первым.

— Потому что десяток — это свои, — сказал я.

Косарь долго молчал.

Потом кивнул.

— Вот теперь не врёшь.

Он развернулся и пошёл к казарме.

— Я подумаю.

— О чём?

— О том, как убедить сотника дать тебе людей и не пожалеть об этом раньше первого боя.

Я остался у сарая один.

Леонтий вышел из темноты.

— Ты сам попросил то, чего боишься.

— Да.

— Почему?

Я тронул грудь там, где под рубахой сидела метка.

После пяти ночных смертей и дней муштры она уже не казалась полной. Сила была. Но меньше, чем хотелось. Мера уходила в тело, в боль, в удержанные движения, в то, что я всё время не делал, хотя мог.

А впереди будут бои.

Мертвецы. Волхвы. Засады. Люди, которые смотрят на меня раньше, чем на своего десятника.

Если снова придётся спасать своих, платить будет нечем.

— Потому что потом будет поздно, — сказал я.

Леонтий смотрел на меня спокойно. Слишком спокойно.

— Что ты задумал?

Я не ответил.

Ответ уже был.

Нужно не ждать, пока смерть придёт за своими. Нужно заранее иметь чем выкупить лишний миг.

Если мера пустая, Гридя умрёт. Вьюн умрёт. Косарь умрёт. Кто-нибудь обязательно не успеет поднять щит, шагнуть в сторону, пригнуться под стрелой.

Если мера полная, я смогу вернуть один удар сердца.

Может быть, два.

Значит, в следующих боях я должен идти туда, где умирают чаще.

В первые ряды.

После той ночи Вьюн почти бросил пить.

Не навсегда, конечно. Чудес не бывает, а если и бывают, то обычно за них потом снимают кожу. Но первые дни он держался. Сидел в пивной, смотрел на кружку так, будто там не пиво, а чужой кошель за решёткой, и потом с тяжёлым вздохом отодвигал её Гриде.

— На кобылу, — говорил он.

Гридя связь между пивом и будущей кобылой понимал плохо. Зато понимал, что добро пропадать не должно. Поэтому пил. Аккуратно. С уважением к чужому подвигу.

Косарь это заметил.

Косарь вообще замечал слишком много. Как Вьюн теперь садится боком, чтобы видеть и дверь, и меня. Как я в мойне поворачиваюсь грудью к стене. Как люди после занятий всё чаще смотрят на меня, когда не понимают, что делать. Не на него, официального десятника, а на меня — непонятно кого с сулицей, плохой стрельбой из лука и дурной привычкой выживать там, где нормальный человек обязан лечь и перестать портить начальству настроение.

Но Косарь не спрашивал.

Умный десятник не спрашивает сразу. Он складывает в голову. Потом достаёт, когда вопрос можно использовать как дубину.

Муштра после отдыха пошла веселее.

В смысле — хуже.

Длинные копья, щиты, ряд, шаг, ещё шаг, назад, снова вперёд. Не выворачивать древко соседу в ухо. Не пятиться одному. Не открывать дыру между щитами. Не лезть с ножом, когда тебе велели стоять. Не падать под ноги своим. Не делать умное лицо, когда тупишь ногами.

Последнее особенно плохо давалось Малому. У него лицо умнело каждый раз, когда тело делало глупость.

Косарь сначала правил сам. Рукой, сапогом, древком, коротким словом. Потом стал кивать мне.

— Нечай. Вправь.

Вот так я и получил должность. Без жалованья, без звания, без торжественного объявления. Очень по-нашему: работы прибавили, власти не дали, спасибо сказать забыли. Зато полезно.

Гридя путал стороны, когда уставал. Я подходил, ставил ему плечо, разворачивал стопу.

— Щит не перед рожей держи. Рожа твоя от этого красивее не станет. Щит держи рядом с соседом. Видишь дыру?

Он смотрел, моргал, потом понимал.

— Через неё мне ножом?

— Если повезёт — ножом. Если не повезёт — копьём. Копьё длиннее, радости меньше.

Гридя закрывал щель так старательно, будто за ней уже стояла та самая рабочая кобыла и ждала, выживет хозяин или нет.

Кобыла у него постепенно превратилась не в животное, а в религию. У нормальных людей боги, капища, обеты. У Гриди — кобыла. Старая, рабочая, не брыкливая, чтобы пахать. Слушал он про неё чаще, чем про Мокошь, Велеса и прочих ответственных за сельское хозяйство лиц.

И, если честно, кобыла звучала надёжнее.

Вьюна я гонял на нож.

Он сперва пытался шутить, потом понял, что дело не в развлечении. После той ночи в проходе до него дошло: ловкость нужна не только для чужих кошелей. Иногда между твоим горлом и чужой рукой стоит ровно одно правильное движение. И если его не выучить, потом уже некому будет рассказывать, что ты честный вор и вообще случайно мимо проходил.

— Ещё раз, — говорил я.

— Да понял я.

— Ты понял. Рука нет.

— У моей руки богатый внутренний мир.

— Вот и выбей из неё дурь.

Он ругался, но делал. Шаг в сторону. Удар снизу по кисти. Плечо наружу. Не хватать лезвие, потому что пальцы потом обратно не пришивают. Да и некому, если честно. Местные лекари и зуб-то выдирали с таким видом, будто спорят с судьбой, а уж пальцы...

Сначала выходило криво. Потом лучше. Когда Вьюн впервые выбил нож у Борза так, что тот улетел в снег, он посмотрел на меня с гордостью, которую тут же попытался спрятать.

Не вышло.

— Ну? — спросил он. — Теперь я страшный человек?

— Пока неприятный.

— Для начала сойдёт.

С мечом всё было наоборот. Там неприятным человеком был Рябой.

— Ты опять держишь его как длинный нож, — сказал он, выбив у меня клинок в третий раз подряд.

Меч звякнул о мерзлую землю. Меч, надо сказать, вообще часто лежал на земле во время наших занятий. Если бы железо умело обижаться, оно бы давно запросилось к другому хозяину.

— А он не длинный нож?

— Для тебя пока палка с железным краем. И то палка на тебя жалуется. Ноги раньше руки. Плечо не вперёд бросай, а вместе с телом. Ещё.

Рябой показывал без лишней красоты. Шаг. Поворот бедра. Клинок идёт не сам, его ведёт весь человек. В те минуты, когда тело Святослава вспоминало быстрее моей головы, получалось почти прилично. Стоило мне начать думать — всё разваливалось.

Рябой это заметил.

— Голова у тебя умная, — сказал он. — Вот ею и мешаешь.

Хороший совет. Очень полезный. Жаль, нельзя было снять голову и положить рядом, пока руки учатся.

С луком было ещё хуже.

Стрела летела куда угодно, только не в цель. Если цель стояла достаточно близко и не проявляла инициативы, шанс всё равно оставался небольшой. Вьюн после третьего моего промаха не выдержал:

— Нечай, тебе бы лук побольше. Не попадёшь стрелой — самим луком добьёшь. Так надёжнее.

Я посмотрел на него.

Он вздрогнул. Едва заметно. Другой бы не увидел. Я увидел.

Плохо.

Не хотел я, чтобы он до конца жизни дёргался от моего взгляда. Мне нужен был вор, боец, наглая морда и человек, который может пролезть туда, куда меня не пустят. Запуганный свидетель мне был нужен меньше. С запуганными вообще беда: сначала они молчат, потом пьют, потом рассказывают всё первому, кто дал им почувствовать себя живыми.

— Дай свой, — сказал я.

Вьюн осторожно протянул лук.

Я вложил стрелу, натянул, прицелился и промазал ещё хуже.

Рябой хмыкнул.

Вьюн зажал рот ладонью. Не помогло. Фыркнул.

— Живой, — сказал я.

Он понял не сразу. Потом понял. Улыбнулся уже без прежней белизны в глазах.

— Это ты сейчас великодушный?

— Это я плохо стреляю. Не путай.

Кроме строя, я добавил то, что Косарь сначала назвал городской дурью.

Люди бегали до оврага и обратно. Висели на балке, пока пальцы не разжимались сами. Поднимались из грязи со щитом и копьём, не бросая ни того ни другого. Держали древко на вытянутых руках. Таскали брёвна. Боролись парами. Учились падать так, чтобы не выбить дух и не оставить шею под чужим сапогом.

Пользы — много. Радости — никакой. Именно поэтому работало.

Через три дня Косарь сам поставил Сивака следить, чтобы никто не срезал круг у оврага.

Через пять дней пришёл Берест.

Постоял у ворот, посмотрел, как Малой блюёт после бега, как Гридя опять встаёт из грязи со щитом, как Вьюн висит на балке и матерится уже одними глазами. Ничего не сказал. Ушёл.

На следующий день так начали гонять ещё два десятка.

Вьюн сообщил, что теперь нас полюбят.

— Особенно те, кто раньше спокойно жирел, — сказал он, лежа лицом в мокрой земле после бега. — Любовь будет крепкая. Ножами в спину.

Гридя, тяжело дыша, ответил:

— Зато живее будем.

Вьюн повернул к нему голову.

— Это ты сам придумал или кобыла подсказала?

— Кобыла умная будет.

Вот тут спорить было нечем.

Про коней я думал всё чаще.

В этом мире конь был не роскошью, а способом не сдохнуть. Как меч. Как щит. Как здоровая спина. Пеший человек всегда опаздывает. К бою. К бегству. К добыче. К своим, которых надо вытащить, пока их не разобрали на части.

По вечерам я ходил к конюшне.

Конюх Митяй дал мне старого серого мерина и сразу предупредил:

— Этот не сбросит. Ленивый.

Мерин посмотрел на меня одним глазом и вздохнул так, будто ему опять выдали ученика по разнарядке. Не самого умного. Но, может, не смертельного.

Я сел плохо. Слишком тяжело, повод взял слишком крепко.

Митяй сплюнул щепку.

— Рот ему не выдёргивай. Повод не верёвка у колодца.

Меня будто по затылку ударили.

Когда-то мальчишка Нечай говорил почти то же.

Не рви рот, дядь.

Я ослабил пальцы.

На второй день пришёл Гридя. Сказал, что просто посмотреть. Естественно. Все так говорят, когда хотят залезть в беду и заранее стесняются.

Через полчаса он уже сидел на маленьком лохматом коньке, который пытался укусить его за сапог и делал вид, что умирает от тяжёлой судьбы.

— Я думал, лошади проще, — сказал Гридя.

Митяй хмыкнул.

— Это ты с коровой спутал.

На третий день пришёл Вьюн.

— Я только посмотреть.

— Садись.

— Я человек ножной. У меня ноги для бега, руки для честного ремесла, голова для красоты.

Митяй дал ему гнедую кобылу.

Вьюн посмотрел на неё. Она посмотрела на Вьюна. Оба друг другу не поверили.

— Договоримся, — сказал он. — Ты меня не роняешь, я тебя не обзываю.

Кобыла наступила ему на ногу.

Вьюн зашипел, но не закричал.

— Хорошо. Начали честно.

Дальше он держался лучше, чем я ожидал. Не умел — врал телом. Делал вид, что спокоен, пока кобыла сама не начинала сомневаться.

Рябой пару раз приходил смотреть.

— Если вас троих посадить на коней в бой, враг умрёт от жалости.

— Зато без потерь, — сказал Вьюн.

Гридя гладил своего злого конька по шее и выглядел почти счастливым.

— Кобыла всё равно лучше будет, — сказал он.

И сказал так, что я промолчал.

Не надо смеяться над человеком, у которого вся будущая жизнь помещается в одну старую рабочую кобылу. Особенно если ты уже видел, как легко такую жизнь протыкает стрела.

Первую вылазку дали на рассвете.

Плохие новости вообще любят приходить до завтрака. Видимо, чтобы человек не успел наесться и потом не перевёл добро на землю.

За рекой грабили деревню.

Не морановичи. Обычная человеческая падаль. Та самая, которая появляется в любой войне быстрее вшей: вчера пахал, сегодня режет соседа, завтра рассказывает, что жизнь заставила. Несколько разбойников, беглые холопы, мужики из разорённых деревень, один бывший ратник с кривым шрамом через нос. В общем, полный набор для маленького местного ада.

Берест вывел пять десятков.

Пешие пошли через поле. Конные — стороной, чтобы закрыть дорогу к лесу. Деревня дымила печами, не пожаром. Значит, мы успевали. Редкая приятная новость. Даже подозрительно.

Леший увязался за нами ещё от Мерова.

Я заметил его не сразу. Сначала ворона летела слишком низко и слишком долго. Потом у старой межи мелькнула шуба. Потом из придорожных кустов донеслось тихое:

— Леший далеко. Леший никому не мешает.

— Возвращайся, — сказал я, не поворачивая головы.

— Долг ходит. Ноги у долга кривые, но быстрые.

— Мне не нужна нянька.

— Нянька детей моет. Леший долги считает.

Косарь посмотрел на меня.

— Опять с собой?

— С погодой.

— Погода дурная.

— Другой не выдали.

В бою Леший не пригодился.

Разбойники дрались плохо, но отчаянно. Плохая драка часто опаснее хорошей. Хороший боец хотя бы понимает, что делает. Дурак с топором просто машет, и если тебе не повезло, именно этот идиот попадает туда, куда мастер не стал бы даже бить.

У одного вместо щита была дверца от сундука. Другой бросился на Рябого с топором, замахнулся так широко, что открыл весь бок. Рябой убил его почти устало. Как человек, которому надоело объяснять.

Наш десяток встал ровно.

Не красиво. Не как на учении. На учении вообще всё обман. Там никто не пытается проткнуть тебе живот. Но ровно.

Гридя не пятился. Вьюн не полез вперёд раньше времени. Малой хотел выскочить, я ударил его плечом, и он вернулся в ряд. Косарь орал мало. Не потому что стал добрее. Просто люди начали слышать раньше крика.

Я убил двоих.

Первый был совсем молодой, с ржавым ножом и глазами человека, который уже понял, что выбрал не ту сторону, но ещё надеялся, что поздно не окончательно. Поздно оказалось окончательно. Я ударил копьём под грудину. Быстро, без красоты.

Второй тянул девку из-под забора за волосы. Я не стал звать. Просто подошёл и ударил мечом по шее. Клинок пошёл плохо, застрял в кости, пришлось выдёргивать ногой.

Вот и вся героика.

После боя метка стала тяжелее так, будто я убивал не двоих.

Я стоял у плетня и смотрел, как считают тела.

Тридцать девять мёртвых.

Почти все — не от моей руки. Но что-то из их смерти легло в меру. Не целиком. Не ровно. Будто знак под кожей собирал не кровь, а причастность. Мой ряд стоял. Мои решения удержали людей. Этот бой прошёл рядом со мной. Смерть нашла дорогу к знаку и без личного приглашения.

От этого стало не легче.

Стало удобнее.

А удобство в таких вещах — хуже боли. Боль хотя бы честная. Удобство начинает шептать, что всё нормально.

Наш десяток снова вернулся без потерь.

В других потеряли троих. Раненых было больше. Косарь молчал, но люди смотрели. Опять все живы у Косаря. Опять удача. Опять рядом Нечай.

Из пленных десятерых взяли в отряд.

Не хороших людей. Хорошие либо дома сидят, либо уже в земле. Взяли годных к переделке: у кого руки знали землю, у кого оружие, у кого страх ещё не до конца выел мозги. Остальных повесили за деревней. Быстро. Без красивых слов. Красивые слова обычно начинаются там, где кто-то хочет не смотреть на верёвку.

Косарь вечером пошёл к Бересту.

Вернулся злой.

— Не дал? — спросил я.

— Чего не дал?

— Десяток.

Он посмотрел на меня так, будто выбирал, не приложить ли для порядка.

— Не строй из себя невинную девку. Знаешь, о чём говорю. Я сказал, что ты готов. Не к хорошему десятку. К зелёным. К тем, кого надо бить, учить и держать за шкирку. Берест сказал — рано.

— Он прав.

— Отчасти.

Для Косаря это почти признание. У него “отчасти” значило примерно “не заставляй меня соглашаться полностью, а то укушу”.

— Ты людей тянешь, — сказал он. — Даже когда не хочешь. Особенно когда не хочешь. В моём десятке это уже мешает.

— Десятник ты.

— Пока они помнят.

Он ушёл, не дав мне ответить.

Вторая вылазка случилась через полторы недели.

На этот раз среди врагов были морановичи.

