Ее била свекровь. Презирал муж. А слуги смеялись прямо в лицо.
Она считалась пустоцветом — забитой дурнушкой без капли магии.
Но однажды в этом теле очнулась другая.
Нина Петровна считалась лучшей мастерицей по фарфору в своём мире. Здесь у неё нет ничего — кроме глины, болот и ненавистной свекрови.
Нина погибла при взрыве на заводе, а очнулась в теле баронессы Нинель фон Торн.
Её новый мир суров: магия спит, денег нет, единственная верная служанка — в тюрьме, а муж приедет через две недели, чтобы «сделать наследника», не спрашивая ее согласия.
Но Нина — не та, кем была Нинель. За плечами — двадцать пять лет опыта на лучшем фарфоровом заводе. В руках — глина, из которой она умеет делать настоящее чудо. И она не собирается сдаваться.
Фарфор, интриги, болотная магия и красавец-герцог, который не должен был стать ее союзником, но почему-то становится.
Книга о женщине, которая переписала свою судьбу.
Удар по щеке пришелся настолько внезапно, что Нина даже не успела ничего понять. В ту же долю секунды левую скулу обожгло взрывом боли, на губах проступил металлический привкус крови, и искры запрыгали перед глазами. Она упала на колени, и вместо привычного холодного кафеля заводского цеха ее ладони вслепую нащупали скользкий, изъеденный сыростью грубый камень.
— Вставай, мерзавка! — голос резал уши, как ржавый нож по стеклу.
Вторая оплеуха прилетела, пока она пыталась сфокусировать взгляд. Губа лопнула. Кровь потекла по подбородку, капая на грязный передник, пахнущий кислой капустой. Она провела рукой по лицу.
Мысли разбегались, как ртуть. Последнее, что Нина помнила отчетливо — муфельная печь и трансформаторы, гудящие за стеной. В руках — кофейная пара номер сорок девять. Тончайшая роспись на белом, как первый снег, фарфоре.
— Нина Петровна, муфель показывает перепад! — голос Кати, лаборантки, пробивался сквозь шум вентиляции.
Она отложила кисть и подошла к старой, немецкой печи. В этот момент стрелка контроллера дернулась. Лампы мигнули раз, другой, третий — и погасли.
А потом раздался страшный грохот, и пол исчез под ногами.
Нина полетела вниз — сквозь жар, звон, запах озона и горелой проводки, от которого слезились глаза.
— Я что, ударилась головой? Где скорая? — мысли были дерганые, нелепые, как у тонущего человека, который хватается за соломинку.
А потом — пустота.
Ни звука. Ни света. Ни времени.
Только ощущение: ее выворачивают наизнанку и собирают заново…
Третья пощечина.
Нина не поняла, сколько прошло — секунда, минута, вечность.
— Я с тобой говорю, мерзавка!
Она открыла глаза.
Над ней нависала старуха в кисейном чепце. Богатое черное платье, тяжелая челюсть и маленькие злые глаза, в которых не было ничего, кроме сытой жестокости. Перстень на толстом пальце — именно им ей рассекли губу — блестел сальным маслом в свете свечей.
— Встань, я сказала!
Старуха занесла руку для четвертого удара.
— Не смейте, — выдохнула Нина.
И старуха замерла от неожиданности. Похоже, та, чьим телом Нина сейчас владела, никогда не перечила.
Тишина повисла в комнате. Только потрескивали свечи в кованых бра, да где-то за стеной хрюкала свинья.
А потом в голову Нины ударило образами, вспышками и обрывками чувств. Чужая жизнь ворвалась в ее сознание, как ледяная вода в тонущий корабль.
«Вот ее свадьба. Муж — красивый, как принц из сказки. Высокий, светлые волосы до плеч, голубые глаза. Она увидела его и тут же влюбилась без памяти. Первая брачная ночь обернулась адом, он даже не посчитал нужным раздеться. Сказал: «Твоя магия спит, мне нужны от тебя только дети...»
«Недовольное лицо свекрови, которую она боится, как огня: «Ваш супруг отбыл в столицу. По его распоряжению все крыло закрывается, чтобы сберечь имущество. Вам покажут вашу новую комнату. Зачем вам ключи от поместья? Вы же совсем не разбираетесь в ведении хозяйства. Нет, сундуки с вашими нарядами потеряны, но мы сделаем все возможное, чтобы их найти».
«Маленькая холодная каморка. Кислый суп. Оплеухи. Грязное ведро вместо купальни. Свекровь, которая называет ее «бесплодной тварью», и слуги, которые ее ни во что не ставят и смеются за спиной.»
«Добрые глаза Лизхен. Худая, маленькая, длинноносая «дурочка», которую отец приставил к Нинель еще в детстве.»
«И вот, наконец, она – несчастная баронесса Нинель фон Торн. Тридцать девять лет. Забитая дурнушка. Муж в столице, служит при дворе и развлекается с любовницами на ее деньги, ведь теперь все принадлежит ему.»
Сердце Нины кольнуло от жалости и нежности к этой никому не нужной, всеми презираемой баронессе.
Она сжала руки в кулаки и провела языком по разбитой губе. Кровь. Соль. Железо.
— Ты… — свекровь попятилась на шаг. — Ты что, совсем тронулась? Лизхен!
Из-за спины выскочила женщина в сером переднике — испуганная, худая, с руками в цыпках.
— Госпожа, вставайте, ради святой Астории! — Лизхен схватила Нину за локоть, пытаясь поднять. — У вас жар, вы бредите…
— Я не брежу, — Нина попыталась подняться сама. Ноги тряслись, колени подкашивались. Тело было чужим, слабым, изможденным, но упрямое сознание толкало его вперед. — Лизхен, помоги мне.
— Да, госпожа.
Свекровь брезгливо смотрела на эту сцену.
— Я запру тебя в чулане! Посажу на хлеб и воду! Конюх! Конюха сюда!
Плохо соображающую Нину затолкали в грязную каморку, выгнав плачущую Лизхен взашей.
Дверь захлопнулась. Лязгнул засов. Нина осталась одна.
Она привалилась спиной к холодной стене и медленно сползла на пол.
Получается, сегодня, когда в заводском цеху, где она всю жизнь расписывала фарфор, произошел взрыв, то ее… Слезы выступили на глазах... Значит, она умерла, и ее забросило сюда… Воспоминания хозяйки этого тела наконец уложились в ее голове и Нина содрогнулась. Вот уж кому не позавидуешь, так это бедняжке баронессе… И теперь ей с этим жить… Она постаралась успокоиться и заставила себя дышать ровно. На счет «десять» дрожь унялась. На счет «двадцать» она смогла подняться на ноги.
Нина подошла к грязному, затянутому паутиной окну, и начала жадно изучать новый мир.
Небо цвета старого серебра. Луна – маленькая, красная, похожая на чей-то воспаленный глаз — висела над горизонтом. Внизу — крепостной ров, за ним черепичные крыши, дальше лес, а там — холмы, переходящие в невысокие горы, поросшие сосной и березой. На самом горизонте блеснули монастырские шпили. А где-то там, рядом, между холмами должна была располагаться пологая, изрезанная оврагами низина. Ее низина, хозяйки этого тела.
«Гранфельд — проклятое место, — шептала чужая память. — Там никто не живет. Там ничего не растет. Только глина. Белая, жирная, мертвая глина, которая душит корни. Она выходит на поверхность по склонам оврагов, там, где древняя река когда-то промыла себе русло».
Это слово отрезвило ее, словно очередная пощечина, но принесло не боль, а долгожданное облегчение. Вот это совпадение. Видимо, не так просто ее забросило именно сюда.
Нина Петровна, ведущий мастер лучшего фарфорового завода страны, вдруг почувствовала под пальцами не холодный камень, а знакомую, родную текстуру. Белую. Жирную. Чистую. Пальцы Нины сами собой сжались, будто уже держали ее в руках.
У нее даже мурашки пошли по спине от профессионального любопытства. «1300 градусов, — подумала она. — И он станет фарфором. Интересно, есть ли здесь такие технологии».
Вдруг еще одно воспоминание Нинель вспыхнуло яркой картинкой.
«До свадьбы, еще при отце, к ней вызвали старую магичку из столицы. Она поставила на стол чашу с водой и торжественно произнесла: «Смотрите, как просыпается дар». Нинель смотрела в воду — и видела там не свое отражение, а бесконечную белую нить, уходящую вверх, до самых звезд. «Это твой род, — сказала магичка. — Нить нельзя обрывать. Если твой дар земли уснет — род угаснет...»
Нина прижала ладонь к холодному стеклу. Она провела пальцем по стеклу, рисуя невидимую сетку — перекрестье, угол, точка. Тот самый узор, который она выводила сотни тысяч раз за жизнь.
— Госпожа, — верная служанка поскреблась в закрытую дверь, — что с вами?
— Лизхен, — отозвалась Нина. – Иди в мою комнату и собирай наши вещи, только тихо. Мы уезжаем, пока нас тут не прибили.
Верная служанка охнула, забормотала молитвы и вскоре раздались ее удаляющиеся шаги.
Нина отвернулась от окна и посмотрела на свои руки. Чужие, худые, с обломанными ногтями, все в цыпках.
«А если не получится?» — мелькнули панические мысли. Сердце опять бешено заколотилось, но она постаралась взять себя в руки:
«Ты – одна из лучших керамисток в России. Ты пережила развал страны, смерть отца, предательство мужа и двадцать пять ночных смен подряд. Ты не имеешь права раскисать.»
— Начнем сначала, Ниночка, — прошептала она себе под нос. – Ты и не такое видала.
Долго предаваться размышлениям ей не дали. Через полчаса в ее каморку неожиданно принесли лохань с водой, чистое платье и перчатки. Лизхен, хлопотавшая вокруг своей госпожи, успела рассказать, что приехали соседи на ужин, и как хозяйка поместья, она обязана их поприветствовать. Вот свекровь и велела привести ее в божеский вид и проводить к гостям.
— Шевелись, пустоцвет! — управляющая Марта — жирная, краснолицая, с руками-клешнями — вцепилась Нине в плечо и подтолкнула в спину. — Госпожа Эдит уже заждалась.
Нина вспыхнула от такой грубости, дернулась, освобождая руку и споткнулась о каменный порог. Лизхен, шедшая сзади, подхватила ее под локоть.
— Вы же сами ее заперли…
— Молчать! — Марта даже не обернулась. — С тобой, дурочкой, отдельный разговор будет. Тебя велено выпороть завтра за то, что госпожу не удержала. Видишь, лицо все разбито. Плети, сказала, самое то для такой скотины.
Лизхен побелела. Пальцы, державшие Нину за локоть, задрожали.
— Плети? — переспросила Нина. Голос — чужой, тонкий — звучал ровно, хотя внутри все кипело. — За что?
— За непочтение к хозяйке, — Марта наконец обернулась, и Нина увидела ее лицо в полусвете факела. Сытое, жестокое, с маленькими свиными глазками. — И за то, что госпожу не научила себя вести. А теперь — улыбайся, пустоцвет. У нас гости.
Она толкнула тяжелую дубовую дверь, и Нину ослепил свет.
Парадный зал замка фон Торнов оказался не таким уж и парадным.
Высокий потолок с лепниной, выцветшие, но ухоженные гобелены на стенах, изображающие охоту на единорога — память о славных временах. В камине уютно потрескивали поленья, согревая зал. За длинным столом, покрытым чистой льняной скатертью, сидели гости.
Вдовствующая баронесса Хелен фон Торн восседала во главе стола в черном бархатном платье с кружевным воротником, которое Нина помнила по чужим воспоминаниям: это один из пропавших нарядов Нинель, перешитое на более крупную фигуру свекрови. Чепец был сменен на высокую вдовью наколку, на шее поблескивало янтарное ожерелье — единственное, что осталось от приданого Нинель.
Сейчас Хелен не походила на ту визгливую старуху, которая совсем недавно била Нину по лицу. Сейчас она была сама добродетель — благостная полуулыбка и сложенные на коленях руки.
Напротив нее сидел дородный мужчина в городском сюртуке из добротной шерсти, с тяжелой золотой цепью бургомистра на шее. Бургомистр фон Кребс из Фельдена – подсказала память: богатый, влиятельный, любитель громких слов и дешевой лести. Его жена — худая, острая, с птичьим лицом и родинкой над губой, которая дергалась всякий раз, когда она кого-то разглядывала. Сейчас она разглядывала Нину.
И четвертый — барон Лоренц фон Бюл. Седой, с военной выправкой, в старом, но дорогом камзоле, с единственной наградой — серебряным волком на груди. Ветеран пограничных войн, вдовец, бездетный. По слухам, приезжал присмотреть себе жену среди местных невест.
— А вот и наша блудная дочь! — Хелен раскинула руки в жесте, который должен был изображать тепло и всепрощение. Голос ее звучал на октаву ниже, чем тогда — мягкий, медовый, с нотками снисходительной усталости. — Нинель, деточка, ну где же ты пропадала? Мы посылали за тобой трижды! Бургомистр фон Кребс уже начал беспокоиться, не случилось ли чего.
Нина замерла на пороге, чувствуя, как гости рассматривают ее — простое платье, хорошо, хоть руки прикрыты перчатками, запекшуюся кровь на губе, которую Марта попыталась стереть мокрой тряпкой, но ранка все равно была заметна.
— Я… — начала она чужим голосом.
— Она гуляла по полям! — перебила Хелен, не дав договорить, и покачала головой с театральным вздохом. Повернулась к гостям, ища сочувствия. — Что поделать, господа, моя невестка – сущая дикарка. Иной раз забудется так, что не докличешься. Это у нее от отца, царствие ему небесное, — она перекрестилась восьмиконечной звездой с такой поспешностью, будто надеялась, что Всеблагие не заметят лицемерия. — Необразованный был человек, простой. Добрый, но простой. Не умел воспитать в дочери чувство долга.
Бургомистрша склонила голову набок, разглядывая Нину как диковинную зверушку в зверинце. Ее острый нос, казалось, вынюхивал что-то неприятное.
— Слышали, слышали, баронесса, — произнесла она тонким, сочащимся сочувствием голосом. — Бедняжка. И лицом не вышла, и стати нет, да и магия… Но в вашем роду магия передается через поколение, так, баронесса?
Нина содрогнулась от подобной бестактности, но молча кивнула.
— Все верно, редкий дар и очень ценный, — подтвердила Хелен, вздыхая так глубоко, что янтарь на ее шее качнулся. — Барон Райнер — человек долга. Ему нужен был наследник с даром. А оказалась… — она бросила на Нину короткий взгляд, полный такого холода, что даже бургомистр поежился. — Ну что ж, божье провидение… Я молюсь об этом каждый день. И ночь. И ночь тоже.
Она поднялась из-за стола, подошла к Нине и взяла ее за руку. Пальцы у свекрови были цепкие, холодные, как у покойницы. Она сжала запястье так, что Нина едва не вскрикнула, — а вслух произнесла, наклоняясь к ее уху так, чтобы гости видели только материнскую ласку:
— Деточка, иди сядь к нам. Ты, наверное, голодна с прогулки?
Под столом ее ногти впились в Нинино запястье.
— Только пикни, — прошептала вдовствующая баронесса одними губами, не разжимая улыбки. — И твоя Лизхен получит не двенадцать, а двадцать плетей.
Нина молчала. Чужая память подсказывала: если сейчас она скажет хоть слово правды — что ее не выпускают из комнаты, что кормят объедками с общего стола, что она только что получила оплеуху от этой «святой женщины» — ей никто не поверит.
Потому что Хелен – глава семейства, вдова, благодетельница, столп церкви и устоев.
А Нинель — пустоцвет, необразованная уродина без магии. Про богатое приданное и древний род все, конечно, забыли.
— Благодарю, матушка, — выдавила Нина и позволила усадить себя сбоку, рядом со свекровью, подальше от гостей. Это было еще одно унижение – по закону она была хозяйкой замка и всех поместий, но это место было занято вдовствующей баронессой.
— А скажите, милочка, — обратилась к Нине бургомистрша, насаживая на вилку кусок рыбы и поднося ко рту с таким видом, будто ела амброзию. – Где вы будете заказывать наряды для бального сезона? В этом году не найти ни одной порядочной портнихи...
Нина подняла глаза. Ее взгляд скользнул по лицу бургомистрши.
— Я подумаю об этом, когда у меня появится повод для бала, — ответила она ровно. — Пока что Всеблагие послали мне другие заботы.
Нина почувствовала, как свекровь напряглась. Едва заметно — но та же память Нинель, натренированная годами выживания, уловила: пальцы Хелен под столом сжались в кулак.
— Я никогда…
— Ах, какие ей балы, бедняжке! — перебила Хелен, и ее рука под столом вцепилась Нине в бедро. – Здоровье совершенно расстроено. Нервы. Но мы молимся. Я каждый вечер ставлю свечу за ее исцеление.
Бургомистрша понимающе кивнула. Бургомистр утер жирные губы салфеткой и изрек:
— Вера, уважаемая баронесса, — это величайшая из добродетелей. Ваша забота о невестке делает честь вашему роду.
Барон фон Бюл, до этого рассматривавший потолок с видом человека, которому глубоко безразличный эти бабьи сплетни, перевел взгляд на Нину. И задержался.
— Ваша невестка, баронесса, выглядит утомленной, — сказал он ровно. — Бледна. И губа разбита.
Хелен оскалилась в улыбке:
— Упала, бедняжка. Такая неуклюжая.
— Упала, — повторил фон Бюл без интонации. Посмотрел на Нину. — Бывает.
Нина почувствовала этот взгляд — острый, оценивающий, как у человека, который привык замечать детали.
Свекровь ущипнула ее за столом, и Нина от боли чуть не подпрыгнула на месте.
Она взяла изящную ложечку, зачерпнула немного рагу и отправила в рот. Молча сидела и медленно жевала, наслаждаясь вкусом горячей свежей еды.
«Ничего, — думала она. — Ничего, дорогая «матушка». Ты еще узнаешь, что такое настоящая боль»
Ужин продолжался.
Хелен рассказывала гостям истории о своих «трудах» по воспитанию «несчастной невестки». Рассказывала, как учила Нинель читать церковные книги, как приобщала к молитвам и по ночам сидела у ее постели, когда та болела.
Ее обожаемый сын хотел, чтобы бургомистр вложился в один из его проектов, и дружба с этим семейством была им крайне необходима.
Когда гости наконец откланялись, — барон фон Бюл поцеловал Хелен руку, бургомистрша лишь кивнула Нине, бургомистр срыгнул и похлопал себя по животу, — дверь за ними захлопнулась.
И лицо свекрови изменилось.
Как маска упала.
— В мою комнату, — сказала Хелен тихо, но так, что служанка втянула голову в плечи. — Живо. Обе. Ты, — она ткнула пальцем в Нину, — и твоя крыса Лизхен.
Они шли по длинному, темному коридору. Шаги Хелен цокали по камню, как копыта. Нина шла следом, чувствуя, как пульсирует разбитая губа.
Лизхен плелась сзади, тихо всхлипывая.
— Госпожа, — прошептала она, — госпожа, зачем вы с ней спорили? Зачем? Теперь она нас убьет…
— Ну хватит, Лизхен, — перебила ее Нина. – Твои слезы только разозлят ее сильнее.
Они вошли в комнату Хелен.
Комната находилась в восточном крыле — самая большая и самая теплая во всем замке. Здесь пахло ладаном и сушеными травами, которые свекровь вешала под потолок «от сглаза». На стенах — ковры, привезенные сыном из южных походов. На окнах — бархатные портьеры, которые Нинель стирала своими руками, потому что слуги могли их испортить.
Хелен стояла перед ними, уперев руки в бока. В свете оплывшей свечи ее лицо напоминало маску ведьмы с ярмарки — глубокие морщины, нависшие брови, тонкие губы, сжатые в нитку.
— Слушай меня, дрянь, — начала она, и голос ее сочился ядом. — Ты пыталась мне перечить при людях. При бургомистре. При бароне.