Не княжичи. Не волхвы. Не те, от кого темнеет снег и мёртвые идут на живых. Просто часть шайки носила их знаки, говорила их словами и убивала с их привычной деловитостью. К ним прибились местные падальщики. Этим вообще всё равно, под чьим именем резать. Лишь бы потом сапоги снять.

Леший снова шёл за нами.

То ворона, то собака, то старый пень там, где его утром не было. Иногда я чувствовал взгляд между лопаток и начинал злиться. Вообще приятно, когда за тобой присматривают. Особенно если присматривает лесной псих с ножом, могильной землёй и привычкой собирать головы.

— Ты так каждый раз будешь? — спросил я у кустов на привале.

Из кустов ответили:

— Пока долг не закроется.

— Сегодня закрой.

— Сегодня Нечай не падает, не тонет, не горит. Скучный Нечай. Леший скучает.

— Могу попросить Косаря тебя прибить.

— Косарь леса не видит. Только палку.

Вьюн услышал последние слова и осторожно отодвинулся от кустов.

— Я ничего не слышал.

— Умнеешь.

— От страха многие умнеют. Ненадолго.

Шайку мы догнали у оврага.

Бой был тяжелее первого. Эти умели ставить заслон, отходить, бросать дротики в тех, кто слишком рано вырывался. Один из наших конных получил копьё в живот. В другом десятке убили молодого, который ещё вчера хвастался, что первая кровь делает из человека волка.

Волком он не стал.

Просто упал лицом в землю и захлебнулся.

Наш ряд качнулся, но не сломался.

Я чувствовал метку всё время.

Она пульсировала, как больной зуб. Когда рядом падал враг, становилось легче. Когда кричал свой — боль в груди становилась острее. Я уже не знал, сколько могу вернуть, если придётся. На удар сердца. На шаг. На один вдох.

Не знал — и это бесило.

После боя Леший вынырнул из-за мёртвой ольхи. На рукаве у него была свежая кровь. Не его. В руке он держал чужое ухо, посмотрел на него, будто сам удивился, и бросил в снег.

— Леший мог помочь.

— Почему не помог?

— Нечай не умирал.

— Отряд умирал.

— Отряд лешему не должен.

— А я должен смотреть, как ты ждёшь, пока меня кто-нибудь прижмёт?

— Да.

Он сказал это так спокойно, что ответить красиво не получилось. Некрасиво тоже.

Ни волхвов, ни крови Мораны опять не оказалось. Только люди. Плохие, голодные, злые, чужие, местные, пришлые. После смерти все пахли одинаково.

Метка требовала ещё.

Не словами. Телом.

Как жажда.

Третья вылазка пришла через четыре дня.

Весть принесли из деревни за каменным проходом. Там снова грабили. По словам беглецов — мелкая шайка. Пятнадцать, может двадцать человек. Ну да. Война вообще любит начинаться с “там всего ничего”.

Берест вывел шесть десятков.

Быстро ударить, забрать живых, главных повесить, остальных — по обстоятельствам. “По обстоятельствам” обычно значило: если руки полезные — в отряд, если лицо плохое — на верёвку, если очень повезёт — получишь и то и другое, но в обратном порядке.

Леший появился уже у городских ворот.

На этот раз не прятался. Шёл в стороне, по канаве, сутулый, в чужой шубе, с палкой через плечо. Стражники на него даже не посмотрели. В Мерове таких хватало: грязных, полубезумных, никому не нужных. Удобный облик. Люди вообще редко смотрят на тех, кого заранее решили не считать людьми.

— Вернись, — сказал я.

— Нет.

— Ты мешаешь.

— Леший рядом идёт, не в сапогах у тебя.

— Если Берест заметит...

— Берест видит людей. Леший не человек.

— Это точно.

Он оскалился.

— Нечай злой. Хорошо. Злой не спит. Злого труднее съесть.

Дорога к деревне шла между низких скал.

Не горы. Просто старый каменный разлом, где тропа протискивалась между серыми стенами. Слева скат, справа осыпь, впереди поворот. Снег лежал пятнами. Ветер вылизал камни до чёрной сырости. Место неприятное.

Но неприятных мест на дорогах много. Если у каждого становиться, крестьяне сами успеют умереть от старости, пока дружина думает.

Я смотрел по сторонам.

Ничего.

Птиц не было. Это могло что-то значить. Или не значить ничего. Следы на дороге были затоптаны. Ветер тащил мелкий снег вдоль камня. Первый десяток уже втягивался в проход.

Косарь шёл рядом.

— Щиты ближе, — бросил он. — Не растягиваться.

Гридя шёл слева от меня. Живой, потный, сосредоточенный. Поправил ремень щита, переставил копьё, проверил, не отстал ли Ломоть. Всё правильно. Прямо хоть хвали, если бы похвала не портила людей почти так же быстро, как пиво.

Я почему-то посмотрел на его шею.

Чистая.

Без стрелы.

Первые камни упали сверху.

Не огромные. С кулак, с два. Но камню, падающему сверху, не обязательно быть большим. Ему достаточно быть камнем, а голове — головой.

Один ударил по шлему бойца из переднего десятка.

Звук получился короткий, мокрый, неправильный.

Человек рухнул сразу. Колени подогнулись, копьё ушло в сторону и зацепило соседа. Тот повернулся, не понимая, что случилось, и в этот миг свистнули стрелы.

Они не летели красиво.

В песнях стрелы свистят благородно. В жизни они просто появляются. Из камня, из щели, из куста, из места, куда ты только что не посмотрел. Короткая деревянная дрянь с железом на конце, и вот человек уже не спорит с десятником, не хочет пива, не мечтает о бабе, а хрипит и держится за то место, где у него раньше было будущее.

Одна вошла бойцу под подбородок. Он не закричал. Только захрипел, захлёбываясь. Другая попала в щёку, выбила зубы и прошла дальше. Раненый заорал так, что у меня свело живот.

— Сверху! — крикнул кто-то.

Поздно.

Дротики пошли справа.

Один пробил щит Малого и застрял в дереве в ладони от его глаза. Малой замер, глядя на наконечник.

Я ударил его плечом.

— Щит выше!

Он поднял.

Ряд сжался.

Слишком сильно.

Люди начали мешать друг другу. Копья цеплялись за камни. Щит закрывал голову, но открывал бок. Бок закрывали — прилетало сверху. Кто-то поскользнулся на крови первого убитого, потянул за собой соседа. На них тут же упал ещё один камень — прямо в открытое лицо.

Кровь и зубы брызнули на снег.

Косарь орал, пытаясь развернуть десяток щитами вверх и к правому склону одновременно.

Это было невозможно.

Щит не может закрыть всё. Человек не может смотреть в три стороны. Ряд не может стоять ровно, когда его давят сверху, справа, спереди и сзади.

Потому что сзади тоже закричали.

Значит, закрыли.

Не шайка. Не деревенские падальщики. Засада.

Хорошая.

Продуманная.

За поворотом ударили люди с копьями. Не в лоб сразу — умные, гады. Короткими выпадами, заставляя нас пятиться под камни. С правого склона полезли другие, с ножами и топорами. Не торопились. Им и не надо было. Мы уже стояли внизу, как мясо в корыте.

Передний десяток ломался.

Один боец упал на колени, прижимая руками живот. Кишки вылезли между пальцами, серые, скользкие, сразу испачканные землёй. Он пытался затолкать их обратно и всё повторял:

— Мать... мать... мать...

Никто не мог ему помочь.

Другой, совсем молодой, получил камнем по плечу. Кость вышла наружу белым осколком. Он бросил щит и начал пятиться. Тут же стрела вошла ему в открытый рот.

Вьюн был справа от меня.

Лицо у него стало пустым. Не шутливым, не испуганным — пустым. Хороший признак. Плохой тоже. Значит, человек уже понял: это не драка, из которой можно выболтаться. Это место, где нас будут резать, пока не надоест.

Гридя держался.

Он поднял щит над головой, как я учил. Ноги поставил широко. Не пятился. На щит сыпались мелкие камни. Один разбил край, другой ударил по ободу и отскочил ему в скулу. Кровь потекла по лицу, но Гридя даже не ругнулся.

Я успел подумать: молодец.

Стрела пришла сбоку.

Не сверху.

Не из тех, что мы видели.

Из-за чёрного камня почти на уровне груди. Короткая, тяжёлая, с широким наконечником.

Она прошла под краем щита и вошла Гриде в шею.

Он удивился.

Вот что было хуже всего.

Не крикнул. Не упал сразу. Просто повернул ко мне лицо. Глаза большие, обиженные. Как у человека, которого обманули с платой. Мол, как же так, дядь, я ведь всё правильно сделал.

Он поднял руку к древку стрелы.

Кровь пошла толчками. Тёмная. Сразу много.

— Не трогай! — крикнул я.

Он не услышал. Или услышал, но тело уже решило само.

Гридя сел на снег.

Копьё выпало из руки.

Вьюн что-то заорал. Косарь обернулся. Над нами снова посыпались камни. Один ударил Ломотя в плечо, тот рухнул на колено, но щит удержал.

Я бросился к Гриде.

Он лежал на боку. Рот открывался. Кровь шла по подбородку, по вороту, под шлем. Он пытался вдохнуть, но вместо воздуха из горла выходил мокрый свист.

Кобыла, подумал я.

Старая рабочая кобыла. Земля. Весна. Он ведь уже почти поверил, что успеет.

Метка под рубахой взвыла.

Не звуком.

Болью.

Я схватил Гридю за ворот, будто мог удержать его рукой. Тупость, конечно. Руками смерть не держат. Руками вообще мало что держат, когда время уже прошло.

Вернуть.

Не на миг.

Не на шаг.

Дальше.

До того места, где мы ещё не вошли в каменный проход.

Метка сопротивлялась.

Раньше откат был рывком: схватил край времени, дёрнул, упал, выжил. Теперь край был далеко. Почти час. Целый кусок дороги, разговоров, шагов, дыхания, чужих мыслей, снега под ногами. Я тянул не ткань. Мокрую шкуру, придавленную камнями.

Боль пошла под рёбра, в сердце, в горло, в зубы.

Перед глазами всё стало белым.

Потом красным.

Я почувствовал, как что-то лопается в глазах. Как из носа идёт горячее. Как сердце сбивается и на несколько ударов забывает, что оно вообще нанималось на эту работу.

Ещё.

Пока Гридя жив.

Ещё.

Пока стрела ещё лежит в чужой руке.

Ещё.

Мир сорвался.

Я шёл по дороге перед каменным проходом.

До засады оставался почти час.

Гридя был жив.

Шёл слева, поправлял ремень щита и что-то тихо говорил Ломотю. На шее у него не было стрелы.

Я сделал шаг и специально зацепился ногой за камень.

Это было последнее, что я успел придумать. Не гениальный план, согласен. Но когда у тебя внутри только что вывернули время наизнанку, падай на камень — уже стратегия.

Упал тяжело.

Лбом и плечом в мерзлую землю у обочины. Камень ударил над бровью так, что в глазах вспыхнуло. Настоящая боль смешалась с той, что уже рвала изнутри. Из носа хлынула кровь. Желчь поднялась к горлу. Я застонал. Тут притворяться не пришлось.

— Нечай! — Косарь оказался рядом первым. — Ты что, слепой?

Я попытался подняться и рухнул обратно.

Хорошо.

Пусть выглядит как падение.

Пусть думают: ударился головой. Плохо стало. Ноги подкосились. Человек после ночи, после боёв, после муштры. Такое бывает. Люди ломаются. Иногда даже без колдовства. Удобная вещь — обычная человеческая слабость. Ею можно прикрыть почти что угодно.

Я повернул голову и увидел Лешего.

Он стоял на краю дороги, где его до этого не было.

Лицо у него стало не дурным, не пляшущим. Пустым. Один глаз косил, второй смотрел прямо на меня.

Почувствовал.

Понял.

Я выдавил одно слово:

— Засада.

Косарь наклонился ниже.

— Что?

Я смотрел не на него.

На Лешего.

— Засада, — повторил я тише.

Леший дёрнулся, как собака, которой дали понюхать кровь. Потом резко повернул голову к каменному проходу.

Он увидел то, чего ещё не было.

Или почуял след того, что я протащил назад на себе.

— Где? — спросил он.

— Проход, — прошептал я. — Камни сверху. Стрелы справа. За поворотом. Сзади отрежут.

Косарь схватил меня за плечо.

— Ты с кем говоришь?

Леший уже шёл к Бересту.

Не бежал. И от этого выглядел страшнее. Грязный старик в чужой шубе, которого минуту назад можно было принять за приблудного безумца, вдруг шёл прямо через строй к сотнику. Люди хотели его оттолкнуть, но почему-то отступали сами.

Берест повернулся к шуму.

— Убрать его.

Леший поднял палку и ткнул в сторону прохода.

— Там зубы.

Берест моргнул.

— Что?

— Засада. Камни сверху. Стрелы справа. Люди за поворотом. Сзади закроют. Пойдёте — мясо вниз, вороны вверх.

Берест посмотрел на Косаря.

Косарь ещё держал меня за плечо. На руке у него была моя кровь.

— Нечай упал, — сказал он. — Головой о камень. Несёт то же.

Берест перевёл взгляд на меня.

Я лежал в грязном снегу, кровь текла из носа и с рассечённой брови. В глазах, наверное, тоже было красное. Прекрасно. Чем хуже выгляжу, тем меньше вопросов про меру.

— Откуда знаете? — спросил Берест.

Леший оскалился.

— Лес сказал.

— Здесь камень.

— Камень старше леса. Тоже умеет.

Один из десятников выругался.

— Сотник, это бред. Пошлём двух разведчиков по краю и всё.

Леший резко повернулся к нему.

— Пошлёшь — спугнёшь. Они не полезут в зубы, если узнают, что зубы видят. Разбегутся по скалам. Потом ночью придут в деревню, где дети мягче щитов.

Берест молчал.

Он не верил Лешему. Нормальный человек не должен верить грязному безумцу, который говорит с камнем. Но Берест был сотником, а не нормальным человеком. Ему платили не за веру. Ему платили за то, чтобы вечером живых осталось больше, чем утром.

— Сколько? — спросил он.

Леший посмотрел на меня.

Я прикрыл глаза. Вспоминать было больно. Но я видел.

— Много, — сказал Леший, будто повторяя за мной без слов. — Больше сорока. Наверху двенадцать... нет, пятнадцать. За поворотом два десятка. Сзади маленькие, восемь. Главные сверху. Ждут, пока щиты поднимут над головами.

Берест посмотрел на проход.

Потом на меня.

Потом снова на Лешего.

— Если врёшь, — сказал он, — я тебя повешу за ноги и буду жечь снизу.

Леший улыбнулся.

— Леший дым любит.

— Конных назад и влево, — резко приказал Берест. — Пешие делятся. Третий десяток остаётся на дороге и делает вид, что чинит ремни. Без шума. Косарь, Рябой — со мной. Нечая потом к лекарю. Сейчас пусть не мешает.

— Я могу идти, — сказал я.

Слова вышли так, будто их жевали до меня.

Косарь посмотрел сверху вниз.

— Ты можешь лежать и не сдохнуть. Это пока вся твоя служба.

Рябой присел рядом.

— Ударился он славно, сотник. Башкой, похоже, думать пытался.

Берест уже не слушал.

Отряд начал разворачиваться.

Не быстро. Без крика. Десятники передавали приказы коротко. Люди делали вид, что поправляют ремни, меняют порядок, отходят к обочине. Часть осталась шуметь у дороги, будто спорят из-за сбруи и сломанного ремня. Остальные уходили влево, туда, где скала ниже и где можно подняться наверх в обход.

Леший задержался у меня.

Наклонился так низко, что борода почти коснулась моей щеки.

— Далеко тянул.

— Ударился, — прошептал я.

— Леший не слепой.

— Тогда молчи.

Он понюхал воздух возле моей груди.

— Пусто стало. Горелое.

— Засчитаешь?

— Что?

— Спас. Ты предупредил сотника. Отряд жив. Я жив. Долг закрыт.

Леший посмотрел на меня старо и ясно. Без кривляния. А это у него было самое неприятное.

— Нет.

— Почему?

— Нечай сам себя рвал. Леший только сказал. Это не спасение Нечая. Это Нечай спас всех и хочет украсть у лешего счёт.

— Ты же предупредил.

— Потому что Нечай принёс назад смерть. Леший почуял. Леший сказал. Долг не закрыт.

— Кривой у тебя счёт.

— Зато честный.

Он выпрямился и ушёл за Берестом.

Я остался у дороги.

Вьюн сел рядом, будто случайно. В руках у него была фляга.

— Пей.

— Не хочу.

— Я тоже много чего не хочу. Например, знать половину того, что знаю.

Он поднёс флягу к моим губам. Вода была холодная, с привкусом кожи. Меня чуть не вырвало, но стало легче.

— Ты видел? — спросил он тихо.

— Что?

— То, что будет.

Я закрыл глаза.

— Я ударился головой.

— Конечно. А грязный дед унюхал засаду у камня. А я больше не пью, потому что полюбил трезвую жизнь.

— Умнеешь.

— От страха. Я говорил.

Он помолчал.

— Гридя?

Я открыл глаза.

Гридя стоял дальше у дороги. Живой. Держал щит. Смотрел в сторону прохода и ничего не понимал.

— Жив, — сказал я.

Вьюн проследил за моим взглядом.

— Был не жив?

Я молчал.

Вьюн побледнел.

— Понял. Не спрашивал.

Бой наверху начался не сразу.

Сначала где-то над проходом вскрикнула птица. Потом человек. Потом посыпались камни — но уже не вниз, на наши головы, а в сторону. Бесполезно. Торопливо. Засада поняла, что её режут сзади.

Крики пошли один за другим.

Не боевой рёв. Растерянные, злые, испуганные крики людей, которые только что держали чужую смерть в ладони, а теперь почувствовали нож между лопаток. Копья били сверху вниз. Щиты в тесноте стали мешать им самим. Лучники, страшные из укрытия, вблизи оказались людьми с короткими ножами и плохими сапогами.

Снизу я видел немного.

На правом склоне один из засадников сорвался, покатился по осыпи, цеплялся пальцами за камни, оставляя на них кровь. Внизу ударился о выступ и затих. Другой пытался спуститься сам, но сзади его достал кто-то из наших, и он полетел лицом вперёд прямо на те камни, которые готовил для нас.

Очень поучительно.

Не то чтобы он успел оценить.

Конные закрыли дальний отход.

Тех, кто побежал за поворот, встретили там.

Долго это не длилось.

Без своей ловушки они были просто шайкой. Большой, злой, с хорошим местом, но всё равно шайкой. Когда место отняли, они посыпались.

Потери у нас всё равно были.

Один ранен камнем. Двоим достались ножи в схватке наверху. Одному дротик пробил икру, потому что не все засадники растерялись сразу. Но никто не умер.

Гридя был жив.

Это было главным.

Когда Берест вернулся, лицо у него было серое от злости.

Не на нас. На то, что он только что увидел. Засада оказалась именно там, где сказал Леший. Камни были сложены заранее. Стрелы разложены в расщелинах. За поворотом сидели люди с копьями. Сзади, в кустах, нашли восьмерых, которые должны были закрыть выход.

Берест подошёл ко мне.

Я сидел, прислонившись к камню. На лбу запеклась кровь. Нос опух. Голова действительно болела — тут я уже ничего не играл. Очень удобно, когда ложь совпадает с частью правды. Меньше надо стараться.

— Сильно ударился? — спросил Берест.

— Достаточно, чтобы стать умнее.

— Не заметно.

Он посмотрел на Лешего, который стоял в стороне и ковырял палкой снег.

— Кто он тебе?

— Грязный дед.

— Это я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Берест не улыбнулся.

— Он сказал то, что спасло отряд.

— Значит, грязный, но полезный.

— У тебя все полезные люди случайно оказываются рядом.

— В такие времена бесполезные долго не ходят.

Он задержал взгляд на мне ещё на миг. Не как после сулицы. Не как на колдуна. Скорее как на человека, возле которого слишком часто скапливаются неприятные совпадения.

Потом ушёл к десятникам.

Вот и хорошо.

Пусть думает про Лешего. Про грязного деда. Про лес, камень и всякую старую дрянь. Мне лишнее внимание было ни к чему. Внимание начальства вообще редко бывает полезным. Даже когда начальство хорошее. Особенно когда хорошее: плохое хотя бы понятно, чего хочет.

На обратной дороге люди смотрели иначе.

Не все. Не открыто. Кто-то решил, что нас спас грязный старик, которому лес нашептал про засаду. Кто-то считал, что Берест просто оказался осторожен. Кто-то вообще ничего не понял и поэтому был счастливее остальных.

Но те, кто был рядом, запомнили детали.

Я упал.

Сказал одно слово.

Леший пошёл к сотнику.

Через час мы резали тех, кто должен был резать нас.

Малой всё время трогал щит в том месте, куда в другой мере вошёл дротик. Гридя пару раз щупал шею, сам не понимая зачем. Вьюн молчал так старательно, что становилось ясно: внутри у него целая ярмарка вопросов, и все торговцы орут одновременно.

А когда на дороге кто-то не понимал, что делать, взгляд опять шёл ко мне.

Я каждый раз переводил его к Косарю.

Не всегда помогало.

Вечером, уже в Мерове, Косарь позвал меня за сарай.

— Ты тянешь людей к себе, — сказал он без вступления.

У Косаря вообще была хорошая привычка: не мазать мёдом то, что собирается сунуть тебе под рёбра.

— Я не зову.

— Знаю. От этого хуже. Если бы звал, я бы дал по зубам, и всем стало бы легче. А так ты спасаешь им шкуры. Люди любят тех, возле кого выживают.

— Десятник ты.

— Пока они помнят.

Он стоял близко, руки на поясе. Злился, но не как завистник. Не из-за похвалы. Косарь боялся за ряд. И правильно боялся. В строю любовь к неправильному человеку может убить быстрее стрелы.

— В бою человек должен слушать один голос, — сказал он. — Если половина ждёт моего приказа, а половина твоего взгляда, ряд ломается. Даже если ты правее меня.

— Я не собираюсь тебя подсиживать.

— Верю.

Это было неожиданно.

Косарь усмехнулся уголком рта.

— Думаешь, я дурной? Если бы собирался, делал бы иначе. Ты наоборот всё время толкаешь их ко мне. Только толкаешь уже руками, которые они считают сильнее моих.

Я помолчал.

— Тогда добейся у Береста нового десятка.

Он прищурился.

— Вот как?

— Зелёных. Пленных. Беглых. Тех, кого не жалко испортить. Ты перестанешь держать рядом человека, который мешает твоему голосу. Я перестану путать твой ряд.

— Хочешь стать десятником?

— Нет.

— Врёшь.

— Не так, как ты думаешь.

Я посмотрел туда, где у казармы Гридя возился с ремнём щита. Живой. Вьюн стоял рядом и что-то объяснял ему руками. Наверное, как отличить честного вора от нечестного, чтобы кобыла не попала в дурную компанию. Малой смеялся. Рябой сидел на бревне и правил нож.

— Десяток — это свои, — сказал я. — Я не хочу новых своих.

Косарь долго молчал.

Потом кивнул.

— Вот теперь не врёшь.

— Но они всё равно будут. С тобой или без тебя. С Берестом или без. Люди уже смотрят. Лучше дать им место, где это не сломает твой ряд.

Косарь отвернулся.

— Поговорю с сотником.

— Он откажет.

— Значит, поговорю так, чтобы отказал не сразу.

Он ушёл.

Я остался у сарая один.

Не совсем один.

Леший сидел на крыше низкой пристройки и болтал ногами. Как он туда залез, я не видел. Впрочем, если начать удивляться каждому способу передвижения Лешего, времени на нормальную жизнь не останется. Хотя нормальная жизнь у меня и так давно закончилась.

— Не закрыт долг, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— Нечай хитрый. Хочет чужим спасением свой счёт закрыть.

— Ты предупредил Береста. Если бы не ты, мы бы пошли в проход.

— Если бы не Нечай, леший бы не почуял.

— Значит, вместе спасли.

— Вместе не считается.

— У тебя правила как у пьяного торгаша.

Леший спрыгнул вниз. Приземлился тяжело, но не поморщился.

— Леший спасёт Нечая, когда смерть возьмёт Нечая за горло. Сегодня Нечай сам взял смерть за хвост, протащил назад и кинул лешему под ноги. Это не долг. Это дурь.

— Полезная дурь.

— Дурь всегда полезная, пока не съела.

Он ушёл, не попрощавшись.

Леонтий появился рядом позже.

— Ты едва не умер, — сказал он.

— Зато Гридя нет.

— И теперь решил, что цена оправдана.

Я приложил ладонь к груди.

Метка была почти пустая.

Не совсем. Где-то на дне ещё оставалось тепло от чужих смертей. Но после почти часового отката знак выгорел. Не болел даже. Пустота была хуже боли. Как яма под рёбрами, куда входит холод.

Если бы засада оказалась дальше на два удара сердца, я бы не дотянул.

Если бы Гридя умер раньше.

Если бы нужно было вернуть не час, а больше.

Я бы лёг рядом с ним.

И всё равно мог не спасти.

— Сегодня Гридя умер, — сказал я. — Не здесь. Не для них. Но я видел. Стрела в шею. Он даже не понял. Просто сел на снег и посмотрел на меня так, будто я могу приказать смерти подождать.

Леонтий молчал.

— Если мера пустая, он умрёт, — продолжил я. — Вьюн умрёт. Косарь получит стрелу в лицо. Малой не успеет поднять щит. Кто-нибудь обязательно упадёт, а я буду стоять рядом и знать, что не могу купить даже одного лишнего мига.

— А если мера полная?

— Тогда есть шанс.

— Чужой смертью.

— Да.

Он закрыл глаза.

— Это страшная дорога.

— Знаю.

— Нет, Всеволод. Пока не знаешь. Ты только сделал первый честный шаг и назвал его необходимостью.

Я хотел ответить.

Не стал.

Потому что он был прав.

И всё равно это ничего не меняло.

Ждать нельзя.

В следующих боях я должен быть там, где смерть приходит чаще всего. Не позади ряда, не сбоку, не рядом с Косарём, поправляя слабых и ловя чужие взгляды.

Впереди.

Пока чужие ещё живы.

Пока их смерть может стать моей мерой.

К концу второго месяца я понял простую вещь: если долго выживать, окружающие начинают считать это умением.

Очень вредная ошибка.

Сначала на тебя просто смотрят. Потом прислушиваются. Потом кто-нибудь обязательно решает, что раз ты вчера не сдох, значит, сегодня можешь объяснить другим, как именно не сдохнуть. А там уже недалеко до настоящей беды — до должности.

Два месяца из моего года прошли грязно.

Не героически, не красиво, не с песнями про славу и верность. Скорее как работа в плохой артели, где вместо зарплаты дают право снова утром встать в строй, а вместо выходного — возможность поспать без сапог.

Мы бегали, дрались, таскали брёвна, учились падать, вставать, держать ряд, держать щит, держать язык за зубами. Последнее, кстати, давалось хуже всего. Особенно Вьюну.

Зато Вьюн почти не пил.

Ну как почти. Он сам говорил — “трезвею стратегически”. То есть если вокруг никого опасного, можно кружку. Если рядом я, Косарь, Берест, волхв, Леший или собственная совесть — лучше воду. Совесть у Вьюна встречалась редко, но он предусмотрительно боялся и её.

Гридя копил на кобылу.

Уже не просто говорил. Считал. Прятал деньги в трёх местах, два из которых Вьюн нашёл на спор с самим собой, но не тронул. Вьюн называл это величайшим проявлением дружбы. Гридя называл это поводом не получить по голове. Оба были правы.

Рябой продолжал учить меня мечу.

По его лицу выходило, что я медленно порчу хорошее железо, но иногда уже делаю это не совсем безнадёжно.

Косарь оставался десятником.

Вот именно — оставался.

Он всё ещё держал нас голосом, сапогом и тем особенным взглядом, от которого даже Вьюн начинал вспоминать устав, хотя никакого устава в письменном виде, слава местной безграмотности, не существовало. Косарь был хорошим десятником. Неприятным, жёстким, злым, но хорошим. Если человек в строю тупил, Косарь бил. Если человек боялся, Косарь бил правильнее. Если человек стоял как надо, Косарь мог пройти мимо и не сказать ничего.

Для Косаря это почти объятие.

Я помогал.

Сначала потому что он велел. Потом потому что люди сами начали ждать. Потом потому что не помогать стало опаснее. Десяток привыкал, что Косарь орёт, а я объясняю, куда поставить ногу, как закрыть щель, почему геройство с ножом в руке заканчивается обычно ямой и чужими сапогами на твоих ногах.

Люди в отряде начали называть нас удачливыми.

Не вслух при Косаре, конечно. При Косаре вообще меньше говорили. Но за спиной — да. Удачливый десяток. Десяток, который возвращается. Десяток, возле которого смерть будто промахивается.

Чушь.

Смерть не промахивается. Она просто иногда берёт позже, зато с процентами.

Берест это тоже понимал. Поэтому нас всё чаще ставили туда, где “нужны крепкие”. Очень удобная формулировка. Переводится примерно как: “там будет плохо, но вы уже доказали, что плохо умеете терпеть”.

А я всё чаще оказывался впереди.

Сначала случайно. Потом потому что надо. Потом потому что метка под рубахой после прошлой засады стала слишком пустой, и я не мог забыть Гридю с той стрелой в шее. Не здешнего, живого, упрямого, копящего на кобылу. Другого. Из откатанного времени. Того, который сел в снег, удивился и попытался понять, почему всё сделал правильно, а всё равно умер.

Люди решили, что Нечай храбрый.

Ошибка понятная.

Люди вообще любят путать храбрость с бухгалтерией.

Весть пришла ночью.

Не крестьяне прибежали к наёмникам с воплем “спасите”. Так бывает только в сказках, где добрые молодцы сами решают, кого сегодня защищать. Наёмник защищает не того, кто громче плачет, а того, кто заранее договорился и платит. В нашем случае договорился город. Точнее — Борята, сидевший в Мерове как и.о. князя, хотя, конечно, таких слов здесь никто не знал. И хорошо. Чем меньше умных слов, тем труднее спрятать за ними глупость.

Берест имел ряд с городом.

Город давал серебро, харч, место, право брать добычу по установленной доле и приказ идти туда, куда город считает нужным. Берест за это давал вооружённых людей, которые не разбегаются при первом крике. Простой обмен. Очень честный. Если не считать того, что платят обычно одни, а умирают другие.

Разъезд вернулся к северным воротам перед рассветом.

Двое конных из городской сторожи. Один держался в седле так, будто его к нему привязали. Плечо разрублено, рукав чёрный от крови. Второй вёз на крупе мальчишку лет двенадцати. Мальчишка был босой, в одной рубахе, с синими ногами и лицом человека, который уже разучился плакать.

Третья лошадь пришла без всадника.

Это всегда плохой знак. Лошадь без всадника вообще умеет говорить лучше многих людей.

Сначала их взяла воротная стража. Потом подняли городского старшего. Потом старший побежал к Боряте. Потом, уже через людей Боряты, разбудили Береста.

Вот так ходит война.

Не по прямой. Через ворота, печати, старших, ругань, недоверие, проверку, второй доклад и только потом — к тем, кто будет таскать чужие кишки на сапогах.

Нас подняли, когда небо только начинало сереть.

Берест говорил с вестовым во дворе. Мы стояли рядом, делали вид, что просто ждём, а сами слушали. Все слушали. Даже те, кто потом обязательно скажет, что ничего не слышал, потому что не его дело.

— Дым у старой лесной дороги, — докладывал вестовой. — Три двора точно взяты. У Гнилого овражка следы саней и много копыт. Людей гонят к лесу. Не уходят быстро.

— Почему? — спросил Берест.

Вестовой сглотнул.

— То ли добычи много. То ли ждут.

Берест посмотрел на мальчишку.

Тот сидел на земле, завернутый в чей-то плащ, и дрожал всем телом. Не от холода уже. От холода дрожат иначе.

— Видел сколько?

Мальчишка шевельнул губами.

Ничего не вышло.

Косарь присел перед ним.

— Эй. Парень. Сколько?

Мальчишка посмотрел на него, потом на нас.

— Много.

Очень полезный ответ. Настоящая разведка всегда так начинается: “много”, “страшно”, “они все с ножами” и “я не знаю”.

Берест не стал давить. Значит, умел.

— Морановы знаки видел?

Мальчишка кивнул.

— Волхва?

Тот снова кивнул. И вдруг заплакал. Без звука. Просто лицо смялось, и слёзы пошли по грязи.

Берест больше не спрашивал.

Через полчаса пришёл короткий приказ от Боряты: городские свои заняты воротами, стеной, поиском лазутчиков и порядком в посадах. Бересту идти по ряду, отбить людей, взять пленных, если выйдет, не дать шайке уйти к лесу.