— Вы сами начали, — тихо сказала Нина.
Пощечина обожгла правую щеку.
— Молчать! — Хелен перевела дыхание, и ее грудь ходила ходуном. — Ты — никто. Ты — пустое место, которое ест мой хлеб и спит под моей крышей. У тебя ничего нет. Ни денег, ни земли, ни рода. Если бы мой сын не был дураком, он никогда бы не взял такую, как ты. И ты будешь делать, что я скажу. Ты будешь молчать, когда я велю молчать. Ты будешь улыбаться, когда я велю улыбаться. Ты поняла?
Нина молчала.
— Я спросила — ты поняла?!
— Поняла, — сказала Нина. И подумала: «Ты даже не представляешь, что именно я поняла.»
Хелен повернулась к Лизхен.
— А ты, дурища. Завтра на рассвете – двенадцать плетей. За то, что научила госпожу дерзить.
Лизхен всхлипнула, но смолчала.
— Эй, люди! — крикнула Хелен в темноту коридора.
Вошел молодой слуга с испуганными глазами.
— Уведи ее и запри в комнате, — распорядилась Хелен. – А завтра на рассвете — плети для этой. А баронессу – на хлеб и воду. Пост пойдет ей на пользу.
Слуга проводил Нину в ее нищенские покои и отправил служанку за водой, закрыв дверь на ключ.
Нина осталась одна.
Она подошла к двери и прислушалась. За дверью — тишина. Слуга уже ушел. А свекровь, наверное, уже пьет свое любимое вино в теплой комнате и думает, что победила.
Нина постучала. Раз, другой. Никто не ответил.
Она вернулась на солому, которой была застелена ее кровать, села, обхватив колени руками, и закрыла глаза.
Скоро все заснут. У нее есть несколько часов до рассвета.
Всего несколько часов, чтобы сбежать.
За стеной скреблась крыса. Где-то далеко, над лесом, взошла красная луна.
Нина закрыла глаза и начала перебирать в уме: документы, лошади, дорога...
Нина не помнила, как уснула. В комнате пахло плесенью и мышами, но тело — чужое, слабое, изможденное — взяло свое. Она провалилась в темноту без снов, а очнулась от тихого скрежета в замке.
— Госпожа, — прошептали из-за двери. — Госпожа, это я.
Лизхен.
Нина вскрикнула и села на соломе. Сердце заколотилось. В щель между косяком и дверью просунулась тонкая рука с зажатым в пальцах ржавым гвоздем.
— Тише, — еле слышно сказала служанка. – Тише, госпожа.
Гвоздь звякнул о металл. Лизхен сочно выругалась, и Нина невольно улыбнулась: в этой тихой «дурочке» явно спал незаурядный талант к взлому.
— Откуда у тебя это? — спросила Нина, подходя к двери.
— Конюх пьяный, уснул в конюшне. Ключи при нем, но я побоялась… вдруг услышит. А гвоздь нашла в сарае. Вы не подумайте плохого, меня отец научил, — голос Лизхен дрогнул. — Он говорил, никогда не знаешь, где пригодится.
Замок щелкнул.
Дверь приоткрылась. В проеме стояла Лизхен — бледная, с мокрыми от слез глазами, но собранная. В руке она сжимала злополучный ржавый гвоздь и замок, который она им открыла.
— Идемте, — прошептала она.
Нина кивнула и выскользнула за дверь.
Коридор тонул в непроглядном мраке. Факелы погасили на ночь, и только редкие лунные блики — красные, тревожные — пробивались сквозь узкие бойницы.
Нина и Лизхен шли на цыпочках, прижимаясь к стене. Служанка вела, ведь Нинель редко бывала в господских покоях – а Лиззи знала наизусть каждую ступеньку, каждую скрипучую половицу.
— Стойте, — выдохнула Лизхен, резко останавливаясь.
Нина замерла.
Впереди, у поворота, кто-то кашлянул.
Они прижались к стене, замерев. Нина затаила дыхание. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его было слышно во всем замке.
Из-за угла вышел слуга. Молодой парень, которого Нина видела за обедом — тот, что прислуживал за столом. Он зевнул, потянулся и побрел в сторону кухни — видимо, за какой-то снедью для господ.
Он прошел мимо, не заметив их в темноте.
Нина выдохнула.
— Быстрее, — прошептала Лизхен.
Они свернули за угол, прошли мимо кухни, откуда доносился храп поварихи, миновали лестницу на второй этаж и оказались у массивной дубовой двери.
— Здесь, — сказала Лизхен. — Кабинет барона. Идите, я покараулю… — она переступила порог и встала рядом с дверью. — Там никогда не запирают.
Нина толкнула дверь.
Та тихонько скрипнула и открылась.
Кабинет оказался довольно большой комнатой с высоким потолком и узкими стрельчатыми окнами, выходящим в сад. Мебели было немного: массивный стол из темного дерева, два кресла с темной обивкой, книжный шкаф, в котором вместо книг стояли графины с остатками вина.
И — железный сундук в углу.
Нина подошла к нему. Сундук был закрыт на ключ, но ключ торчал в замке.
— Как все просто, — прошептала Нина, поворачивая ключ. – Лизхен, помоги мне.
Крышка открылась с тяжелым стоном.
Внутри лежали стопки пергаментов, перевязанные шнурками. Нина начала перебирать их дрожащими руками.
— Что мы ищем, госпожа? — спросила Лизхен, оглядываясь на дверь.
— Все, что связано со мной. Брачный контракт. Дарственные. Долговые расписки, — Нина перебирала бумаги, не глядя. — И все, что касается Гранфельда.
Лизхен кивнула и начала копаться в сундуке с другой стороны.
Через несколько минут Нина нашла.
Это был толстый, пожелтевший пергамент с сургучными печатями. Сверху — герб рода фон Торн. Нина развернула его и начала читать.
И с каждой строчкой кровь отливала от лица.
«Я, нижеподписавшаяся баронесса Нинель фон Торн, урожденная фон Гран, в здравом уме и твердой памяти, добровольно и без принуждения передаю моему законному супругу, барону Райнеру фон Торну, все права на управление моими землями и поместьями, а также все доходы с оных…»
Нина перечитала трижды, поражаясь такой наивности. А потом вспомнила, что Нинель выросла при отце, и так как отличалась слабым здоровьем, замуж он ее отдал только когда был при смерти и решил таким образом позаботиться о единственной дочери. Она толком-то и мужчин в своей жизни не видела, поэтому красавец-жених сразил ее с первого взгляда. Дурнушка и старая дева – и он – просто мечта из сказки.
— Она, то есть я, подписала это в день свадьбы, — прошептала Нина. — Не читая. Он протянул мне документы, а я улыбнулась, как влюбленная дурочка, и поставила подпись.
Лизхен заглянула через плечо.
— И что это значит, госпожа?
— Это значит, что все доходы с моих земель дражайший супруг забирает себе. И это уже не изменить.
— Чудно вы говорить стали, госпожа. Раньше про такое и думать не смели…
Нина опустилась на корточки, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Она перебирала бумаги дальше. Долговые расписки — супруг Нинель любил перекинуться в кости. Брачный контракт — Райнер обязывался содержать жену, но пункт был сформулирован так размыто, что не стоил ничего.
И вдруг — другая бумага. Тонкая, почти прозрачная, с красной сургучной печатью.
«О неприкосновенной доле»
Нина развернула ее.
«Согласно древнему закону королевства, за каждой благородной дамой, вступающей в брак, сохраняется право на неприкосновенную долю — дар отчего дома, которая не может быть отчуждена, продана, заложена или передана в управление кому бы то ни было. В случае вдовства или расторжения брака сие имение остается в полной собственности благородной дамы…»
— Ммм…Расторжение брака – это интересно… Значит, здесь возможно развестись… — прошептала Нина.
Дальше шел список.
«Гранфельд. Земли, леса, починки. Передано баронессе Нинель фон Торн, урожденной фон Гран, в качестве неприкосновенной доли. Управление оным имением осуществляется лично владелицей. Доходы с имения не подлежат изъятию …»
— Вот оно, — прошептала Нина. — Гранфельд – это только мое. Эту бумагу они не смогли переписать.
Она прижала пергамент к груди. Потом быстро сложила и сунула за пазуху. Все остальное — брачный контракт, дарственную, опись приданого – аккуратно сложила обратно.
— Лизхен, ты же грамотная, поищи все, где есть мое имя. Мне надо во всем разобраться.
— Вы хорошо обучили меня, госпожа — Лизхен закивала и принялась рыться в сундуке.
Нина тем временем подошла к столу, взяла перо, чернила и чистый лист.
Нина перечитала. Каждое слово в этом письме было ложью — от первой до последней буквы. «Заботливая» свекровь, которая била ее по любому поводу. «Благо», которое она получила от Хелен — многолетние унижения. Но письмо было идеальным. «Матушка» проглотит его как миленькая.
Она сложила лист и положила его на стол — на самое видное место.
Лизхен закончила перебирать бумаги – ничего серьезного она там не обнаружила, кроме долговых расписок барона.
— Все, госпожа, — прошептала Лизхен. — Уходим.
Они вышли в коридор.
И тут же замерли.
Прямо по коридору, им навстречу, шла Марта.
Злобная управляющая с лицом бульдога двигалась медленно, освещая себе дорогу масляной лампой. Она не спала. Она что-то искала — или кого-то.
— Назад, — прошептала Нина, утягивая Лизхен в кабинет.
Они замерли за дверью, прижавшись к косяку. Шаги Марты приближались.
— …где эта дура Лизхен? — донесся грубый голос. — Велели запереть, а она… ох, попадись только мне – шкуру живьем спущу…
Она прошла мимо. Свет ее лампы блеснул под дверью. Нина затаила дыхание.
Марта остановилась на секунду. Нине показалось — на целую вечность. Марта замерла. Нос ее дернулся, как у ищейки. Она повернула голову к двери кабинета — туда, где затаились Нина и Лизхен.
— Что-то здесь, нечисто, — пробормотала она. — Лиззи, ты там, крыса?
Нина зажала Лизхен рот рукой. Сердце ее бешено колотилось.
Марта подергала ручку. Заперто.
— Ну, погодите, — сказала она и пошла в сторону людской за подмастерьем.
Нина выдохнула. Лизхен тихонько заплакала от облегчения, зажимая рот рукой.
— Тихо, милая, — прошептала Нина. — У нас от силы пять минут. Бежим.
Они выскользнули из кабинета и, пригибаясь, побежали к черной лестнице.
— Госпожа, — прошептала Лизхен, дергая Нину за рукав. — Нам нужна еда. У нас ничего нет, а на лошадях ехать два дня.
Нина замялась. Лизхен была права. В каморке у нее не было ни корки, а у Лиззи после обыска забрали даже краюху, что она спрятала за пазухой.
— Кухня там, — Лизхен кивнула в сторону лестницы вниз. — Я знаю, где повариха держит припасы. Я… я много раз брала оттуда для вас потихоньку.
— Что бы я без тебя делала, — растроганно ответила Нина. – Ты так рисковала.
— Голодать тоже не дело, — ответила Лизхен с неожиданной твердостью. – Если вы упадете по дороге, а я вас не дотащу.
Нина вздохнула.
— Ты права. Только быстро. И тихо.
Кухня была огромной, темной комнатой с низким сводчатым потолком. Два очага давно прогорели, но угли еще тлели, наполняя воздух терпким запахом дыма. На столах громоздились горшки, миски, разделочные доски. Где-то в углу сонно вздыхала кошка.
Лизхен двигалась уверенно, как человек, который провел здесь годы. Она бесшумно обошла стол, достала из-под лавки холщовый мешок и начала наполнять его: краюха черного хлеба, кусок вяленого мяса, две луковицы, горсть соли в тряпице, головка сыра.
Нина стояла у двери, вглядываясь в темноту коридора.
— Быстрее, — прошептала она.
— Сейчас, — Лизхен потянулась к полке за флягой с водой.
В этот момент за дверью послышались тяжелые шаги. Кто-то спускался по лестнице.
— Туши свет, — прошептала Нина.
Лизхен задула масляную лампу, оставленную на столе, и спряталась под столом. Нина скользнула за печь, прижавшись спиной к теплым кирпичам.
Дверь скрипнула.
Вошла повариха — грузная женщина в засаленном переднике, с растрепанными седыми волосами. Она зевала, почесывалась и явно спросонья ничего не видела в темноте.
— Кто лампу погасил? — пробурчала она, шаря рукой по столу. — Опять эти девки…
Она прошла мимо Лизхен в двух шагах. Та замерла, сжавшись в комочек, и даже дышать, кажется, перестала.
Повариха достала из шкафа бутыль, понюхала, отпила и поставила обратно. Потом повернулась к выходу.
— Развели беспорядок, — сказала она сама себе. – Управы на вас нет...
Она вышла, притворив дверь и вскоре из ее каморки возле кухни раздался храп.
Нина выдохнула. Лизхен закрыла глаза, беззвучно шевеля губами — видимо, молилась.
— Уходим, — прошептала Нина. — Быстро, пока еще кто-нибудь не пришел.
Они выскользнули из кухни, мешок с едой Лизхен прижимала к груди, как младенца.
Черный ход выходил во внутренний двор — туда, где была конюшня.
Лизхен толкнула дверь. Та не поддалась.
— Заперто, — прошептала она, паника снова поднималась в ее глазах.
Нина огляделась. Дверь была заперта на ключ — им ее никак не открыть. Но рядом, в низу стены, был лаз — для дворовых собак, как поняла Нина. Или для очень худых людей.
Она опустилась на четвереньки.
— За мной.
— Госпожа — прошептала Лизхен, — А если нас поймают? Она же... она нас убьет.
— Лиззи, ты хочешь остаться? — Нина взяла ее за плечи. — Хочешь получить завтра свои двенадцать плетей?
Лизхен побледнела, но мотнула головой.
— Тогда — за мной!
Нина протиснулась в лаз. Он был тесным и грязным, платье затрещало, но она пролезла.
Лизхен передала ей узелок с пожитками и пролезла следом.
Они оказались во дворе. Холодный ночной воздух ударил в лицо — и он был сладок, как свобода.
— Скорее, — сказала Нина.
И они побежали к конюшне.
Конюшня была темной и теплой, там пахло лошадьми, сеном и навозом. Конюх спал ну куче соломы в ближнем загоне и оглушительно храпел.
Беглянки постарались его осторожно обойти. Конюх — здоровенный мужик с рябым лицом — вдруг перестал храпеть. Рука его метнулась и вцепилась Лизхен в щиколотку.
— Ага, — прохрипел он спросонья. – Попалась, крыса!
Лизхен взвизгнула. Нина схватила первую попавшуюся скребницу для лошадей и со всей силы опустила на голову конюха.
Тот охнул, выпустил Лизхен и завалился обратно в сено.
Нина подбежала к стойлу, где стояла гнедая кобыла — та самая, которую она собиралась взять себе. Лизхен направилась к другой лошади — серой, с белым пятном на лбу.
— Тихо, тихо, — прошептала Нина, отодвигая засов.
Она уже взяла лошадь под уздцы, когда услышала сзади:
— Да что б вас всех!
Она обернулась.
В дверном проеме стояла Марта.
Управляющая раскраснелась от злости, ее свиные глазки горели от ярости.
— Ах ты, дрянь, — закричала она в темноту. — Дверь открыта, слуги не на местах… Распустились!
Она шагнула вперед.
Нина спряталась за бочкой с водой, крепко сжимая руку Лизхен.
Пока Марта отчитывала ничего не соображающего конюха, они тихонько, шаг за шагом, пробрались к черному входу конюшни, который выходил прямо в лес.
Перепуганные женщины добежали до ближайших деревьев и только тогда перевели дух. Холодный ветер ударил в лицо. Красная луна висела так низко, что, казалось, до нее можно дотянуться рукой.
— Госпожа, — прошептала Лизхен. – Как же мы без лошадей?
— Ничего, пойдем через болота, там ближе, — сказала Нина, пробираясь сквозь заросли кустарника.
Ветки хлестали по лицу, луна мигала между стволами, где-то позади оставался замок — с его жестокостью, ложью и страхом.
Нина обернулась только раз.
Огни замка таяли во тьме.
— Прощай, дорогая матушка, — прошептала она. — Ты думаешь, что сломала меня. Но я вернусь. С деньгами и связями. И тогда ты вспомнишь каждую свою пощечину.
Она повернулась вперед и зашагала по тропе.
Верная Лизхен со скромным узелком пожитков шла за ней след в след.
Впереди был лес, болота и Гранфельд.
Они не заметили, как два внимательных глаза следили за ними.
Золотой зал трактира «Три единорога» сиял огнями.
Здесь пахло дорогими духами, жареным мясом и вином, которое стоило больше, чем месячное жалованье столичного писаря. На стенах — зеркала в тяжелых рамах, на полу — ковры, в углах — живые деревья в кадках. Любимое место столичной знати.
Барон Райнер фон Торн сидел в отдельной кабинке, за столом, заваленным серебряными тарелками. Ему было сорок два, и он был хорош собой той холодной, кукольной красотой, которая не требует усилий: светлые волосы до плеч, тонкие черты лица, серые глаза с вечной полуулыбкой пресыщения. Черный камзол сидел на нем идеально — работа лучшего портного столицы. Сапоги сияли. На пальце поблескивал перстень с рубином — подарок отца Нинель, сделанный в день свадьбы.
Напротив него сидела Элеонора фон Лансдорф.
Ей было двадцать три. Вьющиеся рыжие волосы падали на обнаженные плечи, зеленые глаза с поволокой, белоснежная кожа, и острая, хитрая улыбка. Она была младшей дочерью обедневшего графа, и ее единственным богатством были молодость, красота и умение нравиться.
— Дорогой, — промурлыкала она, отставляя бокал с золотистым вином. — Ты сегодня такой задумчивый. Что-то случилось?
Райнер отхлебнул вина и поморщился — кислое. Слуга уже бежал с новым кувшином, но Райнера раздражало само ожидание.
— Письмо от матушки, — сказал он, не глядя на Элеонору. — Нинель уехала в Грандфельд.
— В Грандфельд? — Элеонора притворно округлила глаза, хотя внутри все ликовало. – Что это за дыра?
— Не важно... Матушка пишет, что она решила удалиться в монастырь. Молиться о наследнике.
Элеонора едва не рассмеялась, но сдержалась. Вместо этого она склонила голову набок, изображая сочувствие.
— Бедняжка. Совсем отчаялась.
— Отчаялась или рехнулась — какая разница, — Райнер отмахнулся. — Главное, что матушка теперь будет меньше с ней мучиться.
Он не сказал Элеоноре главного: что вздохнул с облегчением, когда прочитал письмо. Три года жалоб, слез, упреков. Три года матушка Хелен терроризировала его рассказами о том, какая Нинель неумеха, дикарка и неблагодарная. Три года счетов за учителей — учитель этикета, учитель танцев, учитель музыки — ничего не помогало. Нинель оставалась прежней: забитой, и неловкой. Он стыдился ее.
— Ты рад? — спросила Элеонора, хотя ответ знала заранее.
— Еще бы, — Райнер поднял новый кубок. — Пей, дорогая. Пусть она молится. А мы будем жить.
Они познакомились год назад, на королевской охоте.
Райнер тогда уже был женат на Нинель, но наследник с магией все не появлялся. Матушка Хелен требовала, чтобы он привез жену в столицу — нужны связи, нужны знакомства, нужна возможность показать родовую магичку королевскому двору.
Но Нинель не умела себя вести при дворе. Она путала имена, спотыкалась на ровном месте, краснела, когда к ней обращались, и бледнела, когда ее представляли важным господам. Райнер был в ярости, и Нинель отправили обратно в замок — доучиваться.
А Райнер остался в столице один.
Как-то раз на охоте он увидел девушку на серой лошади. Она скакала так, будто родилась в седле, — впереди всех, с развевающимися огненными волосами. Ее лошадь первой взяла барьер, и она обернувшись, крикнула что-то веселое своему спутнику.
— Кто это? — спросил Райнер у соседа.
— Элеонора фон Лансдорф. Младшая дочь графа. Бедна как церковная мышь, но чертовски хороша.
Райнер подъехал к ней после охоты. Она посмотрела на него с любопытством.
— Вы не местный, — сказала она.
— Я — барон Райнер фон Торн.
— Я знаю, — она улыбнулась. — Я слышала про вашу жену. Говорят, она уехала в деревню. Вы скучаете?
Райнер опешил от такой прямоты. Потом рассмеялся — впервые за долгое время.
— А вы всегда задаете такие бестактные вопросы?
— Только тем, кто мне интересен, — ответила она.
С тех пор они стали частенько встречаться на балах и приемах. Она загадочно улыбалась, а ее глаза обещали райское наслаждение. Райен фон Торн потерял голову. Через месяц она стала его любовницей. Через два — он снял для нее отдельные апартаменты. Через три — она переехала к нему.
Элеонора фон Лансдорф знала, чего хочет.
Выйти замуж. Не просто замуж, а за богатого, знатного и красивого. Райнер фон Торн подходил идеально: родовитый, холеный, щедрый. У него были земли, доходы и положение при дворе. У нее — молодость, красота и хватка. Барон и не представлял, что он был всего лишь дичью, попавшей в ловко расставленные силки.
Была ли она влюблена в него? Безусловно. Но даже если так, она не позволяла чувствам мешать расчету.
— Дорогой, — сказала она, когда подали десерт. Засахаренные фрукты в винном соусе, ее любимые. — Я слышала, тебя повысили.
— Да, — Райнер улыбнулся с довольным видом. — Младший советник при дворе. Король лично подписал указ.
— Поздравляю, — она чокнулась с ним. — Это все твоя женитьба?
Он помрачнел.
— Отчасти. Род фон Торн всегда был знатным, но магия… магия дает вес. Когда я взял в жены девушку из магического рода, это заметили.
— И что теперь?
— Теперь я женат, — он поморщился. — Пока не родится наследник с магией. Матушка говорит, что дар может спать годы. А может, вообще не проснуться.
— Но ты же не хочешь ждать годами, — Элеонора положила ладонь на его руку. Нежно, успокаивающе.
— Не хочу, — он посмотрел на нее. В его взгляде было что-то новое — не только похоть, но и усталость. — Может, если она по-настоящему уйдет в монастырь, я смогу просить развод? Как думаешь?
— Думаю, что это вполне возможный исход событий, — осторожно сказала Элеонора.
Элеонора улыбнулась, но в голове ее пронеслось другое: «Если эта дурра родит мага — я получу отставку. Райнер не разведется. Значит, нельзя этого допустить. Но как?»
— Кстати, — Элеонора потянулась за новой порцией вина. — Ты написал жене ответ?
— Написал, — Райнер кивнул. — Сказал, что разрешаю ей оставаться в Грандфельде и монастыре столько, сколько она пожелает.
— Великодушно с твоей стороны, — усмехнулась Элеонора.
— А что мне еще оставалось? Матушка писала, что счета за ее наряды и учителей в этом месяце пришли на триста золотых. Триста! Я сам столько не трачу.
Он не добавил, что большую часть этих денег уходило на Элеонору. На ее наряды, драгоценности и апартаменты. Но он утешал себя мыслью, что Нинель этого не видит — и не страдает. Он не хотел намеренно причинять ей боль. Просто она такая… Он до сих пор неохотно вспоминал их первую близость…
— Теперь, когда она в монастыре, трат меньше, — продолжил Райнер. — Она будет жить на пожертвования обители. А я вздохну свободно.
— Мы оба вздохнем свободно, — поправила Элеонора. Она подняла бокал. — За свободу, дорогой.
— За свободу, — ответил он.
Они вышли из трактира за полночь.
Элеонора взяла его под руку, уютно прижалась к плечу. Золотые огни столицы отражались в ее глазах.
— Ты не жалеешь? — спросила она. — Что женился на ней?
— Жалею, — честно сказал Райнер. — Знаешь, когда я впервые увидел Нинель на смотринах, она уронила поднос с пирожными на платье моей матушки. Она была... нелепой. Шея тонкая, волосы жидкие, и она все время молчала, как рыба... Но что сделано, то сделано. Мне нужен наследник с магией. А она… она хотя бы из нужного рода. Если дар проснется, я прощу ей все.
— А если нет?
— Тогда через пять лет я подам на развод. По закону, если брак не принес наследника, можно требовать расторжения.
— Пять лет, — протянула Элеонора. — Долго.
— А ты подождешь? — он посмотрел на нее с внезапной уязвимостью.
Она улыбнулась, привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку.
— Я подожду сколько нужно, дорогой. Я же тебя люблю.
Она не добавила: «А еще люблю твои деньги, твой титул, твое положение при дворе. И… ты такой красивый. Этого достаточно».
Райнер поверил. Ему хотелось верить.
Вернувшись в апартаменты, Элеонора написала письмо.
Она запечатала письмо, позвала слугу и велела отправить с утренней почтой.
Потом вернулась в спальню, где Райнер уже спал, раскинувшись на шелковых простынях. Она посмотрела на него, и сердце ее сжалось от нежности.
Она не знала, что спустя время получит ответ, который перевернет все ее планы.
Рассвет застал беглянок на краю болота.
Нина и Лизхен шли уже несколько часов. Ноги вязли в болотной жиже, холод пробирал до костей, тусклое солнце вставало за тучами, освещая дорогу, но не давая тепла. Вокруг — ни души. Кривые, приземистые березы и корявые сосны стояли на кочках, словно застывшие стражи этого безмолвного царства. Их перекрученные ветви отражались в зеркальной глади темных водных окон, которые казались бездонными порталами вглубь земли. Здесь, на стыке воды и суши, смерть старых деревьев давала жизнь новой, буйной растительности — мху, папоротникам и цепким кустарникам. Это была завораживающая и немного мистическая картина суровой природы, но сейчас Нине было не до красот — каждая кочка могла оказаться ловушкой.
— Госпожа, — прошептала Лизхен, — я больше не могу.
— Потерпи, милая, — твердо сказала Нина. — Мы уже близко. За этой грядой болот начинаются сухие земли. А там и до Гранфельда недалеко.
Лизхен кивнула, но ноги ее дрожали. Платье промокло насквозь, волосы слиплись, лицо было серым от усталости. Нина чувствовала себя немногим лучше — каждое движение давалось с трудом, но она не могла остановиться. Остановка означала смерть. Или хуже — возвращение в замок.
Они двинулись дальше.
Болото становилось все более опасным.
Нина, прибегая к памяти Нинель, которая выросла в этих местах, ступала осторожно, проверяя каждую кочку длинной палкой. Лизхен шла след в след, стараясь не смотреть по сторонам.
— Госпожа, — вдруг сказала она. — Вы слышите?
Нина замерла.
Где-то впереди, в тумане, кто-то плакал и звал на помощь.
— Помогите! Кто-нибудь! Помогите!
— Туда, — сказала Нина и рванула вперед, забыв об осторожности.
Она провалилась по колено, выдернула ногу, споткнулась о корень, упала, вскочила и побежала дальше. Голос становился все ближе.
А потом она увидела девочку, лет двенадцати-тринадцати, худую, светловолосую, в мокром сером платье. Она стояла по пояс в трясине и медленно погружалась дальше. Ее руки судорожно хватались за тонкие ветки кустарника, но те ломались, и девочка с каждым движением уходила вниз все глубже.
— Держись! — крикнула Нина, подбегая.
Она легла на живот на ближайшую кочку, протянула девочке свою палку.
— Хватайся!
Девочка попыталась, но пальцы скользили по мокрому дереву. Трясина уже доходила ей до груди.
— Лизхен! — закричала Нина. — Лизхен, давай сюда! Держи меня за ноги!
Лизхен подбежала, упала на колени, вцепилась в лодыжки Нины.
— Когда я скажу – сразу тяни! — крикнула Нина и перегнулась через край кочки.
Она ухватила девочку за холодное, скользкое запястье и дернула. Трясина не отпускала.
— Еще!
Девочка, судорожно вцепившись в Нину, барахталась и плакала.
— Не бросайте меня! Не бросайте!
— Держись крепче, — сквозь зубы процедила Нина. — Еще раз!
Они рванули одновременно. Трясина чавкнула, выпустила добычу — и девочка вылетела на кочку, вся в грязи, дрожащая, но живая.
Нина отползла назад, тяжело дыша и легла на спину. Голова ее кружилась от пережитого напряжения. Ее новое слабое тело не было готово к таким нагрузкам. Лизхен сидела в грязи и плакала. Девочка обняла себя за плечи руками и зарыдала в голос.
— Тише, тише, — сказала Нина, погладив ее по мокрым волосам. — Все позади. Ты в безопасности.
— Я… я пошла за грибами, — всхлипывала девочка. — Бабушка послала, а я… я забрела не туда, а потом… потом…
— Потом трясина, — кивнула Нина. — Как тебя зовут?
Девочка промолчала.
— Детка, слушай меня внимательно. Ты знаешь дорогу отсюда до сухого места? До людей?
Девочка кивнула, вытирая нос рукавом.
— Знаю, конечно, мы там живем. Там, за теми деревьями, наш хутор. Рядом. Совсем рядом. Я думала, докричусь до них.
— Веди, — сказала Нина, поднимаясь.
Хутор оказался в двадцати минутах ходьбы — три небольших дома из темного дерева, окруженные покосившимся забором. Во дворе квохтали куры, пахло дымом, травами и навозом.
Из крайнего дома вышла старуха — сухая, сгорбленная, с лицом, похожим на печеное яблоко. Увидела грязную, мокрую внучку и всплеснула руками.
— Боги милостивые! Что случилось?!
— Бабушка, — девочка бросилась к ней и зарыдала. — Я чуть не утонула!
Старуха всплеснула руками и перевела взгляд на Нину и Лизхен.
— Заходите, родненькие, — сказала она коротко. – Я сейчас, я живо. Печку истоплю, заходите скорее.
В доме было тесно, но чисто.
Пахло сушеными травами, старой древесиной и чем-то еще очень уютным. Старуха топила печь и гоняла старика за водой, попутно доставая из сундука чистое белье.
— Раздевайтесь, — скомандовала она. — Все мокрое снимайте. Вон там, за шторкой, корыто и горячая вода.
Нина и Лизхен переглянулись. Им давно уже не предлагали ничего подобного.
— Некого стесняться, — сказала старуха, заметив их нерешительность. – Мы уж по-простому. Эй, утопленница, ты тоже мокрое скидывай!
Продрогшие женщины с наслаждением помылись. Нина смотрела на свои чистые руки и невольно улыбалась. Лизхен вытирала волосы и тихо плакала — от облегчения, усталости и неожиданной доброты.
— Кушать пожалуйте, — позвала старуха, когда они вышли, одетые в длинные холщовые рубахи.
— Спасибо, — Нина запнулась. — Мы… у нас нет денег. Мы не можем заплатить.
— Кто ж с вас, госпожа баронесса, деньги просит? — старуха усмехнулась. — Я сразу поняла, кто вы. Только не бойтесь — язык за зубами держать умею.
Нина вздрогнула.
— Откуда вы…
— Да отец ваш покойный, когда-то помог сыну моему непутевому. Добрый был человек. Жаль, что жизнь его не баловала. А вы на него похожи. Только глаза другие.
Она поставила на стол миску с горячей похлебкой, краюху хлеба, кувшин с молоком.
— Ешьте. А потом спать.
Они быстро поели и мгновенно уснули.
Старуха уложила их на теплую печь, укрыла овчинным тулупом и задернула занавеску. Девочка спала рядом, иногда вскрикивая во сне – ей снилась трясина.
Нина проснулась от того, что кто-то потряс ее за плечо.
— Вставайте, госпожа, — голос старухи был тихим, но настойчивым. — Солнце уже высоко. А нам поговорить надо.
Нина выбралась из-под тулупа. Лизхен и девочка спали, не просыпаясь.
Тело ее ломило от непривычной нагрузки – видимо Нинель была не такая любительница долгих прогулок, как расписывала заботливая «матушка».
Они вышли во двор. Утро было ясным и холодным. Роса блестела на траве, над болотами стоял туман.
— Садитесь, госпожа, — старуха кивнула на лавку у стены. — Я не буду вас спрашивать, как такая благородная дама в болотах оказалась. Старик мой видел, как вы из замка убегали… И о причинах догадываюсь… Свекровь ваша — та еще змея. А сын ее – простофиля, не в обиду будет сказано. А вот вы… вы не такая, как про вас говорят.
— А что говорят? — спросила Нина.
— Всякое, — старуха махнула рукой. — Но я вижу другое, что не каждый рассмотреть может.
Нина опустила взгляд.
— Ведомо вам, что в вашем роду все женщины были сильными магинями? — спросила старуха.
Нина подняла голову.
— Знаю. Но магия во мне спит.
— Это потому, что вы не знаете, как ее разбудить, — старуха прищурилась. — Магия дело тонкое.
Она ушла в дом и вернулась с небольшим, завернутым в тряпицу свертком.
— Держите, госпожа. Это вам пригодится.
Нина развернула тряпицу.
Внутри лежало необычное украшение.
Тонкий кожаный шнурок, на котором висела серебряная пластинка с выгравированным символом — спираль, закрученная в три оборота, с маленькой точкой в центре. Амулет был старым — металл потемнел от времени, края стерлись, но сам символ казался живым. Нине почудилось, что спираль медленно вращается, но она моргнула — и видение исчезло.
— Что это? — спросила она.
— Амулет моей прабабки, — сказала старуха. — Она была знатной ведьмой… Да и я… Не просто так мы на отшибе живем…Так вот, когда она умирала, я была молодой девчонкой, сидела у ее постели. Она сказала: «Он сам найдет того, кому он нужен». Я и думать про него забыла, столько лет прошло. А вас увидела и вспомнила…
Старуха помолчала.
— Но есть одно условие.
— Какое?
— Придет время – узнаете…
Нина сжала амулет в кулаке. Металл быстро стал теплым.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Я… я даже не знаю, как вас отблагодарить.
— Вы мне внучку вернули, какая еще благодарность. – старуха вытерла передником набежавшие слезы. — Последняя она у нас…
Нина надела амулет на шею и спрятала его под рубаху. Металл коснулся кожи — и по телу пробежала теплая волна. Словно кто-то ее нежно обнял.
— А теперь собираться вам надо. Старик мой проводит до безопасного места.
Нина кивнула.
Она разбудила Лизхен, они позавтракали, собрали свои скудные пожитки и вышли на крыльцо.
— Прощай, бабушка, — сказала она на пороге.
— Прощайте, госпожа, и знайте, что вам здесь всегда рады. Да хранят вас Заступники.
А девочка долго махала им вслед, стоя на крыльце.
Они вышли на сухую землю через час. Старик молча поклонился им в пояс и махнул рукой на право. Там, на холме, показались серые стены.
Гранфельд.
Нина остановилась на пригорке и обернулась. Хутор давно растаял в утреннем тумане.
— Госпожа, вы о чем задумались? — спросила Лизхен.
— О том, что мы ни разу не спросили имя той старухи, — сказала Нина. — И она не сказала. Странно.
— Может, не хотела, чтобы мы ее выдали.
— Может быть, — Нина коснулась амулета. — Пойдем.
Она прислонила ладонь ко лбу, защищая глаза от солнца, всмотрелась в даль, и невольно вздрогнула.
Они вошли во двор Гранфельда в полдень, и даже солнце не смогло сделать это место уютным.
Нина остановилась у ворот и замерла. Получается, ей не показалось…
Замок — если можно было назвать замком эту развалину — стоял на низком холме в центре пологого лога. Когда-то, лет сто назад, это была крепкая усадьба: каменные стены, черепичная крыша, конюшни, амбары. Теперь от былого величия остались только обугленные балки да черные провалы окон.
Главное здание — двухэтажное, с обвалившимся правым крылом — напоминало древние руины. Крыша просела в двух местах, из дыры торчали ребра стропил. Окна зияли пустотой — стекла были выбиты. Стены покрывала копоть: Нина не помнила, что здесь случился пожар, видимо Нинель вообще не вникала в дела своих угодий.
— Госпожа, — Лизхен стояла рядом, бледная, с трясущимися губами. — Госпожа, здесь даже крыши нет. Где мы будем спать?
— Не переживай, милая, — сказала Нина. – В доме «матушки» мы и не к такому привыкли.
Она пошла к зданию. Дверь висела на одной петле, покосившаяся, полугнилая. Нина толкнула ее — она упала внутрь с глухим стуком, подняв облако пыли.
Внутри было темно, сыро, пахло мышами, плесенью и тленом. Пол и стены были каменными, с крупными выбоинами. В углу — груда старой мебели. Под потолком — паутина, такая густая, что казалось, по ней можно ходить.
Нина прошла вглубь, перешагивая через мусор. Нашла лестницу в подвал, но спуститься не решилась.
— Ну что, Лизхен, — сказала она. – Добро пожаловать в наш новый дом!
Первым делом Нина обошла свои ближайшие владения.
Деревенька — пятнадцать жалких лачуг — ютилась западнее замка, на сухом месте у подножия холма. Крестьяне встретили ее безрадостно.
— Госпожа? — мужик с седой бородой, представившийся старостой Олафом, сплюнул на землю. — А мы думали, вы уже не приедете. Три года ждали. Управляющий ваш, Карл, все, что можно, спустил в кабаке. Земля не родит — глина проклятая... Хоть беги…
— Куда бежать собрался? — спросила Нина.
— Да куда угодно, — Олаф пожал плечами. — У нас нет ничего.
Нина посмотрела на него. Потом на других крестьян — женщин в рваных платках, детей с впалыми щеками, мужиков в латаных рубахах.
— Я могу предложить вам работу, — сказала она. — И хлеб. Не сейчас, но скоро.
— Где мы будем работать? — усмехнулся Олаф. — Глину месить?
— Именно, — кивнула Нина. — Глину. Но не простую. А ту, за которую мне золотом заплатят.
Крестьяне переглянулись. Кто-то хмыкнул, кто-то покачал головой.
— Были уже такие. Обещали золотые горы, а потом продавали наши души за медяк. – проскрипела какая-то старуха.
Нина посмотрела ей в глаза.
— Я не моя свекровь. И не мой муж. Если я обещаю — я делаю. Даю слово.
— Чудно вы говорите, госпожа, — сказал Олаф устало. – Не в обиду будет сказано, но доходили до нас слухи…Говорят, не в себе вы. Уехали из замка, потому что свекровь вас забила. А теперь вот хотите делать из глины золото?
— Все верно, — сказала Нина. — И мне нужна ваша помощь. Поможете – отблагодарю. Будете жить в новых домах, есть мясо и детей грамоте учить. Не поможете – найду других – а вы идите на все четыре стороны, держать не буду.
Тишина. Потом Олаф сплюнул снова, но уже как-то задумчиво.
— А что мы должны делать?
— Во-первых, найти моего управляющего, — сказала Нина. – А во-вторых, навести порядок в поместье, а то в хлеву чище, чем в господском доме.
Она повернулась и пошла к замку, не дожидаясь ответа.
Олаф и еще четверо мужиков постояли, почесали головы и пошли следом.
— Госпожа баронесса, — сказал Олаф, пряча глаза. — Управляющий ваш недалече, у Маришки бесстыжей обитается, не просыхает третий день.
Нина кивнула, не показывая облегчения.
— Добро. Тогда так. Мужчины – трое со мной, остальные расчищают двор. Женщины — моют, что можно вымыть, и начинают готовить. Лизхен, они поступают к тебе в подчинение… И воды пусть нагреют лохань, нам с дороги освежиться надо. Через полчаса я хочу видеть хотя бы одну чистую комнату.
— А вы? — спросил Олаф.