Вот и вся высокая политика.

Борята подписал. Берест поднял отряд. Мы пошли.

Семь десятков.

Не все, что были у Береста, но достаточно. Двое конных десятков ушли раньше и шире, через старую мельничную дорогу. Один десяток оставили с санями, запасными копьями и лекарем у развилки. Не потому что их берегли как детей, а потому что без тыла, саней, воды, перевязок и запасного древка даже самый храбрый отряд быстро превращается в толпу с хорошими намерениями.

Берест не был дураком.

В отряде вообще дураки долго не командуют. Их или снимают, или хоронят, или сначала хоронят тех, кто им верил, а потом уже снимают. Берест людей считал. Не как добрый отец, конечно. Как хозяин считает хороший инструмент: дорого стоит, долго точить, жалко ломать по глупости.

Наш десяток поставили ближе к левому краю.

— Удачливых опять туда, где грязь по колено, — сказал Вьюн, поправляя ремень.

— Радуйся, — сказал Рябой. — Могли поставить туда, где по горло.

Гридя проверил кошель за пазухой.

— Если я помру, деньги...

— Не помрёшь, — сказал я.

Он посмотрел на меня серьёзно.

— А если всё-таки?

Вьюн вздохнул.

— Тогда я куплю тебе кобылу. Посмертно. Очень красивую. Сам буду на ней ездить и вспоминать тебя добрым словом.

— Не надо тебе мою кобылу.

— Вот видишь, как сразу захотел жить.

Косарь обернулся.

— Хватит кобылить. Нечай, слушай сюда.

Я слушал.

— Длинные в тесноту не тащим, — сказал он. — Между дворами сами себя ими перетыкаем. У кого топор — топор. У кого меч — меч. Короткие копья вперёд только там, где есть место. Вьюн, если полезешь один, я тебя на месте оставлю. Рябой, край твой. Гридя — центр, щит держишь и не думаешь.

— А если надо? — спросил Гридя.

— Не надо.

Хороший приказ. Короткий. Почти философский.

Длинные копья оставили у саней и у тех, кто держал открытую дорогу. Против конницы, против мёртвых, против того, кто идёт строем на тебя издали, длинное древко — вещь полезная. В тесном дворе, где из-за плетня может выскочить мужик с топором, а другой схватит тебя за щит и повиснет всем весом, длинное копьё быстро становится дорогой палкой, за которую враг тащит тебя мордой в грязь.

Очень обидно умереть от собственной правильной подготовки.

Леший, естественно, тоже увязался.

На этот раз никто не делал вид, что его не видит. Его видели. Косарь видел, Рябой видел, Вьюн видел, даже Малой видел и поэтому старался смотреть в другую сторону.

Леший шёл по краю дороги, грязный, сутулый, в чужой шубе, с палкой через плечо. Простой человек. Псих. Колдун. Старик с дурными глазами, который считал себя лешим и иногда делал такое, после чего очень хотелось согласиться и не спорить.

Косарь покосился на него.

— Твой дед опять за нами?

— Не мой.

— Тогда почему идёт за тобой?

— У него вкус плохой.

— Если он в бою под ноги полезет, я его оттащу за бороду.

Леший услышал. Оскалился.

— Бороду тронешь — пальцы забудут, как расти.

Косарь остановился и посмотрел на него так, как смотрят десятники на полезных, но лишних людей.

— Дед, пока ты рядом с нашим строем, ты либо слушаешь, либо лежишь. Понял?

Леший криво наклонил голову.

— Десятник храбрый.

— Десятник занятой. Храбрость потом.

— Леший запомнил.

— Вот и молодец. Нечай, держи своего психа.

— Не мой.

— Все так говорят.

Деревня была даже не деревня.

Три двора вдоль старой лесной дороги, овин, длинный сарай, скотный загон, банька у ручья, два плетня, сад с голыми яблонями и Гнилой овражек слева. Место не для боя, а для того, чтобы в нём спотыкаться, цепляться щитом за жерди, терять строй, ругаться и получать по голове из-за угла.

То есть прекрасное место для засады.

Дым шёл от сарая, но открытого пожара не было. Скотина ревела в загоне. У колодца стояли связанные люди. Две женщины сидели прямо в снегу, прижимая детей. Один старик лежал у плетня лицом вниз. На спине у него отпечатался сапог.

Видимых врагов было немного.

Слишком немного.

Человек двадцать шарили по дворам, тащили мешки, ругались, гнали скотину. Пятеро у колодца держали связанных. У сарая мелькали ещё. Настоящие морановичи держались ближе к дороге в лес, не лезли в дома, не брали добычу сами. Стояли кучнее, оружие при себе, щиты не бросили. Вот их стоило считать. Остальные — шум. Опасный шум, но всё-таки шум.

Берест не полез сразу.

Конных он не бросил в дворы — там бы они только мешали и ломали ноги коням. Они ушли правее, к лесной кромке, чтобы закрыть отход. Один десяток остался у дороги и саней. Два пошли к правому двору, где плетень был ниже. Ещё один — через сад, короткими перебежками, щитами от возможных стрел. Нашему десятку достался проход между длинным сараем и овражком.

Хорошее место.

В плохом смысле.

Если враг полезет к лесу с добычей или попытается ударить во фланг тем, кто чистит дворы, он пойдёт через нас. Проход узкий: троим тесно, двоим нормально, одному страшно. Слева овражек с кустами, справа стена сарая, под ногами грязный снег, солома и навоз.

Косарь осмотрел место и кивнул.

— Здесь стоим. Не гонимся. Не растягиваемся. Кто за щит хватает — пальцы ему в землю. Вьюн, твоя радость.

— Пальцы или земля?

— Оба.

— Щедро.

Мы встали.

Не стеной, как это любят изображать на красивых картинках, где люди с щитами превращаются в забор. Живой ряд не забор. Если встать слишком плотно, сам себе мешаешь. Если слишком широко — между вами пролезут и порежут. Держать надо так, чтобы сосед мог прикрыть, но не мешал ударить.

Косарь это знал. Рябой знал. Я учился.

Гридя стоял в центре с щитом и коротким копьём. Ломоть рядом с ним. Малой чуть сзади, потому что Малой в первом ряду быстро становился большой проблемой. Вьюн ниже, сбоку, с ножом и коротким щитком. Его задача — не геройствовать, а резать тех, кто полезет под щит, схватит ремень, упадёт у ног или решит, что внизу безопаснее.

Очень грязная работа.

Вьюну подходила.

Сначала всё пошло нормально.

Десятки Береста вошли во дворы, не ломая порядок. Падальщики завопили, побросали мешки, часть бросилась к лесу, часть — к связанным, чтобы прикрыться людьми. Один попытался зарубить старика у колодца, но получил стрелу от городского лучника в грудь и сел, удивлённый чужой невежливостью.

Рядом с овином появился волхв.

Сухой мужик в серой шкуре. Не княжич, не большой человек. Но вокруг него сразу стало больше внимания, чем он заслуживал с виду. На груди у него висела круглая железная бляха на ремне. Тёмная, будто её долго держали в дыму, потом в крови, потом снова в дыму, чтобы не так воняла.

На бляхе были резы.

Я не смог их прочитать. И не хотел.

Волхв не стоял столбом. Он работал. Очень бодро работал, как опытный обманщик на рынке.

Поймал одного из местных за затылок, мазнул ему лоб чёрной сажей, смешанной с кровью, сунул под нос амулет, что-то быстро пробормотал. Тот сначала трясся, потом вдруг оскалился, заорал и побежал к проходу. Ещё двоим волхв провёл пальцами по щекам, плюнул им под ноги, поднял бляху и крикнул так, чтобы слышали все:

— Морана закрыла! Их знаки слепы! Их мёртвые пусты! Кто падёт — встанет за нами!

Очень полезный набор слов.

Особенно для людей, которые пять минут назад думали, не бросить ли мешок и не спасать ли собственную задницу. Дай трусу объяснение, почему сегодня он не трус, — и он на десять ударов сердца станет храбрецом. Иногда десяти ударов хватает, чтобы убить нормального человека.

Я узнал этот приём сразу.

Не магию. Театр.

Сажа, кровь, громкий голос, чужое имя, обещание, что смерть теперь работает на тебя. Старый, как человеческая глупость, способ сделать из толпы стадо, бегущее в нужную сторону.

Проблема была в другом.

Метка под рубахой не заболела.

Не потянулась к смерти. Не кольнула. Не стала тяжелее.

Она затихла.

Вот это было хуже.

Обычно рядом со смертью знак хоть как-то отзывался. Давил, жёг, обещал, требовал. А тут внутри стало тихо. Не спокойно — нет. Спокойствие живое. Это была глухота. Как будто в груди лежал не знак меры, а холодная монета.

Я краем глаза посмотрел на Лешего.

Он стоял у плетня, открыв рот.

Впервые за долгое время не кривлялся.

Потом попятился.

Ещё шаг.

Ещё.

И сел за старый пень у края сада. Именно сел. Не стал тенью, не прыгнул в кусты, не прошептал лесу какую-нибудь мерзость. Сел, обхватил голову руками и заскулил сквозь зубы.

Очень вдохновляющее зрелище.

Особенно когда впереди морановичи, справа местные с топорами, а сзади люди почему-то думают, что рядом с тобой безопаснее.

Первый накачанный волхвом падальщик добежал до нас и попытался схватить Гридин щит.

Плохая идея.

Гридя дёрнулся, но удержал. Ломоть ударил сверху по руке. Я ткнул коротким копьём в бедро. Вьюн снизу полоснул по пальцам. Человек заорал, отпустил щит и упал как раз туда, где удобнее всего было получить ещё раз.

Получил.

Не от меня.

Вот в этом и была сила десятка. Не в том, что каждый у нас был великим бойцом. Не был. Малой, например, великим бойцом не был даже в мечтах своей матери. Сила была в том, что один держал, второй бил, третий добивал, четвёртый не давал соседу сделать глупость.

Толпа так не умеет.

Толпа умеет давить, орать, пугать, хватать, заваливать числом. Если дать ей развернуться — задавит. Если встретить её в чистом поле рыхлой кучей — сомнёт. Если пустить в узкое место по одному-два, да ещё заставить лезть через грязь, плетень и своих же раненых, толпа начинает мешать сама себе.

Берест это понимал.

Косарь тоже.

Поэтому мы стояли в проходе и убивали не “сотню дикарей”. Сотня была где-то там, в дворах, у леса, у загона, за сараем, в страхе, в дыму. До нас доходили по два, по три. Злые, храбрые на чужой крови, неудобные, но уже не сотня.

И мы их резали.

Без красоты.

Один подбежал с топором, ударил по щиту Ломотя, зацепил край и попытался вырвать. Рябой сбоку рубанул его по шее. Второй полез низом, получил нож Вьюна в бедро и мой сапог в лицо. Третий бросил дротик с пяти шагов — попал Малому в щит так, что тот ойкнул и едва не сел. Косарь ударил Малого по шлему ладонью.

— Стоять!

Малой стоял.

Слева, в саду, другой десяток выдавливал местных от яблонь к забору. Не ложился пачками, не кричал “помогите, Нечай”. Работали. Щиты вперёд, двое лучников за ними, топорщик в пролом. У одного бойца стрела торчала из плеча, но его вывели назад, а место сразу закрыл другой. Дорогое это дело — обученный человек. Его не бросают просто так, если можно вытащить.

Справа, у колодца, ещё один десяток отрезал связанных от грабителей. Там было тяжелее: враги пытались прикрыться людьми. Берест сам оказался там, и по его голосу я понял, что кому-то потом будет очень плохо. Возможно, даже тем, кто выживет.

Морановичи пока не лезли.

Ждали.

Волхв продолжал свою работу. Мазал, бормотал, поднимал бляху. Его люди всё меньше походили на грабителей и всё больше на идиотов, которым только что разрешили не бояться смерти. Это опасное состояние. Человек без страха живёт недолго, зато за эти недолгие минуты может испортить много чужих планов.

Метка молчала.

Я убил одного. Потом второго. Потом помог Гриде оттолкнуть третьего.

Ничего.

Смерть есть. Меры нет.

Очень полезное открытие. Особенно если ты строил всю свою грязную бухгалтерию на том, что чужие смерти можно будет потом обменять на своих живых.

— Нечай! — рявкнул Косарь.

Я вернулся в бой.

Морановичи пошли.

Не толпой. Умно. Двое с щитами впереди, за ними трое с короткими копьями, сбоку местные, которых волхв разогнал до нужной степени безумия. Они не пытались сразу вломиться. Били в щиты, отскакивали, заставляли нас отвечать, искали, кто сорвётся.

Я сорвался почти первым.

Не далеко. На полшага. Но в таком месте полшага — уже подарок врагу. Моранович справа сразу ударил. Хорошо ударил. Копьё скользнуло по моему щиту, наконечник нашёл край кольчуги, царапнул бок. Горячее пошло под одеждой.

Косарь ударил его древком по лицу и рявкнул мне:

— Назад, сука умная!

Я шагнул назад.

Иногда начальника полезно слушать. Неприятно, но полезно.

И тут стрела ударила Косарю в лицо.

Не из чистого поля. Не откуда-то красиво издалека. Из тёмной щели под крышей сарая, где кто-то заранее устроился на сеновале. Стрелок ждал не меня. Не Рябого. Не первого попавшегося.

Он ждал голос.

Косарь как раз повернул голову, чтобы рявкнуть Рябому на край.

Щёлкнуло.

Даже свиста почти не было. Слишком близко.

Стрела вошла ему под скулу, пробила щёку, разорвала рот. Зубы щёлкнули, кровь брызнула сразу, густо, с белыми осколками. Косарь не упал мгновенно. Вот что хуже. Он сделал ещё полшага, будто хотел договорить, схватился рукой за древко стрелы и только потом осел на колено.

Глаза у него были злые.

Не испуганные.

Злые.

Как будто стрела нарушила дисциплину.

Я потянул меру.

Сразу.

Без мысли. Без выбора.

Вернуть.

На один вдох. На поворот головы. На тот миг, когда Косарь ещё только открывает рот, а стрелец под крышей ещё не отпустил тетиву.

И ничего не случилось.

Не боль.

Не рывок.

Не привычный удар, после которого тебя выворачивает наизнанку и бросает обратно, как тряпку.

Ничего.

Я словно обеими руками ударил по гладкой стене. Время было рядом. Вот оно, только что прошло, ещё тёплое, ещё с кровью на зубах, ещё с Косарём на ногах. Но края у него не было. Не за что ухватиться.

Метка молчала.

Волхв у овина поднял бляху выше.

Я понял.

Поздно. Как обычно. Умные мысли часто приходят тогда, когда можно разве что записать их кровью на снегу.

Косарь завалился на бок.

Десяток качнулся.

Не развалился. Не надо делать из людей солому. Эти два месяца мы не зря гнали их до рвоты и обратно. Но ряд качнулся. И этого хватало.

Малой попятился на полшага.

Гридя повернулся к Косарю и открыл щель.

Вьюн сорвался было к десятнику.

Один из новых кинулся помочь и бросил своё место.

Рябой увидел меня.

Не спросил. Просто увидел.

Полсекунды.

В бою полсекунды — это много. За полсекунды человек успевает стать трупом, а потом ещё помешать живым спотыкаться.

Я ударил Малого древком по спине так, что он всхлипнул и вернулся в ряд.

— Щиты сомкнули, сукины дети! — заорал я.

Голос вышел не мой. Ну, то есть мой, но такой, каким обычно кричат люди, готовые потом лично доказать каждое слово.

— Косарь живой, пока вы стоите! Побежите — я вас сам потом соберу по кускам!

Гридю я схватил за ремень и рванул назад в строй.

— На шею ему потом посмотришь! Щит держи!

Он моргнул. Вспомнил руки. Закрыл щель.

Вьюну я рявкнул:

— Под щиты! Кто за край лезет — режь кисти! Не к Косарю!

— Но он...

— Выполняй!

Вьюн выполнил.

Вот это и есть страшная вещь в командовании. Ты орёшь — и люди делают. Даже если внутри у них всё против. Даже если им страшно. Даже если они правы, а ты просто громче.

Рябому:

— Левый край твой!

— Сам вижу.

— Тогда держи молча!

Он оскалился, но встал.

Двоим из задних я ткнул на Косаря:

— Вытащить! Двое! Не вся свадьба!

Один замешкался. Рыжий из новых, с глазами телёнка перед бойней. Очень плохие глаза для боя.