— А я пойду, поговорю с господином управляющим. Кто меня сопроводит?
Они вошли в дом Маришки — низкую, прокуренную избу на краю деревни. Внутри пахло кислым пивом и немытым телом. Пол был усыпан бутылками. В углу, на лавке, укрытой грязным тулупом, кто-то храпел.
— Карлуша, к тебе пришли, — толкнула пьяное тело растяпанная, полуодетая Маришка.
Нина подошла ближе и брезгливо поморщилась.
Перед ней лежал мужик лет пятидесяти, опухший, с красным лицом и седыми, спутанными волосами. Изо рта свисала нитка слюны. Пахло от него так, что Нину замутило.
Она повернулась к мужикам, что пришли с ней.
— Вытаскивайте его во двор, — сказала она тихо. — Живо.
Мужики переглянулись, но спорить не стали. Подхватили Карла под руки, выволокли из избы. Тот застонал, но не проснулся.
Во дворе Нина подошла к колодцу, набрала ведро ледяной и вылила на голову управляющему.
Карл взвыл, забился и закашлялся.
— А-а-а! Сволочи! Кто?! — Он сел, протер глаза и уставился на Нину. — А ты еще кто?
— Я — баронесса фон Торн, — спокойно сказала Нина. — Хозяйка Грандфельда. Узнаешь?
Карл заморгал. Потом лицо его перекосило.
— Баронесса? — он усмехнулся. — А, эта… Чего надо?
— Деньги мои где? — спросила Нина, не повышая голоса. — Три года доходов с поместья. Где они?
Карл попытался встать, но мужики придержали его за плечи.
— Какие деньги? — он скривился. — Нет денег. Все ушло на ремонт после пожара. Там чинить – не перечинить... Работы прорва…
— Вот как? — Нина шагнула ближе. — Мои документы говорят другое. Ты исправно вывозил лес на продажу. Где деньги?
— Нет денег, — отрезал Карл. — И не было.
Нина посмотрела на него долгим, холодным взглядом.
— Олаф, — сказала она. — Веревка есть?
— Есть, госпожа, — мужик достал из-за пазухи толстую пеньковую веревку.
— Тащите его на двор, вон к той березе. А веревку на сук накинь.
Олаф замер. Посмотрел на Карла, на баронессу, на веревку в своих руках.
— Госпожа, вы что…
— Повесить, — сказала Нина спокойно. — За воровство и разорение моего поместья. По законам королевства, управляющий, укравший у баронессы, карается смертью.
Карл побелел.
— Ты… ты не посмеешь, баба. У тебя нет прав.
— Есть, — Нина шагнула к нему. — Грандфельд — мое неприкосновенное имение. А ты — мой слуга, назначенный моим мужем. И я при свидетелях выношу тебе приговор. — Она повернулась к Олафу, и… подмигнула. — Я сказала — повесить.
Олаф понятливо усмехнулся, и перебросил веревку через толстый сук старой березы.
Карл забился в крепких руках мужиков.
— Стойте! Стойте, дьяволы! Не троньте! Я все скажу! Все!
Нина подняла руку. Мужики замерли.
— Говори.
Карл облизал губы, задышал часто-часто, как загнанный зверь.
— Деньги… деньги здесь, в сундуке у Маришки.
Мужики приволокли сундук от Маришки и вытряхнули его содержимое на землю. Пьяная девка даже не пыталась им помешать.
— Где остальное?
— Я… я зарыл. У мельницы. За старой сосной. Четыре мешка. Там золото, и пара подсвечников из серебра… И так… По мелочи…
Нина кивнула, запоминая.
— Еще что?
— Все, — Карл сжался. — Честно, все. Не убивайте, госпожа. Я все отдам. Я уеду. Я больше никогда…
— Уедешь, — сказала Нина. — Но сначала откопаешь мешки. И принесешь сюда. Олаф — идите с ним. Если попытается сбежать — стреляйте. Не убивайте, но ноги прострелить можете. А как откопаете все — заприте, чтоб не сбежал.
Мужики переглянулись и кивнули.
— Будет сделано, госпожа.
Она повернулась к Карлу, скорчившемуся на земле.
— А ты... — она наклонилась, заглянула ему в глаза. — Если соврал хоть слово — я вернусь. И с веревкой уже не буду ждать.
Карл мелко закивал, стуча зубами.
— Все скажу, госпожа. Все покажу. Не убивайте.
Нина выпрямилась.
— Олаф, присмотри за ним. Чтобы немедля мешки были здесь.
— Будет сделано, госпожа, — староста кивнул.
Нина пошла к выходу со двора.
— Лизхен, — сказала она, — пойдем.
Когда Карла увели, Нина отошла за угол и прислонилась к стене. Руки тряслись. Ноги подкашивались.
— Госпожа, вам плохо? — Лизхен подбежала с кружкой воды.
— Нет. Да. Не знаю, — Нина выпила воду залпом. — Я только что приказала повесить человека. Живого человека.
— Но вы же не всерьез...
— А если бы он не признался? — Нина посмотрела на Лизхен пустыми глазами. — Что бы я делала?
Служанка молча взяла ее под руку, давая на себя опереться, и они двинулись к усадьбе.
Гранфельд предстал перед ними в серых, мутных красках вечереющего неба. Красная луна уже показалась из-за леса, подсвечивая развалины багровым.
— Госпожа, — сказала Лизхен, когда они подошли ближе. — Женщины что-то делают у флигеля.
— Идем, посмотрим.
Флигель был единственной частью усадьбы, которая более-менее уцелела после пожара. Это было небольшое строение из темного камня, с покатой черепичной крышей, сохранившейся почти целиком. Окна зияли пустотой — стекла разбились давным-давно, но стены были целы. И крыша как будто бы не протекала.
Изнутри доносился стук, топот и женские голоса.
— Да не туда тащи, дурная твоя голова! К стене ставь!
— Воды нагрели? Скоро госпожа вернется!
— Забери ребятишек, чтобы не мешали!
Нина улыбнулась. Ей был приятен этот живой, деятельный шум.
Она вошла внутрь.
Флигель внутри оказался довольно просторным.
Длинный коридор, высокие потолки, несколько комнат по бокам. Женщины сновали туда-сюда — кто-то скреб полы, кто-то таскал мебель (грубую, наспех сколоченную, но крепкую), кто-то выбивал пыль из старых ковров, чудом сохранившихся в этих условиях.
Из дальней комнаты выскочила крупная деваха, раскрасневшаяся, с платком, сползшим на ухо.
— Госпожа! — она всплеснула руками. — А мы вам спальню приготовили. Вон там, в дальней комнате. Там печь есть, и крыша цела — не течет. Мы окна полотном завесили, полы выскребли, простыни чистые постелили.
Нина прошла в дальнюю комнату.
Она была небольшой — наверное, бывшая гардеробная или кабинет. Одно узкое окно, затянутое холстиной. Печь-голландка уютно щелкала дровами, в углу — огромная кровать, на которую бросили тюфяк, набитый сеном, и свежие простыни.
— Госпожа, — деваха замялась. — Мы тут еще… купальню вам приготовили. Вода горячая есть, камни в печи накалили.
Нина посмотрела на Лизхен. Та стояла бледная, грязная, с темными кругами под глазами, и не верила своему счастью.
— Веди, — сказала Нина.
Купальня оказалась в подвальном помещении — низкая, темная комната без окон, с единственным источником света: масляной лампой на крюке.
В центре стояла старая деревянная лохань — потрескавшаяся, выщербленная, но вычищенная до бела. Женщины застелили дно чистым полотном и наполнили водой, от которой пар поднимался белыми клубами к самому потолку.
Нина кивнула.
— Спасибо. Оставьте нас.
Женщины поклонились и вышли.
Лизхен помогла Нине раздеться. Нина опустилась в лохань и замерла.
Тепло проникало в каждую клеточку ее измученного тела, в каждую косточку, в каждую мышцу, которая ныла после долгого пути.
Она закрыла глаза и позволила себе просто немного отдохнуть.
— Госпожа, — прошептала Лизхен.
— Мм?
— Мы больше никогда не вернемся в тот замок?
— Никогда, — сказала Нина и улыбнулась.
После купальни их накормили ужином.
Им накрыли стол в большой комнате на первом этаже. Стол был грубый, из неструганых досок, но покрытый чистой холщовой полотниной. Вместо свечей — масляные плошки. Вместо тарелок — глиняные миски.
— Не обессудьте, госпожа, — сказала девушка, ставя на стол дымящуюся похлебку. – Чем богаты.
Нина отправила ложку в рот и закрыла глаза. Картошка разварилась до состояния пюре, капуста давала легкую кислинку, сало таяло на языке.
— Как вкусно, — сказала она.
Девушка расплылась в улыбке.
— Рады стараться, госпожа… Меня Фрида зовут. К вашим услугам, госпожа.
Лизхен ела молча, быстро, но аккуратно. Нина смотрела на нее и в голове ее что-то зашевелилось.
— Лиззи, милая, ты же из хорошей семьи, и манеры у тебя… Как ты оказалась в услужении?
— Ох, госпожа, что прошлое ворошить… Известное дело – отец в карты проигрался, все состояние по миру пустил…За долги его в яму бросили, он там и помер… А меня в работный дом… Страшно вспомнить, госпожа, чего я там только не навидалась – после такого предложение вашего батюшки как подарок небес — привязалась я к вам всем сердцем, вспомните, как нам жилось хорошо. Только болели вы часто… А как батюшка ваш кончину свою почуял, да замуж вам отдал, тут нам и пришлось горюшка хлебнуть…
Лизхен опять заплакала, и у Нины сердце зашлось от жалости.
— Ничего, милая, мы из тебя еще сделаем уважаемую даму, дай только на ноги встать.
— Скажете тоже, даму, — Лиззи аж хихикнула от таких слов.
После сытного ужина Нина решила осмотреть окрестности, особенно ее интересовали карьеры с глиной и старые заброшенные печи для обжига, которые числились по документам.
Она накинула на плечи почищенный плащ и попросила кликнуть старосту, чтобы он проводил ее.
Нина только собралась выйти во двор, как услышала громкие крики.
— Тащи его, сюда! — кричал Олаф. — Шевелись, говорю!
Нина выглянула в окно — во двор, окруженного мужиками, втаскивали Карла. Управляющий был бледен, на лбу — свежая ссадина, штаны порваны в коленях. Рядом волокли три объемистых мешка и сундук.
Олаф вошел в дом, скинул шапку.
— Госпожа, — сказал он тяжело дыша. – Вот, сбежать пытался. Схоронился в овраге, стервец. Мы его нашли и вернули.
— Где четвертый мешок? — спросила Нина.
— Там, у мельницы остался. Он не донес. Сейчас мужики притащат.
Нина посмотрела на Карла. Тот стоял, опустив голову, и вздрагивал.
— Заприте его в подвал, — сказала Нина. – Да поставьте охрану. Завтра отправим в город — сдадим стражникам. Пусть с ним разбирается закон.
— А если сбежит? — спросил Олаф.
— А вы сделайте так, чтобы не сбежал, — Нина посмотрела на мужиков.
Мужики переглянулись, кивнули и Карла уволокли. Он больше не сопротивлялся — только бормотал что-то про «не убивайте» и «все отдам».
Нина подошла к мешкам.
Олаф развязал первый. Внутри тускло блеснуло серебро. Нина опустилась на корточки и начала выкладывать содержимое на расстеленную холстину.
Серебряные подсвечники — парные, с гербом рода фон Торн. Тяжелые, с затейливой резьбой. Нина узнала их по чужим воспоминаниям — они стояли на камине в парадном зале.
Серебряные ложки — дюжина, с вензелями. Кувшин — с отбитым носиком, но целый. Поднос — поцарапанный, но дорогой.
— Все из замка, — прошептала Лизхен, стоя рядом.
Лизхен перекрестилась.
Нина открыла второй мешок. Он тоже был полон разной утвари, а еще там лежал увесистый бархатный кошель. Да не один. В них Нина обнаружила золотые и серебряные монеты.
Нина взяла горсть, поднесла к свету, пересчитала. Перед ней лежало целое состояние.
— Много? — спросила Лизхен, стоявшая в дверях.
— Около пятисот золотых, — сказала Нина, пересчитывая на глаз. — Плюс серебро. Плюс то, что в четвертом мешке. Я не знаю цен, но надеюсь хватит, чтобы купить стекло и инструменты. А еще нанять людей и не голодать самой.
Она поднялась, отряхнула колени.
— Фрида, позови всех. Всех, кто есть в деревне. У меня будет разговор.
Фрида кивнула и выбежала.
Через четверть часа во дворе собрались почти все — мужики, женщины, даже дети. Стояли молча, глядя на Нину испуганно и вопросительно.
— Вы знаете, что здесь произошло? — спросила Нина. — Ваш управляющий украл мои деньги. Три года я не знала, что происходит в моем поместье. Три года вы работали за гроши, а он пропивал все в кабаке и спускал на непотребных девок.
Крестьяне молчали. Кто-то опустил голову, кто-то вздохнул.
— Но теперь я здесь, — сказала Нина. — И теперь все будет по-другому.
Она взяла мешок с серебром, отсчитала монеты.
— Олаф, подойди.
Староста шагнул вперед. Нина вложила ему в руку десять золотых.
— Это тебе.
Олаф смотрел на монеты, не веря своим глазам.
— Госпожа… это…
— Дальше, — Нина повернулась к другим. – Назначаю выплату в каждый дом по пять серебрушек.
Фрида всплеснула руками, заплакала и поклонилась ей в ноги.
— Встань, — сказала Нина. — Не надо.
Она выдала деньги старосте, и он быстро их разделил как положено. Крестьяне не верили своим глазам. Кто-то плакал, кто-то кланялся, кто-то стоял, прижимая монеты к груди, будто боялся, что их отнимут.
А молодой парень в стороне сплюнул:
— Пять серебряных на дом — это поганому козлу на веревку. Разойдутся в момент. Вы бы, госпожа, лучше налог нам снизили. -
Олаф обернулся, замахнулся:
— Цыц, щенок!
— Нет, — Нина подняла руку. — Он прав отчасти. О налогах поговорим в конце года.
Парень хмыкнул, но смолчал.
— Это не подарок, — сказала Нина, когда последние монеты перекочевали в чужие руки. — Это задаток. За вашу работу. Мы начинаем новое производство — фарфор. Кто будет работать хорошо — получит еще. Кто будет работать плохо — получит расчет и уйдет. Все честно.
Она помолчала.
— И еще. Мои деньги — это не только ваша зарплата. Это и ваша защита. Если кто-то из соседей захочет вас обидеть — пусть знают: у баронессы фон Торн есть золото и будут связи. Я за вас заступлюсь.
Мужики переглянулись. Олаф шагнул вперед и вдруг опустился на колени.
— Госпожа, — сказал он. — Мы… мы никогда… вы первая… — он запнулся, не находя слов.
Нина подняла его.
— Встань, Олаф. Я здесь — хозяйка. А хозяйка должна заботиться о своем доме.
Крестьяне закивали, зашумели. Кто-то уже доставал монеты, разглядывал их на свету. Дети прыгали вокруг матерей, не понимая, что случилось, но чувствуя общую радость.
Лизхен стояла рядом, вытирая слезы.
— Госпожа, — прошептала она. — Вы… вы как святая.
— Нет, — усмехнулась Нина. — Я просто знаю, что такое голод и унижение. И не хочу, чтобы это повторялось с теми, кто на меня работает.
Она повернулась к Олафу.
— Веди меня к печам.
Три старые гончарные печи, сложенные из черного кирпича. стояли в получасе ходьбы от усадьбы, на склоне лога, прямо у глиняных карьеров. Две обрушились — от них остались только груды битого камня, заросшие крапивой и полынью. Третья держалась.
Память Нинель подсказала, что здесь был взрыв, осколком задело ее деда, который в свое время начал занимать разработкой местных карьеров. Барон фон Гран так и не оправился от этой травмы и вскоре умер, о месте пошла дурная слава, и производство закрыли.
Нина обошла печь, которая сохранилась лучше всех, вокруг. Свод – цел, стены — без трещин. Топка была завалена мусором, но ее можно почистить. Дымоход весь в саже, но и это поправимо.
Она внимательно рассмотрела те, что обвалились.
— Одну из них можно восстановить, — сказала Нина. — Потребуется новый кирпич для свода. Но кирпич можно взять от этой.
Олаф стоял рядом и молчал. Наверняка его удивляло, что госпожа копается в этих обломках, но он благоразумно молчал, перебирая в кармане только что полученные серебрушки.
Нина прошла к оврагу. Каолиновый карьер оказался исполинской чашей с неоново-бирюзовой водой — густой, словно жидкий шёлк и прозрачной до самого дна. Высокие глиняные обрывы уходили правильными ступенями, изрезанные глубокими морщинами-оврагами. На солнце глина высыхала, покрываясь сетью мелких трещин, как мозаика в пустыне. А вокруг этой безжизненной воронки плотной стеной стоял суровый вековой лес — изумрудные лапы сосен заглядывали в бирюзовое зеркало, создавая сюрреалистичный пейзаж.
Нина опустилась на корточки и разрыла верхний слой земли. Под ним была глина.
Белая. Жирная. Чистая.
Каолин.
Она взяла горсть, размяла в пальцах. Глина была пластичной, как тесто, — идеальной для формовки.
— Это она, — сказала Нина. — Та самая. Из такой глины делают фарфор.
— Фарфор? — переспросил Олаф.
— Это такая белая, тонкая посуда. Тарелки, чашки, супницы. Аристократы за них золотом платят.
Олаф присвистнул.
— И вы знаете, как это делать?
— В общих чертах, я больше росписью когда-то увлекалась, — Нина посмотрела на него. – Будем по ходу дела учиться.
Олаф помолчал. Потом сказал:
— Госпожа, я… Думал, вы блажная. А теперь…
— А теперь поверил? — усмехнулась Нина.
— Простите дурака, не привыкли мы к господской заботе, — кивнул староста.
Нина поднялась, отряхнула руки.
— Тогда за работу. Завтра с рассветом начинаем чистить печь. И найди мне двух мужиков, которые умеют класть кирпич.
— Найду.
Она повернулась к усадьбе. В окнах горели масляные плошки — желтые, теплые, живые.
— Иди, Олаф. Отдыхай. Завтра будет трудный день. В город поедем.
Староста поклонился и ушел.
Нина осталась одна у печи. Провела рукой по черному, прожженному кирпичу. Коснулась амулета на груди — металл был теплым, как всегда.
— Ну что ж, — сказала она вслух. – Магия там или не магия, а пора, Нина Петровна, начинать новую жизнь.
План родился той же ночью.
Нина сидела за столом, при свете крошечного масляного светильника, и царапала углем на доске.
1. Печи — кирпич, глина, дрова.
2. Дорога – прямой нет, там топи, объездная проселочная, тридцать миль крюка.
3. Фарфор – нужны первые покупатели.
Нина постучала углем по доске.
— Если я хочу продавать фарфор, нужна хорошая дорога. Если я хочу строить дорогу, нужны деньги и разрешение властей. Если я хочу деньги — надо продать фарфор. Замкнутый круг.
Она задумалась. Денег, украденных управляющим хватит на месяц, и только на производство, не больше. Дорога через топи – это совершенно другие суммы. Ее охватила паника, и она стала лихорадочно думать, где бы раздобыть недостающие капиталлы.
В своем мире она видела, как решаются такие проблемы. Государственные субсидии. Кредиты. Гранты. Частные инвесторы.
— Здесь то же самое, — прошептала она. — Мне нужен покровитель. Кто-то, кто даст денег на дорогу и печи, а потом получит долю прибыли. И кто-то, чье имя прикроет меня от свекрови и мужа.
Она перебрала в уме всех, кого знала из чужих воспоминаний.
Бургомистр фон Кребс? Богат, но жадный. Сожрет всю прибыль.
Барон фон Бюл? Честный, но бедный. У него нет денег
Епископ? Может благословить, но не даст ни копейки.
И — местный герцог. Вольфганг фон Ауэр, герцог Эрстальский. Владелец всех близлежащих земель.
— Герцог, — сказала Нина. — Если я получу его поддержку, дорога построится за год. Но для этого нужно, чтобы он меня принял. А зачем герцогу принимать какую-то баронессу из развалин?
Она постучала углем по доске.
— Значит, сначала — благословение церкви. Святая обитель Скорбящей Астории в трех милях отсюда. Если настоятельница подтвердит, что я «удалилась от мира для молитв и трудов праведных, а труды те благословлены Заступниками», это добавит мне веса. А потом — поездка к герцогу с просьбой о покровительстве.
Она отложила уголек.
— Лизхен, ты спишь?
— Нет, госпожа, — донесся из темноты голос служанки.
— Завтра мы едем в монастырь.
— В монастырь? — Лизхен села на своей соломенной подстилке. — Но, госпожа… вы же не собираетесь становиться монахиней?
— Нет, — усмехнулась Нина. – Но настоятельнице об этом знать не обязательно.
Монастырь Скорбящей Астории стоял на холме, в трех милях к югу от Гранфельда.
Нина и Лизхен добрались туда к полудню, благо староста нашел им лошадей. Сам он их сопроводить не мог, так как повез сдавать властям проворовавшегося управляющего. У Нины спина отваливалась с непривычки, прежняя хозяйка была слабой и неловкой от постоянного недоедания и побоев, и сейчас Ниночка расплачивалась за это сполна.
Обитель оказалась небогатой, но опрятной: белые стены, черепичная крыша, колокольня с тремя колоколами. За воротами — фруктовый сад и огород. Монахини в синих одеждах неторопливо работали на грядках.
Настоятельница — мать Северина, сухая старуха с пронзительными глазами — приняла их в приемной.
— Вы — баронесса фон Торн? — спросила она, разглядывая Нину с головы до ног.
— Да, — сказала Нина. — Я пришла просить благословения.
— Благословения? На что?
— На труды праведные, — сказала Нина. — Господь дал мне испытание — бедность и изгнание. Но он же дал мне землю, на которой я могу трудиться во славу его. Я хочу построить дорогу через топи, чтобы и простой люд, и служители Всеблагих могли возить лес и другие товары.
Мать Северина поджала губы.
— Вы не первая, кто пытается оживить Гранфельд, — сказала она. — Ваш покойный дед тоже пытался. У него ничего не вышло.
— У меня выйдет, — спокойно сказала Нина. – Вещий сон мне был явлен, что не будет мне покоя, пока не совершу я подвиг великий. И мне нужно только одно — ваше письменное благословение. Чтобы все знали, я смиренная раба Всеблагих, которая трудится во славу их. И вот еще: жертвую в приход ваш четыре серебряных подсвечника, и большую чашу для омовений.
Мать Северина удовлетворенно прикрыла глаза, и замолчала надолго. Потом взяла перо и бумагу.
— Через месяц я пришлю ключницу, — сказала она, выводя буквы. — Если увижу, что вы пустословите – пеняйте на себя.
— Благодарю, матушка, век вашу доброту не забуду, — сказала Нина, пряча улыбку.
Герцога Эрнстальского в его замке не оказалось.
— Мне нужно видеть его светлость, — сказала она секретарю.
Тот окинул ее подозрительным взглядом.
— Баронесса? Та самая, из Гранфельда? — он усмехнулся. — Его светлость не принимает просителей. У него сегодня охота.
— Я подожду, — сказала Нина.
Она ждала три часа. Сначала у ворот, потом — в приемной, куда ее пустили после долгих уговоров. Приемная была полна просителей — купцы, крестьяне, дворяне помельче.
К вечеру вышел секретарь герцога — молодой человек в очках, с усталым лицом.
— Его светлость не может вас принять, — сказал он. — Приезжайте через месяц.
— Через месяц будет поздно, — сказала Нина. — Передайте мое прошение его светлости.
Секретарь взял ее бумаги, пожал плечами и ушел.
Нина вышла из замка. На улице темнело. Моросил мелкий дождь.
— Дурак, — сказала она про герцога. — Хорошо. Не хочешь по-хорошему — будет по-другому. Я сделаю фарфор без тебя. А когда он станет знаменитым, ты будешь стоять в очереди и умолять о встрече.
Она уже садилась на лошадь, когда заметила, что дождь усиливается. Дорога домой — три часа верхом, через лес и низину. К ночи будет непролазная грязь.
— Ладно, — сказала она Лизхен. — Поехали.
Дождь лил как из ведра.
Нина ехала по лесной дороге, низко опустив голову. Платье промокло насквозь, зубы выбивали дробь. Лошадь устала и спотыкалась на каждом шагу.
Она уже миновала большую часть пути, когда впереди, в сумерках, услышала крики.
Сначала она подумала, что ей показалось. Но крики повторились — громче, ближе.
Нина натянула поводья, и лошадь замерла.
В просвете между деревьями она увидела троих всадников в темных плащах. Они окружили четвертого — человека на серой лошади. На земле лежал кто-то еще — то ли слуга, то ли сопровождающий, в сумерках было не разобрать.
Раздались выстрелы, и человек упал. Его преследователи повернули лошадей и поскакали в разные стороны, растворяясь в темноте.
Нина сделала знак Лизхен, чтобы та подержала лошадей. Она спешилась и стала осторожно пробраться к месту преступления. Дождь прекратился и подул холодный ветер.
Она споткнулась в темноте обо что-то, посмотрела под ноги, и поняла, что это рука человека.
Нину замутило от ужаса. Она согнулась пополам, и ее стошнило под куст. Сердце колотилось, как бешеное, а в ушах звенело.
— Не двигайтесь, или я пристрелю вас — раздался голос из темноты.
Нина замерла, и сделала несколько шагов назад.
— Всеблагие Заступники, — прошептала Лизхен. – Что же это такое?
Нина молчала. Она смотрела туда, где упал всадник.
Человек, который только что угрожал ей, лежал на земле не двигаясь. Голова его запрокинулась, и было похоже, что он потерял сознание. Возможно, он еще жив.
— Стой здесь, — решилась Нина.
— Госпожа, нельзя! — Лизхен схватила ее за руку. — Он может быть бандитом. Или того хуже — там, где стреляют, благородным дама делать нечего.
— Он человек, — сказала Нина. — И он ранен.
Она спешилась, подошла ближе.
Человек лежал лицом вниз. Темные волосы, широкая спина, богатый камзол. В плече зияла рана, из которой сочилась кровь.
Нина опустилась на колени, и осторожно перевернула его.
Это был мощный мужчина лет сорока пяти — крупные черты, высокий лоб, прямой нос, плотно сжатые губы. Он показался ей очень привлекательным, не смотря на густую черную бороду. Глаза его были закрыты, и он еле дышал.
— Госпожа! — Лизхен стояла рядом, трясясь. — Бросьте его! Это не наше дело! Еще те убийца вернутся!
— Не брошу, — Нина уже разрывала подол юбки на полосы.
— Госпожа!
— Лиззи, — Нина посмотрела на нее холодно и спокойно. — Если мы бросим человека умирать на дороге, мы ничем не будем лучше тех, кто в него стрелял. Лучше помоги мне…
Они втащили раненого в дом уже затемно.
Фрида, увидев окровавленного мужчину, всплеснула руками, и побежала стелить постель в ближней комнате. Мужики, сидевшие у крыльца, вскочили и помогли донести раненого.
— Что случилось, госпожа? — спросил Олаф, разглядывая незнакомца.
— Не знаю, — честно ответила Нина. — На дороге нашли. В него стреляли. И один еще убитый там остался.
— Стреляли? — Олаф помрачнел. — На нашей земле?
— Нет, на тракте. Чужой кто-то, мы и не рассмотрели толком.
Мужики переглянулись. Кто-то потянулся к топору, кто-то — к вилам.
— Не надо, — сказала Нина. – Догнать вы их не догоните, а сейчас надо раненым заняться…Врача бы.
— Где ж мы врача возьмем? – Староста удивленно посмотрел на хозяйку. — А вот бабку болотную позвать можно. Я схожу. Она не откажет.
Бабка Верея пришла на рассвете.
Сухая, сгорбленная, с лицом, похожим на печеное яблоко. Она молча осмотрела рану, покачала головой, достала из своей котомки глиняный горшочек с черной вонючей мазью.
— Ох, не знаю, — сказала она, покачав головой. – С такими ранами долго не живут. Но сделаю, что смогу.
Нина попросила старосту осторожно послушать сплетни на городской ярмарке, может так они узнают, кого выхаживают. Но в округе все было тихо. И только когда она разглядела перстень на его руке с гербом – она поняла, что это сам Вольфганг фон Ауэр, герцог Эрстальский.
Посоветовавшись со старостой, она решила не говорить никому о своем открытии, и взяла с Олафа клятву молчания. Если кто-то посмел покуситься на такого могущественного человека, что ему какая-то баронесса и захудалая деревушка. Да и неизвестно, выживет ли их пациент.
— Он очнется? — спросила как-то Нина знахарку.- Того сказать не могу, — бабка пожала плечами. — Тут как Всеблагие решат.Она показала Нину, как менять повязки, как поить отваром, как растирать тело, чтобы не залежалось. И ушла так же молча, как пришла.
Спасенного надо было помыть и переодеть, но когда Лизхен сняла с его руки перстень, она кое-что заметила, и позвала госпожу.
Внутри кольца была надпись, почти стёршаяся от времени: «С любовью, Эльза».
Нина взяла перстень. Металл был холодным, но почему-то обжигал пальцы.
— Кто такая Эльза? — прошептала Лизхен.
— Не знаю, — ответила Нина. — Но она была ему дороже жизни.
Она положила перстень на столик рядом с кроватью и пошла в мастерскую. Настроение почему-то испортилось.
Прошло три недели.
Внезапно прибыл гонец из замка Фон Тропов от дражайшей «матушки», которая, узнав, что ее бесхребетная невестка Нинель умудрилась получить с управляющего мешки с серебром и золотом, повелела ей немедленно вернуться домой. Иначе к концу недели вдовствующая баронесса обратится к бургомистру с прошением признать невестку недееспособной.
Нина побледнела, но не показала виду.
— Передайте моей дражайшей свекрови, — сказала она спокойно, — что я уже получила благословение церкви на труды во славу Всеблагих. И что препятствовать мне – это чинить препоны не только служителям веры в лице матушки-настоятельницы, но и навлечь на себя гнев герцога, который заинтересован в этом проекте.
«И не важно, что герцог еще об этом не знает» — подумала она про себя.
Всадник непонимающе моргнул, но кивнул и ускакал.
А Нина пошла проведать своего пациента. Они с Лизхен ухаживали за раненым по очереди. Лизхен – днем, а Нина – ночью. Мужчина метался в бреду, бормотал что-то непонятное, хватал за руки. Иногда казалось, что он видит что-то за стенами — вскидывался, прислушивался, шептал: «Идут… идут… не пущу…»
А Нина просто делала свое дело – поила его, кормила, перевязывала, и даже рассказывала ему сказки...
И параллельно — работала. Под ее неусыпным контролем почистили и отремонтировали печи, отправили глину в отстойник, замостили дорогу от замка до карьеров. Подлатали домишки крестьянам, и перекрыли крышу в поместье. Окна временно затянули слюдой. Жизнь в Грандфельде налаживалась.
А еще — Нина расцветала.
Почти месяц нормальной еды сделали свое дело. Исчезла бледность, на округлившихся щечках заиграл румянец. Глаза, которые раньше казались тусклыми и затравленными, теперь светились — огромные, серые, как небо перед грозой. Кожа, которую бабка Верея мазала своими травяными притираниями, стала гладкой, нежной, с легким золотистым отливом.
Зубы, конечно, было уже не исправить, и Нина приучила себя к мягкой полуулыбке, скрывающей этот недостаток.
Волосы по-прежнему были жидковатыми, но и они начали отрастать. Лизхен ловко укладывала их в простой, но красивый пучок, перевитый лентами. Но главное, это взгляд и осанка. Прежняя Нинель, неловкая и забитая уступила место уверенной в себе женщине в самом своем расцвете. Словом, Ниночка стала чудо, как хороша.
— Госпожа, — сказала однажды Фрида, глядя, как Нина проходит по двору. — А вы похорошели. Прямо как девушка, не в обиду будет сказано.
— Спасибо, — усмехнулась Нина. — Лет так на двадцать моложе себя чувствую.
Платья она носила простые — те самые, что женщины сшили ей из холста и темной шерсти. Никаких кружев и, тем более, украшений, у нее, конечно не было.
Но она нравилась себе в таком виде.
И, кажется, нравилась не только себе…
На двадцать первый день герцог открыл глаза.
Нина сидела у его постели, скатывая бинты для перевязки. Увидела, что он смотрит, и замерла.
— Вы очнулись, — сказала она тихо.
Мужчина моргнул, попытался приподняться, застонал, и упал обратно – бое прострелило болью.
— Лежите, — Нина положила руку ему на грудь. – Вам рано вставать. Рана еще не зажила.
Он посмотрел на нее. Мутный взгляд скользнул по ее лицу, по волосам, по простому холщовому платью.
— Ты… служанка? — голос был хриплым, низким, с непривычным акцентом.
Нина хотела ответить, но он вдруг схватил ее за руку.
— А запах… у тебя… — он втянул носом воздух, закрыл глаза. — И… голос. Я слышал его во сне. Ты ухаживала за мной.
— Да, — сказала Нина, осторожно высвобождая руку. — Я и моя служанка.
— Спасибо, — он снова посмотрел на нее. Теперь взгляд был яснее. И в нем появилось что-то новое. Теплое. Живое. Мужское.
Он молчал, разглядывая ее лицо, шею, ключицы — там, где рубаха расходилась на вороте.
— Красивая, — сказал он вдруг.
— Вам нужно отдыхать, — вспыхнула Нина и встала, чтобы уйти.
Он ухватил ее за руку.
— Погоди. Не уходи. Сядь рядом. Поговори со мной. Я хочу слышать твой голос.
Нина вздохнула, села на край кровати.
— Что вы хотите? — спросила она.
Он не ответил. Вместо этого потянулся к ней — медленно, неуклюже, превозмогая боль. Обхватил за талию, притянул к себе.
— Ты так хорошо пахнешь, — прошептал он, уткнувшись носом ей в плечо.
— Что вы делаете? — Нина напряглась. – Немедленно отпустите.
Но его руки скользнули выше, и у Ниночки мурашки по спине побежали.
— Я думал, ты снишься мне, — хрипло сказал он.
Нина дернулась, но он был сильнее ее — даже раненый. Тогда она схватила поднос, который стоял на тумбочке — с деревянной миской, ложкой и кувшином с водой — и со всей силы ударила его по голове.
Поднос звякнул. Кувшин упал и разбился. Мужчина охнул, выпустил ее, откинулся на подушку.
— Ты… — начал он.
— Не смейте ко мне больше прикасаться! — Нина вскочила, вся красная от гнева. — Я — баронесса фон Торн, хозяйка этих земель. Я спасла вам жизнь, так проявите уважение… — голос ее пресекся. — Если вы еще раз позволите себе такое — я вышвырну вас вон, даже если вы умрете на пороге. Понятно?
Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами — впервые за все время по-настоящему ошеломленный.
— Баронесса? — переспросил он. — Но я думал…
— Думать вам сейчас вредно, — отрезала Нина. — Лечитесь. И запомните: Вы — гость в моем доме. Извольте вести себя соответственно. — И она вышла, хлопнув дверью.
У себя в комнате она яростно принялась умывать лицо холодной водой, пытаясь успокоиться. И только тогда заметила, что у нее трясутся руки. И не только от страха — тело Нинель не привыкло к таким вспышкам гнева.
Она вспоминала его слова, его взгляд, и по спине у нее опять побежали мурашки.
Но уже не от страха, а того, что она не чувствовала уже очень много лет.
Скоро Нина и думать забыла о герцоге. Работа захватила ее целиком, без остатка.
Она вставала затемно, когда красная луна еще висели над долиной, и шла в мастерскую. Месила глину, промывала, просеивала. Каждый день — одно и то же. И каждый день — новое.
В голове всплывали рецепты, пропорции, температуры, время выдержки. Все, чему ее учили двадцать пять лет на фарфоровом заводе, теперь должно было ожить в этом мире.
Она мечтала о кобальтовой сетке. Тончайшие синие линии, пересекающиеся под прямым углом, с золотыми точками в перекрестьях. Символ русского фарфора. Его визитная карточка.
Но здесь не было кобальта.
Нина перерыла кладовые, расспросила крестьян, облазила окрестные овраги. Кобальта не было. Вообще. В этом мире о нем, кажется, даже не слышали.
— Черт, — сказала она Лизхен, высыпая на стол образцы руды, собранные за три дня. — Не будет нам синего. Будет другой.
Она перебирала камни: марганец — дает фиолетово-коричневый. Медь — в чистом виде дает зеленый, но в окиси — бирюзовый, цвет морской волны. Железо — ржавый, охристый.
— Морская волна, — прошептала Нина. — Тоже красиво. Даже очень. Но это не кобальт.
Лизхен смотрела на нее с тревогой.
— Госпожа, вы опять говорите загадками.
— Не обращай внимание, — отмахнулась Нина.
Техника нанесения оказалась сложнее, чем она помнила.
В ее мире — там, где был Ленинград и его знаменитый фарфоровый завод — оксиды металлов перетирали с флюсом, который закреплял краску на фарфоре. Без него все скатается, поплывет, превратится в безобразное пятно.
— Нужен флюс, — сказала Нина. — А флюс — это свинец, кварц и полевой шпат. Кварц есть. Полевой шпат — надо искать. Свинец — вообще проблема.
— Я не понимаю, госпожа, — призналась Лизхен.
— И не надо, — Нина усмехнулась. – Это моя головная боль.
Она вспомнила про подглазурный способ — когда краску вводят непосредственно в глазурь. Так делали в древнем Китае. Там не было кобальта, там была медь и железо. И у них получалось.
— Будем пробовать, — сказала Нина.
Первый обжиг она помнила до сих пор. Пирометров здесь, конечно, не было. Мастера оценивали жар внутри печи, глядя на цвет раскаленных изделий и внутренних стен печи. Обжиг фарфора требует высоких температур. При этом цвет менялся от темно-вишневого до ослепительно-белого (так называемое «белое каление»).
Мастера оценивали жар внутри печи, глядя на цвет раскаленных изделий, который должен был поменяться темно-вишневого до ослепительно-белого. Нина собственноручно загрузила первую партию — десять маленьких чашек и блюдца.
— Закрывай, — сказала она Олафу.
Печь загудела. Пламя лизало кирпичи.
Двенадцать часов Нина места себе не находила.
На рассвете она открыла печь.
Черепки — все до одного — пошли трещинами.
Крупными, злыми, глубокими трещинами. Глазурь оплыла, смешалась с пигментом и превратилась в коричневые подтеки. Форма искривилась — чашки напоминали не посуду, а какие-то уродливые ракушки.
Нина вытащила их и положила на стол.
Крестьяне, стоявшие у входа, зашептались.
— Я же говорил, — сказал кто-то. — Ничего не выйдет.
— Бабка Верея говорила — не женское это дело.
— Глина есть глина. Из нее горшки лепить, а не…
— Тихо! — оборвал Олаф.
Нина слышала все. Она стояла, глядя на груду бракованных черепков, и чувствовала, как внутри поднимается отчаяние.
«А что, если я ошиблась? Что, если этот мир другой? Что, если глина не та, температура не та, глазурь не работает?»
Она закрыла глаза.
«Ниночка, — сказал ей отец однажды, после того как она загубила три партии подряд. — Фарфор — это не химия. Фарфор — это характер. Ошибаться — нормально. Сдаваться — нет.»
Нина открыла глаза.
— Еще раз, — сказала она. — Олаф, неси новую глину. Меняем пропорции.