Я шагнул к нему.

— Не понял?

Он понял.

Вдвоём они подхватили Косаря под плечи и потащили назад, за угол сарая, где стрела с сеновала уже не достанет. Косарь хрипел и пытался их ударить. Хороший десятник. Даже с дырой в лице сохранял воспитательную работу.

Враг почувствовал слабость.

Конечно почувствовал. Для этого большого ума не надо. Когда ряд на миг останавливается, когда один голос пропадает, когда люди смотрят не туда — дави. Очень простая наука. Её даже местные падальщики понимали, если доживали до третьего боя.

Морановичи пошли вперёд.

Сухой волхв за ними орал уже не людям, а самому страху:

— Закрыты! Закрыты! Их знаки пусты!

Видимая часть всё ещё была театром.

Но настоящая часть держала меня за горло.

Метка молчала.

Леший скулил за пнём.

Очень хотелось убить волхва. Не потом. Не когда-нибудь. Сейчас. Прямо сейчас пройти через двор, через щиты, через морановичей, через дым, сорвать эту железку и засунуть ему в рот так глубоко, чтобы он больше никого не закрывал.

Но у меня был ряд.

Вот подлость должности: как только у тебя появляются люди, ты уже не можешь делать самое разумное для себя. Ты обязан делать то, что не даст им умереть в следующие десять ударов сердца.

— Стоим! — крикнул я. — Не гоним! Коротко бей! Кто щит хватает — пальцы!

Один из местных прыгнул на Гридю, вцепился в верх щита обеими руками и повис, пытаясь завалить. Гридя зашатался. Ломоть ударил по рукам, но не попал. Вьюн скользнул низом и резанул по пальцам. Человек взвизгнул, отпустил, получил копьём в живот.

— Вот так! — крикнул я. — Ещё одного!

Вьюн выругался, но полез снова.

Рябой на краю встретил морановича с топором. Не стал рубиться широко. Упер щит, принял удар, шагнул внутрь и коротко ударил мечом под руку. Тот осел. Рябой даже не посмотрел, добили ли его. Смотрел уже на следующего.

Малой держал.

Плохо, но держал.

Гридя держал.

Хорошо, гад. Упрямо. С кровью на щеке, с белыми губами, но держал.

Мы не пошли вперёд сразу.

Это было бы красиво и глупо. Красота в бою часто заканчивается тем, что твой труп потом некому похвалить. Мы держали проход, пока справа Берест выдавливал врагов от колодца, а из сада второй десяток давил местных к плетню. Конные уже закрывали лесную дорогу. Я слышал их рога и крики, но не видел. И не надо было видеть. Надо было держать свои три шага грязи.

Потом морановичи дрогнули.

Не от нас одних. От того, что бой вокруг них перестал складываться. Справа их прижали. Слева из сада ударили наши. У леса закричали — значит, конные перехватили отход. Падальщики начали понимать, что “Морана закрыла” — это хорошо звучит, пока тебе не отрезали дорогу к лесу.

Волхв понял раньше остальных.

Умный, сухая сволочь.

Он не стал ждать, пока его красиво окружат. Двое морановичей заслонили его щитами, третий рубанул жерди у загона, открывая узкий лаз к овражку. Волхв пригнулся и пошёл туда. Не побежал. Пошёл быстро, но без паники, прижимая бляху к груди.

Я увидел.

И понял, что не могу.

Если брошу ряд — проход развалится. Если проход развалится — погибнут те, кто стоит рядом. Если побегу за волхвом — стану не умным охотником, а тем самым дурнем, которого сам же всю зиму учил не лезть из строя.

Десятник, мать его.

Очень полезная должность. Особенно когда надо отпустить врага, которого хочется убить больше всех.

— Рябой! — крикнул я. — Край не отпускать!

— Вижу!

Волхв ушёл в овражек.

Двое его прикрывающих легли под ударами наших и конных. Третий исчез за кустами вместе с ним. Леший за пнём дёрнулся, будто хотел подняться, но тут же снова сжался. Амулет всё ещё держал. Лес, значит, был слепой. А старик — стариком.

Бой кончился не сразу.

Бои вообще редко кончаются в тот миг, когда всё уже решено. Ещё бегут те, кто не понял. Ещё кричат раненые. Ещё кто-то пытается ударить из-под трупа. Ещё кто-то из своих, разгорячённый, лезет туда, где уже не надо, и его приходится останавливать почти так же грубо, как врага.

Берест работал.

Орал, ставил людей, запрещал гнаться без команды, отправлял двоих к сараю, троих к связанным, одного к саням за лекарем. Прочие десятки тоже не изображали фон для моего великого становления. Они чистили дворы, вязали пленных, закрывали лесную дорогу, выводили раненых.

Потери были.

Но не резня.

У одного из наших стрела торчала из плеча. Двоих порезали при зачистке сарая. Один конный потерял коня: тот сломал ногу у корня и его добили, пока он ещё кричал. У десятка из сада убили бойца — не потому что они тупые, а потому что стрела из щели под крышей не спрашивает, сколько ты тренировался. Ещё несколько легкораненых. Косарь — хуже всех.

Врагов положили больше.

Не потому что мы великие. Потому что место выбрали не они одни. Берест не полез туда, куда его хотели затянуть целиком. Десятки не рассыпались. Конные закрыли дорогу. А рыхлая шайка, даже с морановичами и волхвом, плохо переживает тот момент, когда ей не дают бежать туда, куда она заранее собиралась.

Косаря унесли к саням.

Стрела торчала из лица. Лекарь посмотрел и сказал:

— Не трогать.

— Он захлебнётся, — сказал я.

— Если выдернуть — точно. Если не выдернуть — может, нет.

Вот и вся медицина. Выбирай, от чего хочешь умереть: сразу или с надеждой.

Косарь был в сознании.

Глаза злые. Один заплыл кровью, второй видел хорошо. Он пытался говорить. Получался хрип, бульканье и кровь через разорванный рот. Лекарь держал его за плечо и шипел:

— Не дёргайся, дурень, лицо потеряешь.

Косарь всё равно дёргался.

Я подошёл.

Он увидел меня и схватил за рукав.

Сильно.

Даже так.

Я наклонился.

Он пытался выдавить слово. Не получилось. Тогда ткнул пальцем в сторону десятка.

Потом в меня.

Потом сжал кулак.

Я понял.

Не благословение. Не доверие. Не “сынок, продолжи моё дело”. Косарь вообще не из тех людей, которые страдают красиво, даже если им в лицо прилетела стрела.

Смысл был простой:

не просри.

— Не просру, — сказал я.

Он хрипнул. Возможно, хотел обозвать меня самоуверенной сволочью. Возможно, согласился. Лицо было такое, что годились оба варианта.

Берест собрал десятников уже после боя.

Не для речи. Речи — это когда надо прикрыть пустоту словами. Бересту нужны были цифры.

Потери. Раненые. Пленные. Добыча. Кто ушёл. Почему ушёл. Где ошибка. Кто отвечал.

Про волхва с амулетом я молчал.

Не потому что не хотел. Потому что сказать было нечего, кроме “там был сухой гад с железкой, от которой у меня внутри всё сдохло”. Очень убедительный доклад. Особенно если хочешь попасть к волхвам на разборку не как свидетель, а как предмет.

Леший нашёлся у края овражка.

Точнее, его нашёл Вьюн.

— Твой дед сегодня особенно грозен был, — сказал он мне. — Пень победил. Но дед держался достойно. Скулил не громче раненой козы.

— Где?

— За садом. Сидит. Делает вид, что это он так след берёт.

Леший сидел за старым пнём. Тем самым, наверное, за которым прятался в бою. Шуба в грязи, борода в снегу, глаза злые и мокрые. Вид — как у человека, который очень хотел быть страшной лесной тварью, но его временно перевели в обычные старики.

— Железка, — сказал он, когда я подошёл.

— Какая?

— У сухого. На груди. Не простая. Глушила.

— Я заметил.

— Ничего ты не заметил. Ты тянул, как дурень, а тянуть было не за что.

Он сказал это зло. Слишком зло. Значит, ему самому было страшно.

— Поэтому я не смог вернуть Косаря?

Леший посмотрел на меня как на человека, который сунул руку в капкан и спрашивает, почему пальцы отдельно.

— Поэтому. Метки глохнут. Чужое колдовство глохнет. Лес глохнет. Зубы богов в десну уходят. Всё чужое — в землю.

— А ты?

Он оскалился, но веселья не было.

— А леший сидел за пнём и скулил. Доволен?

— Почти.

— Не смешно.

— Я и не смеюсь.

Он отвернулся.

— Такую железку не каждый волхв носит. Это не игрушка. Это против таких, как ты. И против таких, как я. Против чужих меток. Против долга. Против тропы назад.

— Кто он?

— Не знаю.

— Куда ушёл?

— В овраг. Дальше след пустой. Лес его не держит. Пока железка на нём, лес слепой.

Очень хорошо.

Просто замечательно.

У нас появился враг, который может сделать мою меру бесполезной, Лешего — скулящим стариком, а Косаря — человеком с дырой в лице. И этот враг ушёл. День, можно сказать, удался.

— Найдёшь? — спросил я.

Леший медленно повернул голову.

— Леший найдёт, если железка уйдёт далеко или уснёт. Пока она смотрит — леший не видит.

— Значит, бесполезен.

Он вздрогнул.

Потом вдруг стал тихим.

— Сегодня — да.

Вот это было хуже, чем если бы начал прыгать и шипеть.

Берест позвал меня уже в темноте, когда мёртвых отделили от пленных, добычу согнали к саням, а связанных жителей передали городским. В длинной избе крайнего двора, где ещё утром хранили зерно, теперь сидели он, два десятника, Рябой и лекарь.

Лекарь был по локоть в крови, пил прямо из ковша и выглядел так, будто готов лечить любого, кто первым даст ему поспать.

— Косарь? — спросил я.

Лекарь мотнул головой.

— Жив. Пока. Стрелу вынем в Мерове, если довезёте. Или не вынем. С такими ранами люди либо помирают, либо потом пугают детей лицом. Говорить скоро не будет. Командовать тоже.

Берест смотрел на меня.

— Кто дал тебе право командовать десятком?

Хороший вопрос.

Очень начальственный.

— Стрела, — сказал я. — В лицо Косарю.

Один из десятников фыркнул и сразу сделал вид, что кашлянул.

Берест не улыбнулся.

— Самовольство.

— Да.

— Мог развалить ряд.

— Мог.

— Не развалил.

— Тоже да.

Берест постучал пальцем по столу. На столе лежали нож, восковая табличка и окровавленный ремень. Ремень, кажется, был Косарев. Или чей-то ещё. После боя у вещей тоже заканчиваются хозяева.

— Рябой, — сказал Берест. — Что видел?

Рябой пожал плечом.

— Косарь лёг. Десяток дёрнулся. Нечай заорал. Пару человек вернул на место. Двоих послал тащить Косаря. Вьюна загнал под щиты, меня на край. Проход удержали. Если бы ждали, пока мы решим, кто старший, сейчас бы решали уже мёртвые.

— Ты мог взять командование? — спросил Берест.

— Мог.

— Почему не взял?

Рябой посмотрел на меня.

— Потому что он взял раньше. И правильно.

Берест перевёл взгляд на лекаря, будто тот мог сказать что-то про командование. Лекарь сказал:

— Если вы сейчас не решите, кто будет орать вместо Косаря, завтра у меня будет больше работы. А я против.

Очень весомый довод. В армии вообще часто побеждает тот, кто уменьшает работу лекарю.

Берест откинулся назад.

— Будешь держать десяток.

Я молчал.

— Что, язык проглотил?

— Нет.

— Тогда отвечай.

— Это приказ?

— Нет, просьба. Я всегда по ночам прошу сомнительных людей взять под руку девять вооружённых дурней и не угробить их до завтрака.

— Понял.

— Не понял. Но поймёшь, если выживешь.

Он взял табличку, царапнул что-то палочкой.

— Десятник Нечай. Пока. Если Косарь встанет и сможет говорить, посмотрим. Если ты докажешь, что я ошибся, сниму. Если сильно ошибся — повешу. Если справишься — получишь больше работы. Не радуйся.

— Не успел.

— И не начинай.

Вот так я стал десятником.

Без песен. Без княжеского меча на плече. Без торжественного обхода строя.

Сотник устал, лекарь хотел спать, Рябой чесал щетину, за стеной кто-то блевал после боя, а в углу капала кровь с чужого ремня.

Прекрасная церемония.

Очень соответствующая должности.

Десяток перетряхнули утром.

Не весь, но достаточно, чтобы стало понятно: теперь это уже не остаток Косаря, а моя будущая головная боль.

Рябой остался.

— Поздравляю, — сказал он.

— Не похоже.

— А я не поздравлял. Я предупредил. Теперь если люди сдохнут, это будут твои люди. Привыкай.

Вьюн тоже остался.

— Десятник Нечай, — сказал он, пробуя слова на вкус. — Звучит как болезнь.

— Лечится?

— Обычно смертью. Но мы попробуем народные средства.

Гридя подошёл серьёзный.

— Доля больше будет?

Я посмотрел на него.

— Что?

— У десятника. Доля больше?

Вьюн закрыл лицо ладонью.

— Человек думает о будущем. Не мешай.

— Если выживешь, будет больше, — сказал я.

Гридя кивнул.

— Тогда я буду очень стараться.

Вот за это я его и не любил.

Трудно держать дистанцию с человеком, который так честно хочет старую кобылу.

К нам добавили четверых новых.

Двое бывших бандитов из тех, кого взяли в прошлых вылазках. Один злой, короткий, с руками мясника. Второй длинный, молчаливый, с глазами, в которых постоянно считались выходы. Ещё двое из других десятков: не самые послушные, зато крепкие. Один любил лезть вперёд раньше приказа. Второй, наоборот, стоял как пень, но пень полезный — его трудно сдвинуть.

Тупых, ленивых и совсем мягких от нас убрали.

Не из жалости. Просто в моём десятке теперь собирали тех, кого можно либо сделать опасными, либо быстро закопать. Очень удобный отбор. Почти как в ремесленную школу, только выпускной экзамен с топорами.

Косаря довезли живым.

В Мерове его забрали лекари. Стрелу вынули уже там. Говорили, орал так, что один ученик лекаря упал в обморок. Значит, Косарь был жив и продолжал воспитывать слабых даже без слов.

К вечеру я смог к нему зайти.

Лицо замотано. Один глаз открыт. Второй скрыт повязкой. Рот стянут, говорить он не мог. Да и хорошо. Не всякому человеку надо давать голос сразу после того, как ему в лицо прилетела стрела.

Он увидел меня.

Я стоял у двери и чувствовал себя идиотом.

— Десяток дали мне, — сказал я.

Косарь смотрел.

Молчал.

Потом медленно поднял руку и ткнул пальцем мне в грудь.

Потом в сторону двора.

Потом сжал кулак.

Смысл я уже знал.

Не просри.

— Постараюсь, — сказал я.

Он посмотрел так, что стало ясно: “постараюсь” — слово для слабых.

— Не просру, — исправился я.

Косарь моргнул.

Возможно, одобрил.

Возможно, просто хотел спать.

Я вышел на двор уже ночью.

Леонтий ждал у стены.

— Ты получил то, чего боялся, — сказал он.

— Не получил. Выдали под расписку, без права отказаться.

— Теперь они твои.

— Не начинай.

— Уже поздно не начинать.

Я посмотрел на двор. На казарму. На людей, которые теперь будут ждать моего голоса. На Вьюна, который у дверей пытался объяснить новому мяснику, почему воровать у своих — плохая идея, если вокруг слишком много людей с ножами. На Гридю, который пересчитывал деньги. На Рябого, сидевшего у бревна с таким видом, будто он всю жизнь знал, что я вляпаюсь.

Я думал, что не хочу новых своих.

Получилось, как обычно.

Меня никто не спросил.

Просто дали десяток: Рябого вместо совести, Вьюна вместо головной боли, Гридю с его проклятой кобылой, четырёх новых бедствий, пару старых и приказ держать.

А ещё где-то там ушёл сухой волхв с железкой, от которой моя мера стала мёртвой, а Леший — обычным скулящим стариком.

То есть теперь у меня были люди, которых надо спасать, и враг, рядом с которым я мог не спасти никого.

Хорошее повышение.

Сразу видно — карьерный рост.

Десятником я стал вечером.

А платить за это пришлось уже ночью.