Восемь экспериментов.
Восемь раз она замешивала глину — меньше кварца, больше полевого шпата, другая зола, другая температура. Сорок раз она меняла рецепт глазури — больше флюса, меньше руды, другая основа.
Она спала по два часа в сутки. Ела на ходу. Лизхен плакала по ночам, умоляя ее отдохнуть.
— Госпожа, вы убьете себя!
Как-то раз она сильно обожглась — капля расплавленной глазури упала на руку, оставив глубокий ожог. Нина завязала рану тряпкой и продолжила.
Под конец она чуть не спалила мастерскую — печь раскалилась слишком сильно, из топки вылетели искры, загорелась солома на крыше. Крестьяне прибежали с ведрами, затушили.
Олаф стоял перед ней, красный от злобы.
— Госпожа, вы нас всех угробите!
— Не угроблю, — сказала Нина. — Дайте мне еще несколько попыток.
Олаф посмотрел на нее. Потом сплюнул.
— Не обессудьте, госпожа, — сказал он. – Еще один такой случай, и мы уходим.
Нина кивнула.
— Хорошо.
Когда староста ушел, она стояла, глядя на обгоревшую крышу, и вдруг почувствовала, как по щеке течет слеза от бессилия. Нина сжала руки в кулаки и снова принялась за работу.
Еще один эксперимент. Полный провал — трещины по краям.
Еще — глазурь потемнела, стала черной.
Еще — форма не держалась, чашка оплыла в лепешку.
Еще — Нина случайно разбила готовую чашку, когда вынимала из печи. Руки дрожали от усталости.
— Последний, — сказала она Лизхен. — Сороковой.
— Госпожа, — прошептала та. — У нас нет больше глины. Вернее, глина есть, но вы не спите три дня, вы не едите, вы…
— Принеси глину, — перебила Нина. — Я сказала – принеси глину.
Последний эксперимент.
Нина замесила глину медленно, осторожно, как учил отец — не торопясь, чувствуя каждую песчинку. Она добавила в массу совсем немного — на кончике ножа — оловянных опилок, которые нашла в старом сарае. Для блеска.
Пигмент она смешивала в ступе три часа.
Марганцевая руда — фиолетово-коричневая, с блестящими вкраплениями. Окись меди — зеленая, почти ядовитая. Флюс — из толченого кварца, золы лещины и полевого шпата, который она нашла в обрыве у старой мельницы.
— Три к одному, — бормотала она. — Три части руды, одна часть меди. Две части флюса на одну часть пигмента. Температура — тысяча четыреста. Время — двенадцать часов.
Она вылепила несколько тонкостенных изящных чашек.
Таких, какие делала тысячи раз в прошлой жизни. Не идеальные — руки тряслись, не слушались, — но близкие к идеалу.
Потом взяла кисть.
Самую тонкую из всех, что смогла сделать – с щетинкой на конце, зажатой деревянной трубочкой и обмакнула ее в пигмент.
Рисунок родился сам собой.
Узор, который жил в ее голове все эти дни. «Морозная вязь» — ветвистые линии, переплетающиеся, как иней на зимнем окне. Тонкие, изящные, они расходились от центра чашки к краям, как узоры инея на стекле, как что-то живое и прекрасное.
Нина рисовала и чувствовала, как внутри нее отпускает. Как уходит напряжение этих недель. Как мир становится тише.
— Госпожа, — прошептала Лизхен, заглядывая через плечо. — Это… красиво. Очень красиво. Что это?
— Я назвала это «Морозная вязь», — сказала Нина, не отрываясь. – Моя последняя наработка.
Она поставила чашки в печь. Закрыла дверцу. Подожгла лучину и помолилась всем богам, которых знала, и тем, которых не знала тоже.
На рассвете она открыла печь.
И заплакала.
Чашка стояла на полке — белая, тонкая, звонкая. Глазурь лежала ровно, без подтеков. «Морозная вязь» — сине-бирюзовая, с легким фиолетовым отливом, цвета морской волны в бурю — переплеталась на стенках, как настоящий иней.
Нина взяла чашку в руки. Постучала ногтем — дзинь. Чистый, высокий звук, как колокольчик. Поднесла к свету — фарфор просвечивал, как яичная скорлупа.
— Получилось, — прошептала она. – Всеблагие, или кто тут у них есть — получилось.
Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с сажей и глиной. Она стояла в полуразрушенной мастерской, в простом холщовом платье, с обожженной рукой, и плакала от счастья.
— Лизхен! — крикнула она. — Лизхен, беги сюда! Смотри!
Лизхен прибежала, запыхавшись, и замерла на пороге.
— Госпожа… это… это то самое? Фарфор?
— Фарфор, — кивнула Нина, протягивая чашку. — Потрогай.
Лизхен взяла чашку дрожащими руками. Провела пальцем по глазури. Постучала ногтем — дзинь.
— Она… она поет, — прошептала служанка. — Госпожа, она поет!
— Поет, — сказала Нина. — И будет петь. Мы сделали это, Лизхен. Мы сделали фарфор.
Она прижала чашку к груди, закрыла глаза.
Это была ее первая победа.
Она открыла глаза, посмотрела в окно. Красная луна уже почти погасла — близился рассвет. Где-то в лесу запела птица.
— Завтра начинаем следующую партию, — сказала Нина. — Нам нужен сервиз. На двенадцать персон.
Она улыбнулась сквозь слезы.
— А сегодня – я буду пить чай из моей фарфоровой чашки.
Герцог шел на поправку быстрее, чем ожидала бабка Верея.
На четвертую неделю он уже вставал с постели, ходил по комнате, придерживаясь за стену. На пятую — спустился во двор, где его тут же обступили куры и пара тощих гусей. На шестую — потребовал бумагу, перо и зеркало.
— Вернусь домой — первым делом побреюсь, — мрачно сказал он, разглядывая отросшую бороду. – Я похож на разбойника.
— Похожи, ваша светлость, — согласилась Лизхен, которая принесла ему завтрак.
— Ваша светлость? — он поднял бровь. — Откуда ты знаешь?
Лизхен покраснела и выбежала.
Герцог — а это действительно был герцог Вольфганг фон Ауэр, владетель этих земель, некогда отказавший Нине в аудиенции — сидел на краю кровати и пытался осмыслить случившееся.
Его пытались убить на его же собственных землях. В него стрелял неизвестный, которого он не рассмотрел. А спасли его женщина — та, что ударила его подносом.
«Та, что ударила его подносом.
Он потрогал шишку на затылке и поморщился. Сильно ударила, черт возьми. Баронесса фон Торн. Хозяйка Грандфельда. Его спасительница.
А он повел себя как последний скот и озабоченный подросток.
— Позовите баронессу, — сказал он слуге. – Мне нужно с ней переговорить.
Нина пришла не сразу.
Она была в мастерской — возилась с новой партией глазури, руки по локоть в глине, на лице — сажа и усталость. Увидев, что герцог ждет ее в комнате, она вздохнула, вытерла руки о передник и вошла.
— Вы хотели меня видеть, ваша светлость?
Герцог сидел в кресле и внимательно смотрел на нее. Заметил, что она не стала прихорашиваться перед встречей. Не надела лучшее платье. Не украсила волосы лентами.
«Интересно», — подумал он.
— Я хотел извиниться, — сказал он. — За свое поведение. Я был не в себе. Бред. Жар. И я… принял вас не за ту, кем вы являетесь.
— Извинения приняты, — сказала Нина. – Простите и вы меня за… Эту шишку.
Герцог усмехнулся и потер затылок.
— Да уж.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Я хочу отблагодарить вас, баронесса. Вы спасли мне жизнь. И даже более того, сохранили мое спасение в тайне. Я не забываю таких вещей. Скажите, что вы хотите? Украшения? Землю? Деньги? Я могу дать вам все это.
Он ждал, что она попросит что-то личное. Драгоценности — женщины их любят. Или платья. Или защиту от мужа. Обычно просили что-то из этого.
Нина молчала, и только смотрела на него странно — будто взвешивала что-то в уме.
— Ваша светлость, — сказала она наконец. — Вы когда-нибудь возили хрупкие вещи по вашим дорогам?
Герцог опешил.
— Что?
— По вашим дорогам, — повторила Нина. — Они ужасны. У меня первая партия фарфора чуть не разбилась по пути в монастырь. Если бы не настоятельница, которая подстраховала – одни черепки бы доехали.
— Фарфор? — герцог не понимал, куда она клонит.
— В Гранфельде открыто производство фарфора, ваша светлость. Белый, тонкий, дорогой, изумительно-прекрасный. И его покупают. Мне нужна дорога, чтобы возить его до столицы без потерь. И чтобы пошлины не съедали всю прибыль.
Она села напротив него — не на краешек кресла, как сделала бы любая другая женщина в ее положении, а прямо и удобно, без доли кокетства. Герцога это почему-то неприятно кольнуло.
— Я прошу у вас, ваша светлость, субсидию. Деньги на строительство дороги через Болотистый край — прямой, двенадцать миль вместо тридцати. И
Герцог молча смотрел на нее в упор.
— Тысячу золотых, — сказал Нина. – Мы оформим это как займ. Я верну с процентами через год. И еще — охранную грамоту на дорогу и отряд стражников. Разбойники в ваших лесах, ваша светлость, не дремлют.
— А что получу я? — спросил герцог.
— Прибыль, — Нина подалась вперед. — Здесь будут проводиться регулярные ярмарки. Через Гранфельд пойдет торговый тракт, который продолжится и на ваши земли. Купцы повезут товары. При дороге вырастут гостиницы и постоялые дворы. Это налоги, ваша светлость. Наш король это любит.
Она помолчала и добавила:
— В монастырь пойдут новые паломники — дорога станет безопаснее. Настоятельница уже оценила эти перспективы и будет молиться за ваше здоровье. И за упокой ваших врагов.
Герцог усмехнулся.
— Вы продумали все.
— Я продумала то, что касается моего дела, — сказала Нина. — Остальное — ваша забота.
Герцог молчал долго.
Он смотрел на нее — на ее руки, не до конца отмытые от глины, на ее лицо, усталое, но живое, на ее спокойные, уверенные глаза. Ни тени заискивания. Ни тени страха.
И вспоминал.
Вспоминал, как неделю назад она ударила его подносом. Как сказала: «Я — замужняя баронесса, хозяйка этих земель». Как вышла, не оглянувшись.
Он думал, она попросит украшения. Что будет носить его подарки, и он сможет смотреть на них и вспоминать, что она — его должница.
А она попросила дорогу и охрану.
Для дела.
Не для себя.
— Я могу и отказать, — сказал он, проверяя.
— Можете, — кивнула Нина. — Но тогда я обращусь к барону фон Кребсу. У него есть деньги и он заинтересован в торговле.
— Вы угрожаете мне?
— Нет, — Нина улыбнулась. — Я предлагаю вам первому.
Герцог помолчал. Потом встал, подошел к окну, раздвинул холстину.
Грандфельд открылся ему – и это были вовсе не развалины, которые он ожидал увидеть. Двор был расчищен. На крыше — новая черепица. В мастерской — дым из трубы, ровный, густой, означающий работу.
Крестьяне — сытые, одетые, не грязные оборванцы.
Он видел хозяйство, которое поднялось из руин за несколько недель. И видел женщину, которая это сделала.
— Хорошо, — сказал он, оборачиваясь. — Тысяча золотых. Займом. Рабочие будут через две недели. Охрану пришлю завтра. А дорогу… дорогу построим вместе.
Он подошел к ней, протянул руку.
— Договорились?
Нина пожала его руку — крепко, по-мужски.
— Договорились.
Герцог не отпускал ее ладонь.
— Вы странная женщина, баронесса.
— Всего лишь практичная, ваша светлость. — Нина высвободила руку. — Если позволите, я пойду, ваша светлость.
— Тогда оставляю за вами еще одну просьбу, надеюсь она будет более личная…
— Благодарю, ваша светлость. – Нина почувствовала, как щеки ее начали предательски краснеть, и торопливо вышла, оставив герцога одного.
Он смотрел ей вслед — на ее спину, на узел волос, на завязки передника, которые сбились набок.
«Она не попросила ничего для себя, — думал он. — Ничего. Хоть бы изобразила, что кокетничает ради приличия.»
И это задевало его больше, чем он ожидал.
— Черт бы ее побрал, — сказал он тихо.
Лизхен, пришедшая убрать со стола, услышала эти слова и выбежала, покраснев.
Герцог остался один.
Смотрел на дверь, за которой скрылась Нина, и думал о том, что эта женщина только что переиграла его.
И ему это нравилось.
Черт бы ее побрал.
Герцог уехал на рассвете, забрав с собой троих крестьян для сопровождения до границы своих земель. Обещал прислать своих людей через неделю.
— Дорогой я займусь лично, — сказал он, уже сидя в седле.
— Счастлива это слышать, ваша светлость, — ответила Нина. – Надеюсь увидеть вас как можно быстрее.
Он вгляделся ей в лицо и не увидев в нем того, что хотел, усмехнулся, кивнул и ускакал.
Лизхен, стоявшая рядом, вздохнула:
— Госпожа, он на вас так смотрел…
— Как?
— Как на… — служанка замялась. — Как на женщину.
— Лизхен, мне тридцать девять лет, — сказала Нина. — У меня муж-изменщик, свекровь-кровопийца и долгов на тысячу золотых. Мне не до взглядов.
— А он красивый, — тихо добавила Лизхен. — Даже бородатый.
— Лизхен!
— Молчу, молчу.
И они пошли завтракать. Впереди было много дел.
Через три дня Грандфельд обокрали.
Нина узнала об этом от Олафа, который прибежал на рассвете, растерянный и злой.
— Госпожа, часовня! Там… там дверь выломана. И утварь вся пропала.
— Какая утварь? — не сразу поняла Нина.
— Святые чаши. Которые вы в часовню поставили. Те, что из мешка Карла.
Нина похолодела.
Часовню она открыла по настоянию настоятельницы монастыря. Нина согласилась, выделила комнату в дальнем конце флигеля и староста читал там крестьянам жития Всеблагих каждое воскресение. Нина приказала поставить туда икону, которую нашли в мешке Карла, и несколько освященных серебряных чаш.
Получается, эти чаши и украли.
— Кто? — спросила она.
— Беглые, — сказал Олаф. — Трое. Я видел их в лесу третьего дня. Думал, охотники. А они… — он замялся. — Мы их поймали. У реки.
— Веди.
Воры сидели на земле, связанные по рукам и ногам.
Рядом с ними валялся пустой мокрый мешок.
— Где наворованное? – строго спросила Нина.
Самый старший, рыжий, с рассеченной бровью, сплюнул:
— В реке твое добро. Было, да сплыло.
— Он не врет, — сказал Олаф. — Мы их нагнали у самой воды. Они в лодку все грузили, а как нас увидели, все побросали. А лодку течением унесло.
Нина посмотрела на реку — мутную, быструю после дождей.
— Ничего, найдем, — сказала она. — Ищите вдоль берега, а этих – в город, пусть там сами с ними разбираются.
Нина вернулась в усадьбу, злая и расстроенная.
Мешок нашла крестьянская девочка из Нининой деревни.
— Госпожа! — она вбежала во двор, запыхавшаяся, с глазами на мокром месте. — Госпожа, я нашла! Мешок ваш! Он за кусты зацепился!
— Чаши целы? — спросила Нина.
— Не знаю, — Марика шмыгнула носом. — Я не смотрела. Я бежать сразу.
Нина взяла лошадь и поскакала к монастырю.
Чаши были целы, там же была и старинная икона.
Они лежали в мешке, перевязанном веревкой, зацепившимся за корягу у самого берега. Вода не повредила их — только чуть потемнело серебро.
Рядом с мешком бил родник.
Маленький, едва заметный — вода сочилась из-под камня, падала в речку тонкой струйкой. Нина видела его раньше, но не придавала значения.
— Ой, — сказала Марика. — А тут вода непростая. Я слышала, бабушка говорила.
— С чего ты взяла? — удивилась Нина.
— А как же, — девочка широко раскрыла глаза. — Мешок с серебряными чашами приплыл прямо к роднику. Это же чудо! Сами Заступники указали!
Нина хотела сказать, что это просто течение, случайность и ничего больше. Но посмотрела на сияющее лицо Марики — и промолчала.
Слух разлетелся мгновенно.
Марика рассказала бабке, бабка — соседям, соседи — знакомым. К вечеру в Грандфельде все уже знали: на земле баронессы бьет святой родник, и сами Заступники принесли к нему украденные святыни. Тут же нашлись свидетели, которые лично знали тех, кто отпил из этого родника, загадал заветное желание, и оно исполнилось. Нина только вздыхала, слушая эти россказни.
Настоятельница приехала на следующий день.
— Баронесса, — сказала она, слезая с ослика. — Вы понимаете, что это значит?
— Понимаю, — вздохнула Нина. – Паломники начнутся стекаться сюда со всех краев.
— Паломники! — настоятельница всплеснула руками. – Это же прекрасно! На новую колокольню нам нужно сто золотых. Сто, баронесса! А еще мы сможем открыть бесплатную школу, о которой я уже столько лет прошу епископат.
Она схватила Нину за руку.
— Над родником надо поставить часовню. По воскресеньям я буду присылать туда своих людей для молебнов. Людям будет, где подумать о вечном и найти утешение. И вам выгода…
— Мне-то какая выгода? — удивилась Нина.
— А вы новую дорогу построите, по ней паломники пойдут, — мать Северина хитро прищурилась. – А паломникам нужны ночлег и еда. Все это – лишняя копейка для ваших крестьян. А вам налоги.
Нина задумалась.
Это было здравое предложение. Дорогостоящее — часовню строить, — но перспективное.
— Я согласна, — сказала она. — Но и вы мне помогите.
— В чем же вам нужна моя помощь?
— Я прошу вас о благословлении на новые труды. Вы проведете обряд очищения над моими карьерами и фарфоровым заводом, который я собираюсь строить. Объявите это место чистым и угодным Заступникам.
Настоятельница удивилась:
— Зачем?
— Затем, что если моя посуда будет «благословленной», ее будут покупать охотнее. А если на заводе что-то пойдет не так, никто не скажет, что это из-за проклятых земель... К тому же, у нас готовится большой сервиз для вашего монастыря, с новой росписью – ни у кого такого не будет…
Настоятельница подумала. Потом кивнула.
— Через три дня я привезу все необходимое.
Обряд прошел на рассвете.
Мать Северина в драгоценном облачении со своей свитой обошла карьер, печи и мастерскую. Она читала молитвы на старом языке, кропила намоленной водой глину, инструменты и пороги зданий.
Крестьяне стояли на коленях, и таращились на все это, как дети. На какой-то миг солнце блеснуло из-за туч, и драгоценные камни на облачении настоятельницы вспыхнули, заиграли всеми цветами радуги. Люди вокруг так и ахнули, расценив это как добрый знак. А Лизхен даже расплакалась от умиления.
Когда обряд кончился, настоятельница подошла к баронессе.
Та сделала знак своей служанке и она поставила большую корзину, в которой, пересыпанный мягкой стружкой, был аккуратно упакован новый сервиз. Нина сделала роспись и внутри чашек, и это смотрелось так богато, что глаза настоятельницы расширились от восхищения.
Она взяла одну чашку в руки и ахнула:
— Баронесса… это же… это…
— Примите, матушка Северина, дар монастырю от смиренных рабов ваших, — поклонилась Нина. — За ваши молитвы.
На следующий день некая купчиха — тучная дама в фиолетовом платье, гостившая в монастыре третью неделю — увидела сервиз на обеде у настоятельницы и лишилась дара речи.
— Что это? — спросила она, вертя в руках чашку. — Что это за чудо?
— Фарфор баронессы вон Торн, — скромно ответила настоятельница. — Ей сами Заступники помогают.
— Сами Заступники? — купчиха перекрестилась. — Я хочу такой же. Нет, лучше! Два! Нет, три сервиза!
Нина, приглашенная к обеду, сидела и пила чай из своей же чашки, стараясь не улыбаться.
— Три сервиза — это шестьсот золотых, — сказала она. – И то только для вас, госпожа фон Штольц, следующая партия будет дороже…
— Беру! — купчиха хлопнула по столу и достала кошель. – Вот задаток, двести золотых.
— Через месяц будет готово.
Через месяц заказ был выполнен.
Нина работала дни и ночи, обжигала, расписывала, глазуровала. Крестьяне помогали — месили глину, таскали дрова, чистили печи. Лизхен не отходила от стола, подавая инструменты и отгоняя мух. Но рук все равно не хватало.
Купчиха приехала сама — в сопровождении трех телег, двух служанок и мужа, который все время кряхтел и жаловался на дорогу.
— Не дорога, а каторга! — ворчал он. — Баронесса, добираться до вас – сущее мучение.
Купчиха расплатилась сполна, погрузила сервизы в телеги, переложила корзины соломой и укатила.
Через неделю в Грандфельд пришло письмо.
«Дорогая баронесса. Вся столица говорит о вашем фарфоре. Я показала сервиз своим гостям, и теперь все хотят такой же. Заказы прилагаю. Не откажите, сделайте такую милость. Матушка герцога, которая обедала у меня вчера, была в восторге и сказала, что напишет сыну.
С глубочайшим уважением, купчиха Анна фон Штольц».
Нина перечитала письмо трижды.
— Лизхен, — сказала она служанке, кружась по комнате от избытка чувств. – Это успех.
— А герцог? — робко спросила Лизхен.
— Ах, оставь свои фантазии… Лучше сходи и проверь, хорошо ли устроили новых работников из города.
Знала бы Нина, чем ей обернутся эти работники…
Мать герцога, старая графиня Матильда фон Ауэр, получила сервиз в подарок через две недели.
Она была дамой строгой, богобоязненной и разборчивой. Увидев фарфор, она ахнула — первый раз за последние двадцать лет.
— Вольфганг! — позвала она сына. — Что это?
— Фарфор, матушка, — сказал герцог, разглядывая чашку. — От баронессы фон Торн. Сейчас он в большой моде в столице.
Матушка тут же велела сервировать чайный столик.
Герцог, оставшись один, с досадой посмотрел на тоненькую чашку. Чертова баронесса не шла у него из головы…
Надо будет съездить посмотреть, как там обстоять дела.
Нина наняла еще четверых гончаров — двух из соседней деревни, двух из города. Они умели месить глину, крутить круг и обжигать горшки. Фарфор — нет. Но Нина обещала научить.
— Главное — терпение, — сказала она. — И чистота. Никакой лишней грязи. Поэтому перед работой обязательно мыть руки.
Гигиена вообще была ее большой головной болью. Сама она принимала ванну каждый вечер, и Лизхен приучила. Но крестьяне смотрели на все это как на господские причуды, никак не связывая грязь, вшей, клопов и болезни. Вши были всегда, а болезни – это урок смирения для согрешивших – твердили мужики, и напрочь отказывались переносить колодцы подальше от выгребных ям.
В отчаянии она даже обратилась за помощью к матушке настоятельнице, и та, тонко улыбнувшись, на ближайшей проповеди рассказала притчу о маленьких злобных приспешниках Нечистого, живущих в питьевой воде, которых привлекает запах нечистот. Испуганные крестьяне бросились копать новый колодец на другом конце сада уже к вечеру.
К тому же, в Гранфельде был введен ритуал омовения водой из освященного родника перед тем, как сесть за стол, и Великие заступники даровали здоровье тем, кто мылся в купальнях при роднике хотя бы раз в неделю. Насекомые же были объявлены порождением Нечистого и подлежали моментальному изгнанию.
В общем, дела шли довольно неплохо. И никто не обратил внимание, когда появился он.
Новый мастер — керамист из столицы, рекомендованный самой купчихой. Средних лет, молчаливый, с руками, покрытыми шрамами от ожогов. Все время при нем находилась сумка с инструментами, и он никому не дает в нее заглядывать.
— Хороший мастер, — сказал Олаф. — Толковый.
— Толковые нам сейчас и нужны, — ответила Нина.
Но что-то ее тревожило.
— Лизхен, — сказала она как-то вечером, глядя в окно на мастерскую. — Присмотри за новым мастером. Не нравится он мне.
— Слушаюсь, госпожа.
Лизхен как не присматривалась, но ничего подозрительного не замечала. Мастер работал усердно, чашки у него получались ровные, глазурь ложилась гладко. Он даже похвалил Нину за «морозную вязь» — сказал, что никогда не видел ничего подобного.
— У вас настоящий талант, госпожа баронесса, — произнес он, глядя на нее своими спокойными, ничего не выражающими глазами.
— Спасибо, папенька приглашал для меня лучших учителей по изобразительному искусству, — ответила Нина.
Но внутри нее каждый раз что-то екало...
Это случилось вечером, когда она задержалась в мастерской дольше обычного — проверяла партию чашек перед последним обжигом. Мастер думал, что она ушла. Он сидел за дальним столом, повернувшись спиной к входу, и что-то писал.
Нина замерла перед дверью.
Он перерисовывал схему обжига. Ту самую, которую она выцарапала углем на стене. Ту, что никто не должен был видеть за пределами мастерской.
— Что вы делаете? — спросила она, выходя из тени.
Мастер вздрогнул, но быстро взял себя в руки.
— Учусь, госпожа, — сказал он, пряча пергамент в сумку. — Запоминаю, чтобы не забыть.
— Покажите.
— Что?
— Пергамент. Покажите.
Мастер побледнел. Его рука скользнула к сумке — но не за пергаментом. За чем-то другим.
— Вы не доверяете мне, госпожа? — спросил он, и в голосе его появилась новая, пугающая нотка.
— Я никому не доверяю, — сказала Нина. — Покажите.
Он сделал шаг вперед. Она назад. Внезапно она почувствовала, как нагревается амулет, который она всегда носила под платьем.
— Лизхен! — крикнула Нина.
Никто не ответил.
— Лизхен! Олаф!
Мастер улыбнулся холодно и страшно.
— Они в деревне, госпожа. Поминки у старосты. Никого нет.
Он выхватил из сумки нож.
Нина побежала. Она выскочила из мастерской, пересекла двор, нырнула в кусты за конюшней. Ветки хлестали по лицу, под ногами хлюпала грязь. Сзади раздавались тяжелые шаги и хриплое, злое дыхание.
Стой, стерва! — крикнул мастер.
Нина не останавливалась.
Она знала, что если он ее догонит убьет.
Она свернула к болоту — там, где тропа, которую знают только местные. Но в темноте она сбилась. Ветка ударила по лицу, Нина упала, вскочила — и в этот момент он настиг ее.
— Ах ты, тварь, прохрипел мастер, хватая ее за волосы.
Нина закричала громко, отчаянно, как когда-то, в другой жизни, когда была маленькой и потерялась в лесу.
— Помогите! Кто-нибудь! Помогите!
Никто не ответил.
Мастер ударил ее по лицу. Нина упала на колени, попыталась подняться, но он ударил снова — на этот раз по голове.
Мир покачнулся.
Красные луна задрожала на небе, как огромная капля крови, вспыхнула и погасла. Нина провалилась в темноту.
Мастер стоял над ней, тяжело дыша и смотрел на ее бледное лицо с кровью на виске.
Он сплюнул, потом повернулся и пошел в сторону болот. Там, за грядой кочек, его ждал напарник с лошадьми.
Через час он был уже далеко.
А Нина осталась лежать в кустах, на холодной земле, под светом красной луны.
Очнулась Нина от боли.
Голова гудела так, будто кто-то бил по ней молотом. В ушах звенело, во рту стоял привкус крови – железный и липкий. Открыть глаза не получалось — веки будто слиплись.
— Тихо-тихо, — сказал кто-то рядом. Голос был старческим и хриплым. – Лежи, не вставай.
Нина попыталась спросить, кто это, но язык не слушался.
— Лежи, тебе говорят, — повторил голос. — Я сейчас. Воды принесу.
Шаги удалились. Скрипнула дверь. Пахло дымом, травами и чем-то еще — кислым, резким, похожим на уксус.
Она снова провалилась в беспамятство.
В следующий раз она открыла глаза уже осмысленно.
Над ней был низкий, темный потолок — деревянные балки, паутина в углах, крюк для коптильни. Изба. Знакомая изба. Та самая, где они с Лизхен переночевали, когда вытащили девочку из трясины.
— Бабушка? — прошептала Нина.
— Она самая, — знахарка сидела у печи, помешивая что-то в глиняном горшке. — Лежите, баронесса. Голова у вас сильно разбита.
— Как я здесь оказалась?
— Старик мой притащил, — бабка кивнула на дверь. — Вон он, в углу сидит.
Нина повернула голову — и увидела.
В углу, на низкой скамейке, сидел старик. Сухой, коренастый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как кора старого дуба. Руки — большие, узловатые, с темными ногтями — лежали на коленях. Глаза — светлые, внимательные — смотрели на нее спокойно и чуть виновато.
Нина узнала его. Тот самый старик, который провожал их с Лизхен до опушки, когда они шли в Гранфельд.
Бабка Верея усмехнулась:
— Он частенько на вашей стороне бывает. Я велела. Ты, говорю, старый, присмотри за той госпожой, которая внучку нашу из болота вытащила.
Старик кивнул — молча, беззвучно. И тогда Нина поняла.
— Он немой?
— Немой, — вздохнула бабка. — Тридцать лет уже. Лесная лихорадка отняла голос. Зато все видит, все слышит. Ничего не пропускает.
— Это он меня нашел?
— Он.
— Спасибо, дедушка, — сказала Нина, глядя на старика.
Тот снова кивнул — и отвернулся, будто ему было неудобно принимать благодарность.
— А тот злодей? — спросила Нина. — Что с ним?
Бабка Верея помрачнела.
— А ничего хорошего, — сказала она. — Дед за ним пошел, проследил, куда тот помчался. С напарником они встретились. На коней вскочили, да хотели уходить. Да только Заступники, видно, иначе решили. Леший им померещился, кони заржали и на дыбы, сбросили поганцев и умчались. Тут их болото и приняло.
Она замолчала. Помешала в горшке, в котором готовила притирание.
Глаза деда блеснули, и Нина все поняла:
-А леший тот, это на самом деле…
— Разговорились мы не к месту, госпожа, — намеренно перебила ее бабка. – перевязку делать пора.
Нина замолчала. Голова болела. Мысли путались.
— А коней нашли? — спросила она наконец.
Старик, сидящий в углу, поднял голову и посмотрел на жену.
— Нашли, — кивнула бабка. — На том берегу, в камышах. Старик мой и нашел. И сумку с бумагами. Тот мастер рецепты твои переписывал, в дорогу прихватил. Теперь все здесь, спрятано, ждет тебя.
Нина закрыла глаза. Все не зря. Рецепты не пропали. Секреты не уплыли в чужие руки.
— В поместье знают? — спросила она.
Бабка и старик переглянулись.
— Знают, староста приходил, да я тебя трогать не велела… А вот Лизхен твою… забрали, — сказала бабка. — Приехал стражник с бумагой. Сказал, что баронесса Хелен обвиняет служанку в краже украшений. Будто бы Лизхен украла у нее серьги, ожерелье и брошь.
— Ложь, — вскинулась Нина. — Когда ее увезли?
— Три дня назад.
— Куда?
— В город, там разбираться будут.
Нина закрыла глаза.
Все, чего она боялась, все, от чего бежала — настигло. Не ее — Лизхен.
— Мне нужно встать, — сказала она.
— Нельзя тебе, — бабка. – да и не уйдешь ты далеко.
— Да пойми, ты, бабушка. Хелен ее убьет. Или продаст. Или сделает так, что она исчезнет навсегда.
— Не сделает она ничего вашей Лизхен, не затем все это затевалось. Деньги ей нужны ваши и больше ничего. Вы возвращаться добром отказались, вот она и нашла, как вас прижать.
— Тем более, некогда мне тут лежать, — Нина откинула одеяло. – Лучше помогите.
Она попыталась встать, но голова закружилась, и она вновь потеряла сознание…
Очнулась Нина только на следующее утро, но значительно посвежевшей. Бабкины настои творили чудеса.
Вспомнив про вчерашний разговор, она опять начала требовать, чтобы ее доставили до поместья. Мысль о верной служанке, которую Нина давно уже считала подругой, не давала ей покоя.
Бабка молча дала ей выпить отвар ивовой коры и посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом. Потом перевела взгляд на старика. Тот молча кивнул.
— Сама ты все равно никуда не пойдешь, а вот герцога своего попросить можешь, он здесь закон и порядок. Пиши ему, старик письмо отнесет.
Нина только диву далась, насколько болотная отшельница оказалась осведомлена о ее делах. И ведь дельное подсказала. Сама Нина против свекрови не авторитет, а вот герцог – это уже реальная сила. К тому же, он задолжал ей одну просьбу…
Нина попросила у старухи перо и пергамент.
Пока она писала, на глаза ей попалась девчушка, которую она вытащила из болота.
— Бабушка, девочка у вас взрослая совсем, учиться ей пора, не век же на болоте сидеть.
— Где же ей учиться, да и денег у нас на учебу нет.
— С деньгами я вам помогу, найму вашего старика консультантом… Это тот, кто знает, как лучше сделать… Он эти места хорошо знает, поможет, посоветует – дело быстрее пойдет. А школу при монастыре настоятельница открыть давно хочет – как дорогу построим, так за нее и примемся.
— Ишь, как вы размахнулись, госпожа… Дело доброе, да и как сын мой непутевый сгинул – одна девчонка совсем осталась. А нас не станет – пропадет совсем…
Девочка, услышав эти слова, подбежала к бабушке и обняла ее. Та вытерла набежавшие слезы, и махнула рукой:
— Так тому и быть. Мы вам, госпожа, с дорогой поможем, а вы уж внучку мою не оставьте, коли нужда придет.
Нина растроганно обняла старушку и торопливо закончила письмо.
Только она присыпала песком последние буквы, как в дверь избушки постучали.
Стук в дверь избушки прозвучал настойчиво и громко.
— Кого там Нечистый несет? — проворчала знахарка, направляясь к двери.
— Свои, бабушка, свои, — донеслось снаружи. — Отворяй.
Нина узнала голос. Это был Олаф.
Бабка с ворчанием отодвинула засов. В избу ворвался холодный ночной воздух, а вместе с ним — староста. Красный, запыхавшийся, в плаще, изодранном ветками. В руке он держал запечатанный пергамент.
— Госпожа, — выдохнул он, не глядя на бабку, — слава Заступникам, вы живы. Мы уж думали... Там... — он махнул рукой в сторону леса, — стражники вашего герцога весь лес прочесали. Того мастера ищут. Да только болото их не пускает.
— Что случилось, Олаф? — Нина приподнялась на локтях. Голова закружилась, но она заставила себя не откидываться обратно. — Ты не просто так пришел.
Олаф кивнул и протянул пергамент.
— Гонец из замка герцога. С час назад прискакал. Сказал, велено передать лично в руки. Я сразу сюда, — он запнулся, глядя на бабку, — Дело срочное, говорят.
Нина взяла пергамент. Пальцы плохо слушались, и она с трудом сломала сургучную печать с гербом фон Торнов.
Развернула и начала читать.
С каждой строчкой кровь отливала от лица.
«Дражайшая моя супруга.
До меня дошли вести о твоих трудах в Гранфельде. Признаюсь, я был удивлен. Ты всегда казалась мне существом робким и неспособным к самостоятельным решениям. Видно, уединение и молитвы пошли тебе на пользу.
Через две недели я прибываю в замок герцога Эрнстальского. Королевская охота — дело важное, и герцог лично пригласил меня в качестве младшего советника короля. Я намерен представить тебя ко двору. Ты — моя жена, и твое место рядом со мной.
Кроме того, довольно уже пустых отговорок о здоровье и молитвах. Нам нужен наследник. Мой отец в моем возрасте уже имел трех сыновей. Да и вы не молодеете, Нинель. Я жду вас в замке герцога ровно через две недели.
С глубоким уважением, твой супруг, барон Райнер фон Торн».
Нина дочитала. Перечитала еще раз. И еще.
— Госпожа? — Лизхен — Лизхен? Но ее же забрали… — Госпожа, что там? — спросил Олаф, и в его голосе прозвучала тревога.
Нина не ответила.
Пергамент выпал из рук и упал на грязный земляной пол.
— Госпожа! — бабка подскочила к ней. — Да что с вами? Вы белее мела.
Нину затошнило.
Это было не метафорическое «меня мутит от отвращения» — ее тошнило по-настоящему. Желудок сжался, во рту появился привкус желчи. Она отвернулась к стенке и ее вырвало — прямо на соломенную подстилку и во рту разлилась отвратительная горечь.
Лизхен — верная, преданная Лизхен — сидела в тюрьме по ложному обвинению свекрови. А ее — Нину — муж звал… нет, требовал… в супружескую постель.
И тут чужая память ударила с новой силой.
Первая брачная ночь. Свечи оплывают, бросая тени на парчовый балдахин. Нинель стоит у кровати, дрожащая, в длинной ночной рубашке, которую шили специально к свадьбе. Она ждала этого дня — ждала, когда красавец-муж, тот самый принц из сказки, возьмет ее за руку и скажет что-то нежное.
Райнер вошел в спальню, не глядя на нее. Сбросил камзол на пол. Сапоги пнул в угол.
— Ложись, — сказал он. — И не смотри на меня так.
Нинель попыталась улыбнуться, протянула руку.
— Райнер, я… я так рада…
Он перебил, даже не взглянув.
— Рада? — усмехнулся. — Не смеши меня. Я женился на тебе из-за магии, которую ты передашь моим сыновьям, а не из-за твоих восторгов. Ты нужна мне для наследника. И все.
Он подошел к ней и стянул с нее рубашку. Она вскрикнула и прикрылась руками.
— Не надо… пожалуйста…
Райнер усмехнулся.
— Ты же только что была так рада... Лежи смирно и не ной... Ты и так не в моем вкусе
Он сделал это быстро, грубо, не глядя ей в лицо. А когда закончил, встал, отвернулся и сказал:
— Надеюсь, ты быстро понесешь.
И ушел.
Нинель осталась одна. Лежала на разорванной простыне, смотрела в потолок и плакала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. На щеке наливался синяк: он нечаянно ударил ее локтем, когда переворачивался.
А наутро Хелен, свекровь, вошла в комнату без стука, оглядела кровать, поморщилась и сказала:
— Ну что ж, по крайней мере ты девственница.
Нинель промолчала.
С этого дня она всегда молчала.
Нина вынырнула из воспоминания, как из ледяной воды. Судорожно вдохнула. В избе пахло дымом, травами и ее собственной рвотой.
Бабка уже убрала подстилку, сунула ей в руку кружку с мятным отваром.
— Пей, — велела коротко. И — Олафу, не оборачиваясь: — Ты что, не видишь, госпоже плохо? Выйди.
Олаф попятился к двери.
— Прощения прошу, госпожа. Я за дверью, госпожа. Если что — кликните.
Дверь закрылась.
Нина осталась с бабкой и немым стариком. Тот сидел в углу, не двигаясь, но его светлые глаза — внимательные, все видящие — смотрели на нее с такой тяжелой жалостью, что Нине стало не по себе.
— Бабушка, — сказала она. Голос сорвался. – Муж мой едет. Через две недели. Хочет… — она сглотнула. — Хочет, чтобы я родила ему наследника.
Бабка Верея помолчала.
— А вы не хотите?
— Я… Очень хочу, — Нина закрыла глаза, вспоминая свою одинокую жизнь в другом мире. – Но… Его прикосновения вызывают у меня рвоту. Я не могу. Я не хочу. Но… — она открыла глаза, посмотрела на старуху. — По закону я его жена. Он имеет право. У меня нет оснований отказать.