Правильный порядок. Сначала человеку выдают должность, потом сразу объясняют, что должность — это не власть, а новый способ тратить деньги, здоровье и остатки разума. В моём случае начали с денег. То есть с пьянки.

Проставляться, как выяснилось, надо было обязательно.

Не по закону. По обычаю. А обычай в таких местах крепче закона. Закон ещё можно обойти, если у тебя есть нужный человек, нужная монета или достаточно большая дубина. Обычай обходит тебя сам, бьёт по затылку и спрашивает, почему ты до сих пор не налил старшим людям.

Сидели в отдельной горнице на постоялом дворе, который Берест иногда использовал для разговоров с городскими.

Не в общей зале, где Вьюн через пять минут нашёл бы троих родственников, двух должников и один плохо лежащий кошель, а наверху, за дверью, которую сторожил здоровый парень с лицом табурета.

Берест, шесть десятников и я.

Семь, если считать меня.

Очень хотелось не считать.

Косаря не было. Косарь лежал у лекарей с перебинтованным лицом и, если верить слухам, пытался ругаться глазами. У него получалось. В этом я не сомневался. Косарь вообще был из тех людей, которые даже молчанием могут обложить тебя так, что потом хочется помыться.

Без него за столом стало больше места.

И меньше покоя.

Десятники меня знали. Не близко, слава богам, но достаточно. Видели в строю, слышали про засаду, про стрелу Косарю, про мой десяток, который опять вернулся почти целым. На лицах у всех было примерно одно и то же: полезный, но непонятный. А непонятное взрослые вооружённые мужчины не любят. Особенно если непонятное сидит рядом, пьёт их мёд и теперь вроде как стало равным.

Пьянка, как выяснилось, была пьянкой только для тех, кто смотрел снаружи.

На столе стоял мёд, хлеб, мясо, квашеная капуста, жареная рыба, лук и миска с чем-то, что, видимо, когда-то хотело быть кашей, но передумало. Кружки наполняли исправно. Тосты говорили тоже исправно. Только Берест пил мало, ел ещё меньше и смотрел так, будто у него не пир, а смотр оружия.

Это раздражало. Человек, который пьёт мало на пьянке, всегда опасен. Он потом всё помнит. Остальные хотя бы получают честное право утром сказать: “не было такого”. Берест такого права себе не оставлял.

— За нового десятника, — сказал он.

Кружки подняли.

Я тоже поднял.

— Чтобы держал людей.

Вот и весь тост. Без славы, чести и прочей звонкой дряни. Держал людей. То есть не ронял, не терял, не тратил по глупости.

Очень трогательно.

Выпили.

Мёд был крепкий, густой, с травами. После третьей кружки у человека появляется уверенность, что он ещё вполне разумен. После четвёртой — что разумными стали остальные. После пятой обычно начинается правда. А правда, как известно, вещь в хозяйстве опасная. Её лучше держать в сарае, на цепи и кормить через щель.

До пятой кружки Берест не дал дойти никому.

Он поставил свою, отодвинул миску и сказал:

— Теперь по делу. Сивак.

Вот так.

Налили человеку за звание, дали кусок рыбы, и сразу — по делу. На нормальных работах тоже любили под видом праздника устроить совещание, только здесь вместо протокола были ножи на поясах.

Сивак, широкий, седой в бороде, с надрубленным ухом, вытер пальцы о край стола.

Он был из тех людей, у которых даже сидение выглядит как оборона позиции. Шея короткая, плечи тяжёлые, глаза спокойные. С таким хорошо стоять рядом в бою и плохо спорить из-за последнего куска мяса.

— Люди живы, — сказал Сивак. — Двое с резаными руками, но держат. Один кашляет, до утра посмотрю. Если слабеть начнёт — к лекарю.

— Люди твои, — сказал Берест.

— Знаю.

И всё.

Не “люди плохие”, не “зелёные дурни”, не “этот боится”, не “тот ленится”. Люди — его. Значит, его головная боль. Десятник мог бить, учить, менять местами, ставить в задний ряд, ругаться, но не жаловаться сотнику на то, что ему достались живые люди с недостатками. Война, как выяснилось, не принимала претензий по качеству товара.

— Что не твоё? — спросил Берест.

Сивак почесал шею.

— Мыло.

За столом сразу зашевелились.

— Вот, — сказал кто-то с другого края. — Мыло.

— Новое? — спросил Берест.

— Новое, — сказал Сивак. — Дрянь. Люди чешутся. Шея красная, под ремнями красное, под кольчугой хуже. В бою начнёт чесать — дёрнется не туда.

— У меня двое кожу содрали, — сказал Кривец, худой десятник с одним белёсым глазом. Говорил он тихо, но почему-то все слышали. — Один ночью скрёбся так, что сосед решил — мышь в соломе. Чуть копьём не ткнул.

— Мыло заменю, — сказал Берест.

Не “посмотрим”, не “потом”, не “терпите”. Заменю.

И я вдруг понял, что он правда это запомнил.

Не красиво, не по-отечески, не потому что ему было жалко красные шеи. Просто боец, который чешется под кольчугой и думает о коже, а не о щите, — плохой боец. Плохой боец умирает сам и открывает соседа. Сосед тоже умирает. Потом десятник орёт. Потом сотник недосчитывается людей. Потом нужно кормить новых, учить новых, вооружать новых.

Мыло, значит.

Великая военная тайна.

— Что ещё?

— Левая серая кобыла захромала, — сказал Сивак. — Та, что под вьюк. Кузнец смотрел, говорит, может отойти, а может нет. На дальний выход я бы её не ставил.

— Замена?

— Нужна. Хоть старая, но ровная. Иначе сани встанут, а потом все будут вспоминать, как жалели одну клячу.

Берест кивнул.

— Запомнил. Кривец.

Кривец не стал тянуться к мёду. Сначала доложил.

Правильно. Берест смотрел.

— Копья длинные пошли в трещины у пяток. Два уже обмотали, но это до первого сильного удара. Щиты тяжёлые тоже садятся. У трёх края разбиты, у одного ремень гнилой. Ещё выход-два, и будут не щиты, а воспоминание о дереве.

— Сколько заказать?

— Длинных — шесть. Щитов тяжёлых — четыре. Ремней больше, десятка два. Ремень — мелочь, пока не лопнет.

— Не мелочь, — сказал Берест.

— Вот и я говорю.

Кривец снова замолчал и наконец взял кружку. Глаз у него был один, зато, видимо, за двоих. Такой человек не орал, не шутил, не давил весом. Он просто видел, что у щита край разбит, у копья пятка треснула, у ремня кожа пошла гнилью. Очень неприятный тип для любого беспорядка. Беспорядок при нём чувствовал себя голым.

— Рысь.

Рысь сидел напротив меня. Худой, жёлчный, с лицом человека, который даже в хорошей каше найдёт предательство. Он пил быстро, но не веселел. Опасный тип. Весёлый пьяный хотя бы шумит. Тихий пьяный копит.

— В казарме клопы, — сказал Рысь.

Сивак хмыкнул.

— У тебя или у людей?

— У людей — значит, у меня. Они не спрашивают, кого кусать.

— Сколько? — спросил Берест.

— Много. В углу у печи, под старой полкой. Надо вар купить, щели пройти, солому вынести, нары протравить. Если не сделать, через неделю люди будут спать стоя, а потом в строю клевать носом.

Я посмотрел на Рыся с новым уважением.

Не с любовью, конечно. Любовь — лишнее. Но человек, который на пьянке говорит о клопах как о боевой угрозе, понимает войну лучше многих героев.

— Сделаем, — сказал Берест. — Завтра после полудня. Людей из казармы вывести. Сменную солому дать.

— И мыло старое вернуть, — добавил Сивак.

— Мыло понял.

— Не просто понял, — сказал Кривец. — Если новое мыло оставишь, клопы сами уйдут. Им тоже жить хочется.

За столом засмеялись.

Даже Берест чуть шевельнул губами.

Дальше пошли остальные. Борзун, круглый лицом, но с руками мясника, попросил новые наконечники для сулиц. Старые после последних вылазок пошли кто в землю, кто в кости, кто в неизвестном направлении. Очень распространённая судьба полезных вещей.

Ярема, молодой для десятника и поэтому слишком аккуратный, сказал, что у него двое новиков ещё не держат щит как надо. Но сказал не жалобой, а как работу: поставит к старшим, гонять будет утром и вечером. От Береста просит только лишний час на двор после общего упражнения.

Берест разрешил.

Шестой, Мокша, почти всё время молчал. Низкий, тёмный, с носом, сломанным так давно, что тот уже стал отдельным характером. Он попросил не вещь, а людей.

— Добрать надо, — сказал он. — Не мне одному. По десяткам дырки. Если Косарь выбыл, если Нечай взял его остаток, если раненые ещё неделю лежат — у нас полный состав только на счёте. В строю нет. Человек десять надо.

Берест не ответил сразу.

Все притихли.

Вот это уже было серьёзнее мыла, клопов и ремней. Хотя мыло, клопы и ремни, как выяснилось, тоже были серьёзными, просто не любили выглядеть важными.

— Где взять? — спросил Берест.

Мокша пожал плечами.

— Где всегда. Из городских, из беглых, из тех, кто хочет есть, из тех, кому выбирать поздно. Но брать надо сейчас. Пока учить есть кому. Потом возьмём — они нам строй испортят.

— Новиков после пьянки обсуждать — дурная примета, — сказал Сивак.

— После боя ещё дурнее, — сказал Мокша.

И на этом шутка умерла.

Берест провёл пальцем по столу, будто чертил невидимую счётную доску.

— Десять человек, — сказал он. — Лучше двенадцать. Двое уйдут сразу. Один окажется гнилой. Один сбежит. Останется сколько надо.

Я слушал и мотал на ус.

Усов у меня, правда, для этого не хватало. Но выражение хорошее.

Вот он, другой уровень войны.

Не там, где ты орёшь, машешь железом и стараешься не получить стрелу в лицо. Это я уже видел. Это было понятно, неприятно и честно.

А здесь война состояла из мыла, клопов, хромой кобылы, треснувших копий, тяжёлых щитов, гнилых ремней, сменной соломы, новых людей, которых ещё надо найти, накормить, вооружить, научить не убивать соседей по строю и не умирать от первого испуга.

Очень романтично.

Певцы об этом почему-то молчат. Никто не поёт: “Ой вы, щиты тяжёлые, ремешки гнилые”. А зря. Без ремешка щит превращается в доску. Без доски человек превращается в мясо. Вот тебе и вся высокая поэзия.

— Нечай, — сказал Берест.

Я поднял взгляд.

— У тебя?

У меня.

Вот оно. Новая должность. Раньше можно было сидеть и думать, что всё это разговоры старших людей. Теперь спрашивали меня.

Я хотел сказать: “у меня всё хорошо”. Прекрасная фраза. Её обычно говорят перед тем, как всё становится плохо.

— Люди притёрлись не все, — сказал я. — Новые смотрят, где можно не слушать. Рябой держит край, Вьюн воровать у своих пока не пробует, но я бы не называл это победой. Гридя в центре стоит крепко. Малого первым ставить нельзя. Ещё пару дней гонять щиты и смену мест.

— Это люди, — сказал Берест.

— Мои, — ответил я.

Он кивнул.

Правильно ответил, значит.

— Не твоё?

Я подумал.

— Щит один заменить. У Малого. Старый край ведёт, он им сам себе обзор закрывает. Ещё ножей коротких два. В тесноте пригодятся. И ремней. Ремни всем нужны.

— Ремни понял.

Сивак поднял кружку.

— Видишь, новенький уже понял главное. Война держится на ремнях.

— На ремнях и мате, — сказал Кривец.

— Мат свой, ремни общие, — сказал Берест. — Ремни закуплю.

Кружки снова пошли по столу.

Вот теперь пьянка стала больше похожа на пьянку. Доклады кончились, люди расслабились, мясо начали есть по-настоящему, мёд пошёл веселее. Но что-то уже изменилось. Я увидел этих людей не просто как шесть чужих десятников за столом. Сивак — тяжёлый, грубый, но своих держит как бревно в стене. Кривец — тихий глаз, который замечает ремень раньше смерти. Рысь — клопы, яд в голосе и мысли, которые лучше не оставлять в темноте. Мокша — молчун, считающий людей не хуже Береста.

Плохая компания.

То есть подходящая.

Сивак хлопнул меня по плечу так, что мёд в кружке дрогнул.

— Ну что, Нечай. Допрыгался.

— Не прыгал.

— Значит, донесли.

— Тоже не просил.

— А кто ж спрашивает? Должность — она как понос. Пришла — держи.

За столом хмыкнули.

Вьюн бы оценил. Жаль, его не пустили. Хотя нет, не жаль. Вьюн на офицерской пьянке был бы катастрофой с пальцами.

Рысь покрутил кружку.

— Удачный он, — сказал Сивак. — У Косаря люди целые были, теперь у него.

— Удачный, — повторил Рысь.

Слово легло на стол нехорошо.

Берест посмотрел на него.

— Говори, раз начал.

Рысь усмехнулся.

— А что говорить? Все и так видят. У Косаря десяток живой был. У Нечая теперь живой. А у нас после каждой вылазки дырки. Может, он не своих бережёт, а чужую долю к себе тянет?

Сивак заржал первым.

Остальные подхватили.

Не все сразу.

И вот это “не сразу” мне очень не понравилось.

— Ты ещё скажи, он по ночам у наших щитов счастье выскребает, — сказал Сивак. — Ножиком. Как сало с доски.

— А почему нет? — Рысь пожал плечом. — Времена такие. У каждого свой промысел.

— Мой промысел проще, — сказал я. — Я ору на людей раньше, чем они делают глупость.

— И всё?

— Нет. Иногда бью.

Сивак снова заржал.

Ещё двое тоже. Берест не смеялся. Рысь улыбался. Плохо улыбался. Не потому что шутка удалась, а потому что бросил камешек и теперь слушал, куда он покатится.

А покатился он недалеко, но не остановился.

Я видел, как Ярема отвёл взгляд в кружку. Мокша почесал сломанный нос и не стал ничего говорить. Кривец вроде бы улыбнулся, но его белёсый глаз остался неподвижным. Так улыбаются люди, которые хотят показать, что не поверили. А значит, успели подумать.

Очень приятно.

Новая должность, новые друзья, новое обвинение в воровстве удачи. Карьерный рост продолжался.

Берест поставил кружку на стол.

— Удачу не воруют, — сказал он. — Её проедают, пропивают и теряют по дороге. Если у кого-то люди дохнут чаще, пусть начнёт с ремней, дозоров и собственной головы.

Рысь развёл руками.

— Да я что. Я просто сказал.

— Вот и не говори просто.

На этом разговор вроде бы закончился.

Вроде бы.

Потом были ещё тосты. За Косаря — коротко и грубо. За живых — молча. За мёртвых — тоже молча, только дольше. Потом Сивак рассказал историю про десятника, которого собственные люди связали и сдали врагу, потому что он запрещал им пить перед маршем. История закончилась тем, что враг тоже запретил им пить, но уже навсегда. Смешно было не всем.

Я пил меньше, чем от меня ждали, и больше, чем стоило.

Вышел поздно.

Ночь была мокрая. Февраль, чтоб его. Месяц, когда зима уже надоела всем, включая саму зиму, но уходить она не собирается из чистой вредности. Снег у стен почернел, в колеях стояла вода, а поверх воды снова схватывалась тонкая корка льда. Над Меринкой тянуло холодом.

Город после полуночи не спал, а просто притворялся. Где-то лаяла собака. Где-то ругались пьяные. Где-то женщина смеялась так, будто завтра её не интересовало.

Я шёл к отрядному двору и думал, что надо проверить своих.

Десяток.

Мой десяток.

Очень поганое словосочетание. Сразу хочется отмыть руки.

Рябой наверняка уже спит вполглаза. Вьюн наверняка не спит и утверждает обратное. Гридя, скорее всего, пересчитывает деньги на кобылу, потому что люди с настоящей мечтой страшнее ростовщиков. Новые либо дерутся, либо делают вид, что не хотят.

В общем, хозяйство.

Раньше у меня было тело, метка, сулица и дурная судьба. Теперь ещё десять человек.

Цивилизация, мать её.

Я свернул к глухой стене, где улица шла между тыном и задними дворами лавок.

Старуха стояла у ворот, которых я раньше не замечал.

Обычная старуха. Сгорбленная, в тёмном платке, с узким лицом и руками, спрятанными в рукавах. Таких в городе сотни. Они продают травы, носят воду, ругают девок, отпевают чужие болезни и знают новости раньше сторожей.

Она посмотрела на меня и тихо сказала:

— Святослав.

Я остановился.

Вот так просто.

Не “Нечай”. Не “ратник”. Не “десятник”. Не “мил человек”, чтоб её.

Святослав.

Имя ударило не в уши. Ниже. В то место, где жила чужая память и делала вид, что она моя.

— Ошиблась, бабка, — сказал я.

Старуха не испугалась.

— Хозяйка не ошиблась.

— Какая хозяйка?

— Та, что ждёт.

— Имя.

— Здесь не называют.

Очень удобно. Люблю людей, которые приходят ночью, зовут тебя настоящим именем и сразу начинают загадки. Обычно после этого либо режут, либо женят. И неизвестно, что хуже.

Я посмотрел по сторонам.

Улица пустая. В окнах темно. Вода капала с крыши в бочку. Где-то за стеной храпел человек или очень усталая свинья.

Метка под рубахой молчала. Но это ничего не значило. Я уже знал места, где она вела себя не как должна. Курганы. Перводрево. Железная бляха сухого волхва, из-за которой время стало гладкой стеной, а Леший — скулящим стариком за пнём.

На метку полагаться было нельзя.

Вот радость-то.

— Передай хозяйке, — сказал я, — что поздно. Пусть ждёт утром.

Старуха наконец вынула руку из рукава.

На ладони лежал перстень.

Тяжёлый. Серебро потемнело от времени. Плоская площадка с резаным знаком Числобога. Не храмовая грубая метка, не ремесленная подделка, не купеческое украшение для тех, кто любит выглядеть причастным к тайнам. Родовая вещь. Дорогая. Старая.

И память Святослава узнала её раньше меня.

Холодный ободок касается виска.

Женская рука приглаживает волосы.

Голос сверху: “Не вертись”.

Запах сухих трав, тёплой ткани и масла для рук.

Мать.

Я взял перстень.

Пальцы сжались сами.

Старуха смотрела молча.

— Где? — спросил я.

— За Меринкой. В доме, где стены умеют молчать.

— Очень поэтично. Я спросил где.

— Проведу.

— Без имени?

— Имя скажет хозяйка.

Я должен был развернуться и уйти.

Дойти до отрядного двора. Поднять Вьюна, Рябого, пару крепких. Сказать Бересту. Послать за старухой людей. Обложить дом. Проверить. Не лезть ночью одному за материнским перстнем.

Вот ровно так сделал бы разумный человек.

К сожалению, разумный человек в этой истории вообще редко появлялся. А если появлялся, быстро уходил, не желая пачкаться.

Я сунул перстень за пазуху.

— Веди.

Старуха кивнула. Мы пошли к реке.

Меринка ночью была чёрной. Лёд у берегов стоял, посередине темнели полыньи, снег на переправе был затоптан санями и людьми. Через реку ходили пешком, пока февраль держал. Не везде, конечно. В Меринку провалиться — удовольствие короткое, зато бодрящее до смерти.

Прямо через Меринку ходили только дураки и те, кого потом весной находили ниже по течению. Старуха вела по бабьей тропе: криво, долго, зато мимо сторожей.

Мы шли почти час.

От одного примёрзшего вешка к другому, мимо старой проруби, вдоль темневших вмерзших жердей. Ветер полз по реке низко и зло. Лёд под ногами иногда потрескивал, и каждый раз я вспоминал, что пришёл сюда не только один, но ещё и после пьянки.

Умный княжич.

Перспективный.

На другом берегу старуха вывела меня к заросшему спуску, потом между огородами, мимо пустых гряд и низких плетней. Февральские огороды выглядели как кладбища для капусты: чёрные палки, мерзлая земля, снег, ямы, в которых можно оставить ногу и достоинство.

Усадьба стояла за высоким тыном, недалеко от боярских дворов. Не дворец, но крепко. Ворота с железными полосами. Сторож у калитки. Две собаки на цепях. Хозяйственные постройки, тёплый свет в окнах, запах дыма и еды. Нормальное богатое место, где люди прячут не только добро, но и грехи.

Провели меня не через главный вход.

Боком.

Через маленькую калитку, потом вдоль стены, мимо кладовой и тёмной конюшни, в боковую дверь. Если в доме действительно прятали жену и дочь Меровича, парадный вход был бы последним местом, куда надо вести сына.

Внутри было тепло.

Слишком тепло после улицы. Я снял шапку, вытер мокрый лоб рукавом. Старуха провела меня по узкому коридору, где горела одна лучина, потом остановилась у двери и постучала: два раза тихо, один раз громче.

Изнутри ответили:

— Веди.

Голос.

Я его не знал.

А Святослав знал.

Не полностью. Не как живой человек, который слышит мать и сразу становится сыном. Скорее как старая рана знает погоду.

Старуха открыла дверь.

Горница была большой.

Не бабья клетушка, не маленькая светёлка для тайных слёз, а нормальная боярская горница: стол, лавки, широкая печь, занавесы, низкие сундуки у стены, полки с посудой, два окна с плотными ставнями. Здесь можно было принимать гостей, прятать разговоры и, как позже выяснилось, устраивать очень бодрые семейные встречи с поножовщиной.

В горнице стояла женщина.

Не молодая. Но и не старая. Лицо бледное, собранное, волосы под тёмным покрывалом, руки сжаты перед собой. Рядом с ней — девочка лет десяти. Худая, большеглазая, в тёплой рубахе, с косой через плечо.

Женщина смотрела на меня.

Долго.

Потом сделала шаг.

— Святослав.

Сказала не как старуха на улице. Не осторожно. Не проверяя.

Так, будто это имя принадлежало ей раньше, чем мне.

Я молчал.

Она подошла ближе, подняла руку, но не коснулась лица. Остановилась в ладони от щеки.

— Лицо другое, — сказала она тихо. — А глаза... нет. Глаза его. И шрам.

Я сам не знал про шрам.

Память Святослава знала.

Маленькая белая полоска у виска, почти под волосами. В детстве упал с лестницы у женской половины, разбил голову о край сундука. Мать тогда ругалась не на него, а на лестницу, сундук, служанку и весь мир сразу. Очень справедливо. Мир виноват почти всегда, просто доказать трудно.

Женщина всё-таки коснулась моего лица.

Пальцы были тёплые.

Я стоял как дурак.

То есть как человек, который два месяца учился считать смерть, а теперь не знает, куда деть руки, потому что перед ним мать тела, в котором он живёт.

Девочка выглянула из-за её плеча.

— Это он? — спросила она.

Женщина кивнула.

— Это твой брат.

Сестра.

Радмила.

Имя пришло само. Не моё. Святославово. Маленькая, крикливая, когда-то совсем мелкая, с вечной ленточкой в волосах. Он помнил её не такой. Младше. Толще. Смешнее. С молочными зубами и привычкой хватать его за рукав.

Теперь передо мной стояла худенькая девчонка с глазами, которые слишком рано научились бояться.

— Ты живой, — сказала она.

Хороший вопрос, если подумать.

Даже не вопрос, а проверка.

— Пока да, — ответил я.

Мать закрыла глаза.

Не заплакала сразу. Просто выдохнула, как человек, который слишком долго держал в себе воздух. Потом обняла меня.

Я не обнял сразу.

Не потому что не хотел. Потому что не знал, имею ли право.

Святослав имел.

Я — не очень.

Тело решило раньше головы. Руки поднялись, легли ей на спину. Она дрожала. Не сильно. Сдержанно. Так дрожат люди, которые долго не могли позволить себе дрожать.

И вот тут я почти поверил.

Не полностью. Полностью я уже давно ничему не верил. Даже себе. Особенно себе.

Но достаточно.

Это было хуже.

Меня посадили за стол.

На столе уже стояли еда и питьё. Хлеб, мясо, пироги, мёд в кувшине, травяной отвар в маленьком горшке. Нормальный богатый стол для поздней тайной встречи: быстро, сытно, без лишней роскоши. Мать сама подвинула ко мне тарелку.

— Ешь. Ты исхудал.

Я посмотрел на мясо и понял, что сейчас умру от сытости.

После десятницкой пьянки в меня можно было положить разве что покойника. И то небольшого. Внутри уже жили мёд, каша, кусок жареного, ещё мёд, плохой тост Сивака и подозрение Рыся про украденную удачу. Места для материнской заботы организм не предусмотрел.

— Не могу, — сказал я. — Ел недавно.

— Хоть хлеба. После льда живот пустой оставлять нельзя.

— Правда не могу.

Радмила подвинула чашу.

— Тогда пей. Мёд греет.

— И пил тоже.

Мать нахмурилась.

— Ты с дороги.

— Я с пьянки.

Сказал — и сам понял, что звучит не очень сыновне. Радмила вдруг прыснула, закрыла рот ладонью. Мать посмотрела на неё, потом на меня, и у неё впервые дрогнули губы.

— Десятник, — сказала она. — Уже пьянки.

— Должность требует жертв.

— Жертвы обычно приносят богам.

— У нас десятникам. Разницы мало, только боги реже требуют закуски.

Она улыбнулась.

И стало больно.

Потому что память Святослава знала эту улыбку.

Дальше говорили долго.

Не подряд. Не красиво. С перебивками, молчанием, тяжёлыми местами. Мать спрашивала, где я был. Я рассказывал не всё. Про Перводрево — обрывками. Про смерть — ещё меньше. Про то, как стал Нечаем, почти ничего. Она слушала. Иногда закрывала глаза. Иногда сжимала край рукава так, что белели пальцы.

Радмила сидела рядом и смотрела, будто боялась моргнуть, а я исчезну.

Мне снова предложили пирог.

Я отказался.

Потом мёд.

Отказался.

Потом отвар, потому что после вина и ночного льда “горло схватит”.

Тут я почти согласился. Голова действительно гудела. Но желудок сказал, что если я сейчас волью в него ещё что-нибудь травяное, он вернёт миру всё, что получил за вечер, причём без сортировки.

— Позже, — сказал я.

Мать кивнула, но чашу не убрала.

Разговор перешёл к роду.

— Из прямых, — сказала она, — остались мы. Ты, я, Радмила.

Я посмотрел на девочку.

Она сидела тихо, обеими руками держала край стола.

— Боковые? — спросил я.

Мать чуть заметно поморщилась.

— Есть. Должны быть. Твой отец... был человеком широкого сердца.

Очень дипломатично.

В моём прошлом за такое обычно говорили иначе. Но княгиня не могла сказать дочери: “папа был кобель редкий, потому теперь по земле бегает десяток твоих полубратьев и полусестёр”. Хотя смысл был примерно такой.

— Сколько? — спросил я.

— Не знаю точно. Около десяти. Признанных мало. Непризнанных больше. В слободах, у боярских людей, у дружинных вдов, может, в дальних деревнях. Я думала, ты знаешь.

— Я сам себя недавно нашёл. И то не до конца.

Она опустила взгляд.

— Я надеялась, что ты их соберёшь.

— Зачем?

— Кровь рода. Опоры. Знаки для тех, кто ещё помнит Меровичей. Одного тебя мало, Святослав. Одного княжича можно назвать самозванцем. Нескольких людей одной крови — труднее.

Холодная мысль.

Правильная.

И оттого неприятная. Мать говорила не как женщина, нашедшая сына. Говорила как княгиня, у которой из дома остались обломки, и она всё равно считала, какую стену из них можно сложить.

— Кто ещё с вами? — спросил я.

— Люди.

— Какие?

Она посмотрела на Радмилу.

— Не сейчас.

Вот это было разумно. В заговоре имена не бросают на стол между хлебом и мёдом. Особенно если за стеной боярский дом, под рукой Борята, а в городе велесовичи нюхают каждый слух.

— Бояре? — спросил я.

— Не все довольны Борятой.

— Это я уже слышал.

— Слышать мало. Они теряют не честь. Честь можно пережить. Они теряют деревни, перевозы, торг, промыслы. Велесовичи пришли не помогать Боряте, а есть. Сначала чужих, потом своих. Уже забирают доли у тех, кто сам открывал им ворота. Скоро Борята будет князем только на словах. Остальное заберут те, кто стоит за ним.

— И им нужно знамя.

— Им нужен законный Мерович.

— То есть я.

— Да.

Честно.

Без ласки.

Хорошо.

— А потом?

— Потом ты вернёшь своё.

— А бояре получат своё.

Она не стала отрицать.

— Те, кто рискнёт, должны получить награду.

— Конечно. Бесплатно у нас только умирают.

Радмила тихо сказала:

— Ты злой.

Я посмотрел на неё.

— Да.

— Раньше был не такой.

Тут ответить было нечего.

Раньше меня вообще здесь не было.

Мать снова подвинула чашу.

— Выпей хотя бы отвара. Голос хрипит.

— Потом.

Она задержала руку.

Не настаивала грубо. Просто матерински. Заботливо. Так, что отказаться было почти стыдно.

Почти.

Но желудок был сильнее стыда.

— Как вы меня нашли? — спросил я.

Мать убрала руку.

— У нас остались люди.

— У кого “у нас”?

— У рода. У тех, кто не присягнул сердцем.

— Сердцем обычно присягают те, у кого нет земли.

Она посмотрела устало.

— Ты стал жесток.

— Я стал жив.

— Это не одно и то же.

— Пока помогает.

Она не ответила.

И не сказала, как именно меня нашли.

Я не стал давить. Если она действительно пряталась среди боярских домов, то каждое имя могло стоить головы. Возможно, не только её.

Старуха стояла у двери.

Тихо. Как слуга.

Я почти забыл о ней.

Почти.

Радмила опять попыталась подсунуть мне пирог. На этот раз маленький, с ягодами.

— Хоть кусочек. Чтобы желудок не крутило.

— Ты в сговоре с десятниками? — спросил я.

Она не поняла.

— Они меня уже пытались убить мёдом. Теперь ты пирогом.

— От пирога не умирают.

— Ты мало знаешь о моём желудке.

Она засмеялась.

Мать тоже.

И вот именно в этот момент, когда в комнате стало почти тепло, почти нормально, почти возможно, окно с треском распахнулось внутрь.

В горницу влетел Леший.

Не вошёл. Не появился страшной тенью. Не материализовался из старого проклятия.

Влетел как мешок костей, грязи и злости, сбив занавес, зацепив локтем ставень и едва не рухнув на стол.

— Не жрать! — заорал он.

И бросил матери в лицо горсть серой пыли.

Всё произошло быстрее, чем я успел встать.

Мать вскрикнула.

Пыль ударила ей в лицо, легла на кожу, на волосы, на губы. На миг ничего не изменилось. Только она подняла руки к глазам.

Потом её ударило болью.

Настоящей.

Она выгнулась, как от кипятка, захрипела, пальцами разодрала себе щёки, будто хотела снять кожу раньше, чем кожа сама поползёт. Лицо потекло.

Не как в сказке. Не красиво.

Сначала смазалась линия щеки. Потом кожа пошла пятнами, будто под ней кто-то шевельнул пальцами. Губы стали тоньше, нос провалился, глаза поплыли в стороны. Голос сорвался на визг — уже не её.

Мать перестала быть матерью не сразу.

Вот что было хуже всего.

Несколько ударов сердца она ещё оставалась похожей. Достаточно похожей, чтобы тело Святослава внутри меня успело взвыть.

Радмила отпрянула.

Леший швырнул вторую горсть — уже в неё.

Девочка закричала.

Не детским голосом.

Она упала боком на лавку, задёргалась, ножками ударила по столу, и её лицо тоже начало срываться. Детские щёки смялись, кожа посерела, коса расползлась грязными прядями. Передо мной уже была не девочка, а мелкая сухая баба с острыми зубами и глазами, полными злобы.

Обе ведьмы бились в болевом шоке, царапали себе лица и не могли даже подняться.

Старуха у двери выпрямилась.

Очень ровно выпрямилась.

— Опоздал, лесной, — сказала она.

— Успел, — прошипел Леший. — Нечай сытый. Сытый Нечай — живой Нечай. Редкая польза пьянства.

Старуха улыбнулась.

Теперь уже не как слуга.

Дверь за её спиной распахнулась.

В горницу вошли стражи.

Не влетели, не посыпались, как пьяная деревенская драка. Вошли быстро и правильно. Восемь человек. Боярские. Короткие кольчуги, железные шапки, щитки, топоры, ножи, короткие мечи. Оружие для дома, не для красивой сечи на поле. Люди, которые понимали, что в тесной горнице длинное железо иногда хуже табурета.

За ними — мужчина в дорогой тёмной одежде, с цепью на груди и лицом человека, который уже представил себе награду.

Я узнал его.

Не я — Святослав.

Боярин Доброгост. Когда-то сидел за столом у отца Святослава ниже старших, улыбался слишком часто, дарил дорогие, но не главные подарки и всё время смотрел, кто на кого смотрит. Он тогда проиграл спор о перевозе и весь вечер кивал так, будто это была не потеря денег, а проявление мудрости. Человек из тех, кто всю жизнь ждёт, когда большой дом треснет, чтобы первым вынести сундук и назвать это верностью.

— Живым он был бы дороже, — сказал Доброгост. — Но и мёртвым сойдёт.

Очень любезно.

Всегда приятно, когда твою цену обсуждают при тебе.

Стражи не стали бросаться по одному.

Жаль.

Очень хотелось бы, чтобы жизнь хотя бы раз подыграла дурацким сказкам.

Они разошлись веером, как позволяла горница. Двое к окну, трое от двери, двое вдоль стены, один остался у боярина. Старуха-ведьма шагнула в сторону Лешего. Леший оскалился и вытащил костяной нож, которого секунду назад у него в руке не было.

Меч у меня был.

Конечно был.

Десятник без меча ночью в Мерове — это не человек, а будущий рассказ. Только достать его, когда восемь человек уже закрывают комнату, оказалось сложнее, чем красиво умереть.

— Нечай, — сказал Леший, не глядя на меня. — Эти твои. Эта моя.

— Щедро.

— Не благодари.

Восемь стражей двинулись сразу.

Вот это было неприятно.

Когда враг бежит один — это человек. Когда восемь обученных людей делают шаг одновременно — это уже помещение становится меньше. Очень быстро.

Я включил ускорение.

Не как герой. Как человек, которого сейчас зарежут, если он будет честно жить в обычном времени.

Мир стал резче.

Не медленнее. Не надо сказок. Просто между чужим движением и моим ответом вдруг появилось место. Узкое, дорогое, кровавое место, куда можно сунуть решение.

Первый страж шёл слева, щитком прикрывая бедро, меч коротко. Второй сверху справа — топор. Третий прямо на меня, не для удара, а чтобы связать. Остальные закрывали выход.

Они хотели не убить сразу.

Взять.

Очень лестно. Почти комплимент.

Я сделал то, чего они не ждали: не отступил, а шагнул внутрь.

Под топор.

Топор прошёл мимо уха, стукнул по балке. Я ударил ножом первого под подбородок, туда, где кольчуга кончалась и начиналась самоуверенность. Нож вошёл плохо, зато глубоко. Страж захрипел, выпустил щиток. Я дёрнул его на себя, разворачивая тело между мной и остальными.

Стало тепло.

Метка под рубахой шевельнулась.

Не сильно. Не песней. Просто чужая смерть легла в счёт, как монета в грязную ладонь. Я отметил это краем сознания и сразу забыл. Некогда было радоваться бухгалтерии.

Труп ещё падал, а я уже вырывался из круга.

Не красиво.

Плечом в стол, локтем в челюсть второму, сапогом по лавке. Лавка поехала, кто-то споткнулся. Я скользнул вдоль стены и наконец выдернул меч.

Не свой.

Меч убитого стража.

Короткий, тяжёлый, удобный для дома. Не прекрасное оружие героя, а нормальный кусок железа для близкой работы. То есть как раз то, что надо, когда вокруг слишком много людей с плохими намерениями.

Но стражи были не дураки.

Они не закричали, не полезли по одному, не начали мстить за товарища красивыми замахами. Отступили на два шага, сдвинулись, закрыли щитками середину, короткие клинки наружу. Четверо передо мной. Двое смещаются к бокам. Один у двери. Один у боярина.

Профессионально.

Очень обидно.

— Не играть, — коротко сказал старший из них. — Сжать.

И они пошли.

Строем.

Не воинским широким строем, не полевой стеной. Домашним. Тесным. Один давит, второй режет под руку, третий ждёт, куда я уйду. Щитки не дают мне ударить глубоко. Клинки короткие, быстрые. Топор только у одного, и тот держит его низко, для ноги или локтя.

Я отступил.

Раз.

Ещё.

Спина почти коснулась стены.

Леший в это время дрался со старухой-ведьмой.

И вот это было зрелище.

Она не билась как человек. Суставы у неё работали слишком свободно, руки казались длиннее, чем надо, пальцы цеплялись за воздух и оставляли в нём тонкие тёмные царапины. Она не столько била, сколько пыталась удержать Лешего на месте: поймать за горло, прижать к косяку, договорить что-то шипящее ему прямо в лицо.

Леший не давал.

Он прыгал вокруг неё низко, почти по-собачьи, шипел, плевался, кидал щепки, соль, пепел, какие-то узлы. Один узел попал ведьме на плечо и тут же задымился. Она сорвала его вместе с куском кожи. Леший вцепился ей в руку зубами, мотнул головой, как злая собака, и отпрыгнул с куском мяса во рту.

Нормальные люди так не дерутся.

Впрочем, нормальные люди вообще стараются не доводить до драки с ведьмой в боярской горнице.

Две другие ведьмы постепенно переставали биться.

Плохо.

Порошок Лешего сорвал с них лица и болью прижал к полу, но боль не вечная. Даже хорошая боль. Они шевелились всё осмысленнее. Мелкая, бывшая Радмила, уже пыталась уползти под стол. “Мать” скребла пол ногтями и тянулась к разлитому отвару.

У меня на это не было рук.

У меня вообще рук было преступно мало.

Стражи сжали.

Первый ударил щитком в грудь. Второй снизу в бедро. Я ушёл на полшага, меч скользнул по щитку, бесполезно. Третий сразу добавил сверху, не давая поднять руку. Я ударился плечом о стену.

Вот и всё, подумал я.

Очень короткая мысль.

И тут мёртвый страж у стола поднялся.

Плохо поднялся. Неловко. Как человек, которому забыли объяснить, что он умер, а он не хочет показаться невежливым.

Леонтий.

Кровь из разрезанного горла ещё шла. Значит, тело было тёплое.

Мёртвый страж перекрестился.

Криво. Чужой рукой, чужими пальцами, в языческом доме, среди ведьм, крови, мяса и опрокинутого мёда.

— Господи, укрепи, — сказал Леонтий мокрым голосом.

Вот тут строй у них и дрогнул.

Не развалился. Профессионалы, гады. Но дрогнул. Потому что когда товарищ, которого только что зарезали, встаёт за твоей спиной и крестится, даже самый дисциплинированный человек на миг вспоминает, что у него где-то внутри есть душа. Или хотя бы место, где она могла бы быть, если бы он не выбрал работу у боярина.

Леонтий ударил им в спину.

Не мастерски.

Тело было чужое, тяжёлое, кровь уходила, шея держалась плохо. Но мёртвому не нужно беречь себя. Он врезался в заднего стража, вцепился ему в лицо, повалил на дверь. Тот заорал. Ещё один обернулся.

Одного мига хватило.

Я ударил ближайшего в колено, не пробил, но сбил шаг. Второму ткнул мечом в запястье. Третьего толкнул плечом на стол. Строй перестал быть строем и стал людьми. А люди умирают легче.

Метка шевельнулась ещё раз.

Тихо.

Тяжело.

Я отметил и это. Не стал думать.

Старший страж понял быстрее остальных.

— Спиной! Спиной к стене! — заорал он. — Мёртвого руби!

Они начали перестраиваться.

И снова почти успели.

Леонтийское тело уже слабело. Кровь уходила, кожа у шеи темнела, пальцы хуже держали рукоять. Один страж рубанул мёртвое тело по плечу. Второй ударил в бедро. Леонтий пошатнулся.

Тогда я убил нового.

Коротко.

Почти случайно, если не считать ускорения, меча и полной готовности воспользоваться любой чужой ошибкой. Страж полез добить Леонтия, открыл бок. Я воткнул меч под ребро и провернул.

Он выдохнул.

Упал.

Леонтий вышел из старого тела.

Это выглядело неправильно.

Не дымом, не светом. Просто мёртвый страж вдруг стал окончательно мёртвым, рухнул мешком, а свежеубитый на полу вздрогнул, выгнулся, схватил воздух ртом и открыл глаза.

Леонтий пересел.

Пока кровь не остыла.

— Прости, — сказал он уже другим голосом.

Кому прости? Убитому? Богу? Мне? Себе?

Некогда было уточнять. Очень жаль, я люблю содержательные богословские беседы посреди резни.

Теперь удар вышел сильнее.

Свежее тело слушалось лучше. Леонтий поднялся быстрее, подхватил выпавший меч и ударил одного из стражей по затылку рукоятью. Не убил, но уронил. Я добил.

Леший тем временем проигрывал.

Не сразу. Не явно. Но ведьма теснила его к печи. Она уже не пыталась казаться старухой. Лицо вытянулось, рот стал слишком широким, глаза — как мокрые угли. Она поймала его костяной нож в воздухе, вывернула ему руку, второй рукой вцепилась в горло.

Леший захрипел.

— Нечай! — выкрикнул он.

Я не мог.

Передо мной оставались трое стражей и старший.

Леонтий мог.

Он развернулся, будто услышал не ушами, а чем-то другим, и метнул костяной нож Лешего.

Не в стража.

В ведьму.

Нож вошёл ей под ребро.

Ведьма остановилась.

На миг — просто удивилась.

Потом начала гнить.

Быстро.

Не как труп, которому дали полежать. Не постепенно. Кожа почернела вокруг ножа, пошла пузырями, вспухла, лопнула. Запах ударил в горло так, что один из стражей сбился с шага. Мясо на ведьме просело, как мокрая глина под пальцами. Она завизжала, но голос сразу стал булькающим. Щёки провалились. Живот распался. Руки обвисли на костях.

Через несколько ударов сердца от неё остался скелет.

Не сухой.

Мокрый, красный, обтянутый местами чёрными лохмотьями. Над костями парил кровавый туман, горячий, густой, с запахом тухлого мяса и железа.

Леший рухнул на пол, хватая воздух.

— Мой нож... — прохрипел он. — Хороший был.

— Потом пожалеешь.

— Уже жалею.

Стражи дрогнули окончательно.

Тут я их понял.

Работа у них была: схватить княжича. Ну, может, убить, если совсем не получится. Нормальная боярская работа. Рискованная, но понятная. А в горнице за последние минуты случилось: ведьма потеряла лицо, мёртвый страж встал и перекрестился, другой мёртвый тоже встал, третья ведьма сгнила до скелета с кровавым паром.

За такое должны доплачивать.

Сильно.

Старший всё ещё пытался держать их.

— К двери! — крикнул он. — Боярина закрыть!

Поздно.

Я пошёл на него.

Не один. Сбоку ударил Леонтий. Не идеально, но достаточно. Старший принял его на щиток, открылся мне, я ударил мечом в горло. Тот успел поднять плечо, меч вошёл выше ключицы. Не смертельно сразу. Тогда я ударил ещё раз.

Метка пополнилась.

На этот раз ощутимо.

Не радостью. Не силой. Тяжестью. Как будто под рубаху положили горячий камень. Хороший такой камень. Нужный. Мерзкий.

Последние двое бросили оружие.

Один упал на колени.

Второй рванул к окну.

Леонтий поймал коленопреклонённого за ворот и приложил лицом к стене. Не из злости. Просто чтобы не мешал. С христианским милосердием вообще часто бывают технические сложности.

Бегущего к окну догнал Леший.

Он не встал. Он прыгнул с пола, как сломанная пружина, схватил того за ноги, дёрнул. Страж рухнул подбородком на лавку. Дальше всё было коротко, хрустко и без красивых подробностей.

Доброгост остался у двери.

Рука с кинжалом дрожала.

— Брось, — сказал я.

— Ты не понимаешь.

— Обычно так говорят люди, которых сейчас будут бить.

— Я хотел...

— Боряте подарок сделать?

Он моргнул.

Попал.

— Живой Мерович, — сказал боярин. — Связанный. Тихий. С перстнем. С доказательством. Ты думаешь, Борята не оценил бы?

— Перстень откуда?

Он молчал.

Я сделал шаг.

Он отступил.

— Ты его помнишь, — сказал я. — Ты был у моего отца. За нижним столом. Улыбался много.

Доброгост побледнел.

— Значит, правда, — прошептал он. — Правда ты.

— Рад за тебя. Умрёшь уверенным.

— Борята даст мне...

— Что? Деревню? Перевоз? Право целовать сапог первым?

Он стиснул зубы.

— Если бы я донёс заранее, прислали бы своих. А потом сказали бы, что меня здесь вообще не стояло. Нет, княжич. Подарки носят готовыми. Особенно если хотят, чтобы их заметили.

Вот и вся верность.

Не любовь к Боряте. Не ненависть к Меровичам. Не большая политика. Обычный боярский расчёт: поймать ценную дичь, принести старшему хищнику, получить кусок, пока тебя самого не съели.

Очень человечески.

Оттого мерзко.

— Где моя мать?

Он посмотрел на ведьму, которая раньше была матерью. Та уже не билась. Лежала на полу и дышала часто, как больная собака. Мелкая тоже затихла под столом.

— Я скажу, — сказал Доброгост.

— Говори.

— Воды.

Я рассмеялся.

Не весело.

— Воды? После того, как меня тут всей семьёй пытались накормить до смерти?

— Я не ведьма. Мне больно.

— Очень сочувствую.

Он сглотнул.

— Ты не заберёшь меня.

— Куда?

— В знак.

Вот тут я перестал смеяться.

Доброгост это увидел и обрадовался. Ненадолго.

— Слухи ходят, княжич. Ты берёшь смерть. Чужую долю. Удачу. Душу. Кто как врёт. Но я не дам.

— Ты сам не понимаешь, о чём говоришь.

— Зато понимаю, что не хочу попасть к тебе.

Он резко сунул руку за ворот.

Я бросился.

Поздно.

У него на шее висел маленький пузырёк, плоский, спрятанный под тканью. Доброгост зубами сорвал пробку и втянул содержимое, даже не пытаясь выплюнуть.

Я ударил его по руке.

Бесполезно.

Он закашлялся.

На губах выступила тёмная пена.

— Дурак, — сказал я.

— Не... твой... — выдавил он.

Тело начало бить судорогой. Он сполз по двери, скребя ногтями дерево. Лицо пошло пятнами, глаза вылезли, дыхание стало мокрым.

Метка почти не дрогнула.

Он умер не от моей руки. И, может, поэтому знак взял только тень. А может, Доброгост просто умер с утешительной глупостью в голове. Проверять было не на ком.

Люди любят умирать с утешением.

Даже таким дешёвым.

Я схватил его за волосы.

— Где они?

Он открыл рот.

Пена пошла по подбородку.

— Пер... — прохрипел он. — Перстень... мой человек... взял...

— Где?

Он пытался сказать.

Не смог.

Судорога выгнула его, пятки застучали по полу. Потом всё кончилось.

Доброгост обмяк.

Горница на миг стала тихой.

Очень условно тихой. В ней были раненые, мёртвые, ведьмы, Леонтий в чужом теле, Леший с расцарапанной шеей, я с мечом и несколько предметов мебели, которым тоже досталось. Но на миг всё равно стало тише.

Потом “мать” на полу хрустнула.

Не костью.

Иначе.

Я повернулся.

Кожа ведьмы вздулась мелкими буграми.

— Леший, — сказал я.

— Вижу, — прошипел он. — Суки.

Мелкая под столом тоже начала хрустеть.

И обе ведьмы рассыпались.

Не умерли.

Рассыпались.

Кожа лопнула, как сухой мешок, и изнутри хлынули тараканы.

Тысячи.

Чёрные, рыжие, блестящие, мокрые. Они посыпались на пол, на лавки, на стены, на мои сапоги, в кровь, в мёд, в разлитый отвар. Горница сразу стала живой и мерзкой.

Я отшатнулся.

— Да вы издеваетесь.

Тараканы рванули к щелям.

Смешно было бы, если бы эти тараканы пять минут назад не носили лицо моей матери.

Леший выругался так, что даже Леонтий повернул голову.

Потом Леший сунул руку за пазуху, вытащил что-то серое, похожее на засохший гриб с ножками, и проглотил.

— Не трогай пауков! — заорал он мне.

— Что?

Леший вздулся.

Нет, не так.

Он развалился.

На месте деда на миг осталась куча тряпок, кожи, волос и тёмной дряни, а потом из неё хлынули пауки.

Много.

Очень много.