— Хочу- не хочу… Наши законы для мужчин писаны, — сухо сказала бабка. – И ничего с этим не поделаешь.
Нина горько усмехнулась.
— Так и вижу эту картину в суде. «Ваша честь, я не хочу спать с мужем, потому что он меня не любит и обращается как с вещью»? Меня поднимут на смех. Или объявят бесноватой. А потом запрут в башне, как сумасшедшую.
Она помолчала.
— Даже настоятельница встанет на его сторону. Для церкви долг жены перед мужем — священен. «Плодитесь и размножайтесь». Она сама мне это цитировала… Да и я ребеночка очень хочу, если честно… — Нина аж задохнулась от одной мысли, что может прижать к себе маленький, нежный комочек и целовать крохотные пальчики.
Слезы навернулись на ее глаза, и в голове зашумело.
Бабка Верея села рядом, взяла ее холодную руку в свои.
— А герцог? — спросила она тихо. — Он-то что скажет?
Нина покачала головой.
— Герцог — не мой муж. И не мой защитник. У него свои интересы. Королевская охота — это важно для него. Он не будет ссориться с королевским советником из-за какой-то баронессы.
— Вы не «какая-то баронесса», — сказала бабка. — Вы спасли ему жизнь.
— А он дал мне деньги на дорогу, — отрезала Нина. — Мы в расчете.
Она замолчала. В голове метались обрывки мыслей, цепляясь друг за друга.
«У меня есть четырнадцать дней. Дорога до замка герцога от силы три часа верхом. Если я не поеду — муж приедет сам. Или пришлет стражников. Свекровь только этого и ждет — повод объявить меня недееспособной.
Если я откажусь лечь с ним в постель – меня точно запрут в сумасшедшем доме, и свекровь получит все, на что так мечтает наложить свои жадные руки. И тогда Гранфельд отойдет ему как компенсация? Недееспособные же не имеют права ничем владеть и все отходит опекуну…
А если соглашусь — он получит то, что хочет, и уедет. Но я останусь с этим воспоминанием. И, возможно, с ребенком. С его ребенком. Но тогда ни о каком разводе уже точно не может быть и речи».
— Госпожа, — голос бабки вернул ее в реальность. — Вы думаете о том, как отказать. А вы подумайте о том, как сделать так, чтобы он сам не захотел.
Нина подняла голову.
— Что?
— Вы умная женщина, — бабка усмехнулась. — А придумываете глупости.
Нина посмотрела на нее долгим взглядом.
— Ты предлагаешь мне обмануть мужа?
— Я предлагаю вам выиграть время, — бабка встала, подошла к печи, помешала в горшке. — Время — единственное, что у вас есть. И единственное, чего вы можете добиться. Четырнадцать дней до охоты…
Она повернулась к Нине.
— А пока — спите. Завтра вы вернетесь в Гранфельд. И будете делать то, что умеете лучше всего — работать.
Нина хотела возразить, но слова застряли в горле.
Она посмотрела на свои руки. Эти руки построили целое производство. Вырвали ее из голода и унижений.
И эти руки не должны сжиматься в кулаки от бессилия перед мужчиной, который считает ее своей вещью.
— Я поеду, — сказала она тихо. – Вызволю Лизхен и поеду. И мало ему не покажется.
Бабка Верея ничего не ответила.
Старик в углу медленно кивнул, и в его глазах блеснуло что-то похожее на одобрение.
Утром Нина вернулась в Гранфельд.
Голова еще кружилась, но она заставила себя не хвататься за стены. Прошла через двор, кивнула крестьянам, которые смотрели на нее с облегчением и тревогой.
— Госпожа! — Фрида выбежала навстречу, всплеснула руками. — Госпожа, слава Заступникам, вы живы! Мы уж думали…
— Это все потом, — перебила Нина. — У нас было много заказов. Как дела на производстве? И, кстати, герцог прислал охрану?
— Прислал, госпожа. Пятеро. И главный спрашивал про вас.
— Позови его ко мне через час. И принеси учетные книги.
Нина вошла в свою комнату, прикрыла дверь и села на кровать.
Она закрыла глаза и потерла виски, стараясь унять головную боль.
У нее четырнадцать дней.
За это время она может сделать партию чашек. Может закончить сервиз для короля. Может поставить новые печи.
Но она не знает, как заставить мужчину — своего мужа — отказаться от нее.
И от этой мысли ее снова тошнило…
…Тем временем Элеонора фон Лансдорф пребывала в блаженном неведении относительно планов ее любовника в отношении собственной жены.
Письмо от сестры пришло с утренней почтой — тонкий пергамент, сложенный втрое, с сургучной печатью цвета запекшейся крови.
Элеонора сидела у зеркала в шелковом пеньюаре, и горничная расчесывала ее рыжие волосы — сто движений щеткой, как велела матушка, не меньше. Она взяла письмо, сломала печать и начала читать небрежно, вполглаза.
С каждой строчкой щетка в руке горничной замирала, потому что лицо госпожи менялось.
Элеонора побелела и велела горничной убираться. Она перечитала письмо еще раз.
«Дорогая сестра,
Ты просила разузнать про баронессу фон Торн. Я сделала все, что могла, и даже больше. То, что я узнала, заставило меня писать тебе немедленно, не дожидаясь оказии.
Эта женщина совсем не походит на ту, что ты описывала. Или ты совсем ее не знаешь.
Она хороша собой и умна. Я не шучу. Те, кто видел ее при дворе три года назад, не узнают ее сейчас. Исчезла та забитая, неловкая дурнушка. Вместо нее — статная, уверенная в себе дама с живыми глазами и милой улыбкой, которая ее очень красит.
Но это не главное.
Она разбогатела, сестра. Ее фарфор продается в столице на вес золота. Сама купчиха фон Штольц заказывает у нее сервизы, а богаче этого семейства, скорее всего, только сам король. Мать герцога получила от нее подарок и, говорят, пришла в полный восторг.
А еще она получила благословение церкви. Настоятельница Скорбящей Астории публично назвала ее «смиренной труженицей во славу Всеблагих». К ней со всех краев едут паломники — там будто бы открылся святой источник на ее земле.
И главное, сестра. Ты должна это понять.
Слухи о ее благочестии идут по всей округе. Ее называют «святой баронессой из Гранфельда». Говорят, она кормит крестьян, строит дороги и молится ночи напролет.
Как ты думаешь, что скажет ее супруг, когда узнает все это?
Барон Райнер будет дураком, если он от нее откажется.
Благочестивая, богатая, красивая — и его законная жена. Зачем ему развод? Зачем ему скандал? Епископат встанет на ее сторону. Герцог — уже на ее стороне, ты не поверишь, но он вложился тысячей золотых в ее проект, и лично курирует строительство новой дороги.
Будь осторожна, сестра. Тебя назовут падшей женщиной, назойливой любовницей, которая хочет разрушить благочестивый брак.
Подумай об этом.
Твоя заботливая сестра, Эсме фон Лансдорф
P.S. Я слышала, через две недели в замке герцога будет королевская охота. Барон Райнер приглашен. И его жена, говорят, тоже будет.
P.P.S. Будь осторожна. Эта женщина не так проста, как кажется».
Элеонора в гневе скомкала письмо, но тут же расправила его и перечитала еще трижды.
Потом медленно, словно принимая решение, подошла к окну и долго смотрела на столичную суету внизу — кареты, всадников, разносчиков с корзинами. Взгляд ее был пустым и холодным.
«Благочестивая. Богатая. Красивая. Святая баронесса. Мать герцога в восторге. Настоятельница ее хвалит. Крестьяне боготворят.»
Она усмехнулась.
— А про меня скажут — назойливая падшая женщина, идущая против законов людских и божеских, — повторила она вслух слова сестры.
Заметив на улице влюбленную пару, Элеонора вновь пришла в ярость.
Она в бешенстве смела флаконы с туалетного столика, и осколки разлетелись по всему будуару.
Потом подошла к своему секретеру, выдвинула потайной ящик – о котором никто, даже Райнер, не знал — и достала маленький флакон из темного стекла.
На дне флакона была мутная жидкость с желтоватым оттенком. Без запаха и вкуса.
«Безликая смерть», — называла это ее старая ключница, которая когда-то служила у графа, чья жена слишком долго не умирала.
Достаточно нескольких капель в вине или похлебке. Через сутки человек начинал кашлять. Через трое — задыхаться. Через неделю — умирал, и самые искусные лекари разводили руками: воспаление легких, и ничего не поделаешь.
Элеонора держала флакон в руке и смотрела на него.
Она не хотела убивать. Честно. Она просто хотела выйти замуж за любимого мужчину. Хотела, чтобы Райнер смотрел только на нее.
Но эта Нинель… эта святая баронесса, восставшая из болот… она не оставляла ей выбора.
— Если Райнер от нее не откажется, — прошептала Элеонора, — Тогда я пойду на все.
Она закрыла флакон и убрала обратно.
Не сейчас. Сейчас не время. На охоте. Там, в замке герцога. Там будет много людей, много еды и вина. И одна случайная смерть среди знатных гостей — что с того?
Она подошла к зеркалу. Поправила волосы. Улыбнулась своему отражению лучезарной улыбкой.
— Прости, дорогая баронесса, — сказала она вслух. — Но ты стоишь на моем пути. А я не привыкла уступать…
Герцог Вольфганг фон Ауэр получил письмо от Нины вечером, когда разбирал документы в своем кабинете.
Секретарь принес его вместе с другими бумагами — неприметный пергамент, без украшений, с простой сургучной печатью. Никакого герба. Никаких лент.
Герцог узнал почерк — торопливый, с нажимом, буквы прыгали, как будто писавший очень спешил или очень волновался.
Он вскрыл конверт первым — раньше донесений с границы и прошений купцов.
Прочитал.
И лицо его медленно налилось краской — не от смущения, от гнева.
Письмо было коротким.
«Ваша светлость.
Мою служанку Лизхен арестовали по ложному обвинению в краже. Свекровь утверждает, что Лизхен украла ее драгоценности. Это ложь. Драгоценности — мои. Они были частью моего приданого, но после свадьбы «потерялись». Теперь они «нашлись» у свекрови, и она обвиняет мою служанку.
Лизхен — единственный человек, который был со мной в самые темные дни. Она не воровка.
Я не прошу вас о милости. Я прошу о справедливости.
С глубочайшим уважением,
Баронесса Нинель фон Торн».
Герцог перечитал письмо. Потом еще раз. Потом молча протянул его секретарю.
— Что скажешь?
Секретарь — худощавый, близорукий, но умный, как сто чертей — пробежал глазами пергамент и покачал головой.
— Темная история, ваша светлость. Если драгоценности действительно принадлежали баронессе, то они не могли быть украдены у ее свекрови.
— Вот именно, — герцог встал, прошелся по кабинету. — Я хочу знать все. Все про эту семью. Приданое баронессы Нинель. Где деньги. Где земли. Где драгоценности. И про эту служанку — Лизхен. Кто арестовал? На каком основании? Где она сейчас?
— Слушаюсь, ваша светлость.
— И побыстрее. У меня такое чувство, что здесь не все чисто…
Секретарь ушел, а герцог все сидел над письмом Нины, перечитывая его раз за разом.
Он открыл ящик стола и достал старую, пожелтевшую бумагу – донесение о гибели Эльзы. Он не мог её выбросить. И не мог читать без содрогания.
«С прискорбием сообщаю, что карета герцогини была атакована на лесной дороге близ Эрнсталя. Нападавших было пятеро. Охрану перебили. Герцогиня скончалась на месте. По предварительным данным, нападение готовилось на вас, ваша светлость...»
Он отшвырнул бумагу, встал и подошёл к окну.
Внизу, во дворе, стражник зажёг факел. Жёлтый свет на секунду осветил кабинет — и лицо герцога. Лишенное привычной холодной строгости, оно теперь обнажало лишь глубокую боль.
— Я не защитил тебя, Эльза, — прошептал он в темноту. — Я опоздал. Я должен был находиться в той карете, но выбрал дела вместо того, чтобы быть с тобой...
Он помолчал.
— А теперь эта женщина... она тоже нуждается в защите...
Он не договорил.
Перед глазами стояло лицо Нины — уставшее, с полосой глины на щеке, с этими огромными серыми глазами, которые смотрели на него без страха.
— Я должен держаться от неё подальше, — сказал он вслух. — Ради нее самой...
…В тот же вечер в ворота Гранфельда въехал всадник.
Он был один — без слуг, без охраны, на уставшей лошади, которую явно загнали. Плащ в дорожной пыли, сапоги в грязи, лицо хмурое и усталое.
Нина вышла на крыльцо, щурясь от заходящего солнца.
— Любезная госпожа, — всадник приподнял шляпу. — Прошу прощения за беспокойство. Я сбился с пути. Ехал в замок герцога, на охоту, а дорогу потерял в ваших… — он запнулся, подбирая слово, — живописных окрестностях.
Нина узнала его.
Барон Лоренц фон Бюл. Тот самый седой ветеран с серебряным волком на груди, который сидел за столом в тот первый, кошмарный ужин. Который тогда спросил у свекрови: «Упала, говорите? Бывает».
— Барон фон Бюл, — она сделала шаг вперед. — Мы знакомы. Вы ужинали в замке моей свекрови несколько недель назад.
Он внимательно посмотрел на нее.
И его лицо изменилось.
— Баронесса? — переспросил он, слезая с лошади. — Вы?.. Простите, но вы… вы изменились.
Нина усмехнулась.
— Это хорошо или плохо?
— Я не узнал вас, — честно сказал он. — Тогда вы были… — он замялся.
— Худая, бледная и с разбитым лицом? — подсказала Нина. — Да, я помню.
Барон промолчал, но в глазах его мелькнуло удивление.
— У меня нет гостиницы, — сказала Нина. — Но я могу дать вам комнату во флигеле и горячий ужин. А завтра утром проводника до замка герцога.
— Я буду крайне благодарен, прекрасная госпожа.
Ночь барон провел в Гранфельде. Утром Нина дала ему провожатого — молодого парня, знающего все тропы — и он уехал, пообещав передать герцогу, что дороги в этих местах требуют внимания.
В замок герцога он добрался к полудню.
Герцог принял его сразу – когда-то они вместе служили, и старый вояка с серебряным волком был желанным гостем на любой охоте.
— Барон, — герцог пожал ему руку. — С прибытием. Как добрались?
— С трудом, ваша светлость, — честно ответил фон Бюл. — Сбился с дороги, едва не погиб в ваших болотах. Хорошо, что выбрался к Гранфельду. Баронесса фон Торн любезно приютила меня.
Герцог не подал виду, но внутри все напряглось.
— Как она? – спросил, как бы невзначай. — Я слышал, на нее напали. Я даже направил туда отряд вооруженной охраны.
— Я не знал, — барон нахмурился. — Она ничего не говорила. Выглядела… — он задумался, подбирая слова. — Выглядела просто прелестно. Лучше, чем в замке свекрови.
— В каком смысле?
— В прямом, ваша светлость. Даже не думал, что женщина может так измениться, я едва узнал ее. Когда я видел ее в прошлый раз, она была худая, изможденная, бледная, с разбитой губой и синяками под глазами. Я тогда еще подумал, что держали в черном теле, настолько дергано она себя вела. Свекровь сказала «упала», но от падения другие следы.
Герцог слушал молча, и пальцы его, лежащие на столе, медленно сжимались в кулак.
— А что сейчас? — спросил он тихо.
— Сейчас – она цветет, — сказал барон прямо. — Круглолицая, румяная, и эти глаза... Одета просто, но со вкусом. Держится как королева, честное слово. Повторюсь, я едва ее узнал. А узнав, позавидовал барону фон Торну.
Герцог резко встал, отодвинув кресло так, что ножки скрипнули по каменному полу. Лицо его окаменело.
— Благодарю за откровенность, барон.
Он проводил барона до дверей, вернулся в кабинет и несколько минут стоял неподвижно, глядя в одну точку.
«Худая, бледная, с разбитой губой. Держали в черном теле. Свекровь сказала — упала.»
Он вспомнил письмо Нины — «не прошу о милости, прошу о справедливости». Вспомнил, как она ударила его подносом, когда он позволил себе лишнее. Вспомнил ее руки — в глине, в ссадинах, с обожженной ладонью.
И вдруг понял.
Она не просто терпела. Она выживала. Все это время. В доме, где ее били, обирали и называли пустоцветом.
— Я уничтожу их, — прошептал он. — Клянусь Заступниками, я сотру их в порошок.
Он подошел к двери и распахнул ее.
— Секретаря ко мне! — крикнул он в коридор.
Через минуту близорукий худощавый секретарь стоял перед ним с пером и бумагой.
— Пишите приказ, — герцог говорил отрывисто, чеканя слова. — Немедленная доставка в замок Эрнстальский служанки Лизхен — из города, где ее держат. Под охраной. Лично.
— Слушаюсь.
— И вторым приказом — доставить ко мне управляющую замка фон Торнов, Марту. Живой и здоровой. Для допроса.
— Слушаюсь.
— И пусть мои люди проверят, есть ли у вдовствующей баронессы Хелен драгоценности, числящиеся в описи приданого баронессы Нинель. Если есть — изъять до выяснения.
Секретарь замер с пером на весу.
— Ваша светлость, это может быть воспринято как…
— Как что? — герцог посмотрел на него тяжело. — Как восстановление справедливости? Как защита моей подданной от клеветы и воровства? Пусть воспринимают как хотят. Я отвечаю за порядок на своих землях. Выполняйте.
— Слушаюсь, ваша светлость.
Когда секретарь вышел, герцог подошел к окну.
Внизу, во дворе, барон фон Бюл разговаривал с егерем — показывал рукой на лес, обсуждал завтрашнюю охоту.
Герцог смотрел на него, но видел другое.
Он видел женщину, которая могла попросить у него все — деньги, защиту, титул — но попросила дорогу для крестьян и справедливость для служанки.
И он понял, что не сможет остаться в стороне.
— Черт бы ее побрал, — сказал он в пустоту. — Черт бы ее побрал, эту женщину.
За окном начинался дождь.
Лизхен привезли в замок герцога на рассвете.
Она сидела в крытой повозке, сопровождаемой двумя стражниками, — бледная, худая, с красными глазами и руками, исцарапанными в кровь. Платье висело на ней мешком – несколько дней тюрьмы не прошли даром.
Секретарь герцога встретил ее во дворе.
— Служанка Лизхен?
— Да, господин, — она попыталась присесть в реверансе, но ноги подкосились, и она едва не упала.
— Ведите ее в зал, — распорядился секретарь, — и дайте воды. И еды. Чтобы могла говорить.
Через час привезли Марту.
Управляющая сидела в отдельной повозке — сытая, краснолицая, с наглыми свиными глазками. Она не выглядела напуганной. Скорее раздраженной.
— Что за безобразие? — возмущалась она, когда ее вели через двор. — Я требую объяснений! Я — вольная женщина, служу вдовствующей баронессе!
Стражники молчали.
Герцог потер недавно выбритый подбородок, смотря на нее из окна и раздраженно дернул плечом.
Но на его лице было такое выражение, что секретарь, стоявший рядом, поспешно перекрестился.
В большом зале для приемов герцог велел поставить длинный дубовый стол.
Сейчас на нем лежали пергаменты, чернила и тяжелый, окованный медью подсвечник. Вдоль стен — стражники с непроницаемыми лицами. У окна — кресло для настоятельницы, которую герцог пригласил особо.
Мать Северина приехала ровно к назначенному часу.
— Ваша светлость, — она кивнула герцогу, — вы сказали, речь идет о лжесвидетельстве и клевете?
— Да, матушка. Мне нужен человек, который отличит правду от лжи. Я слышал, у вас есть особый дар.
Настоятельница помолчала.
— Это не дар, ваша светлость. Это опыт. И милость Всеблагих. Но я сделаю, что смогу.
Герцог кивнул.
— Она здесь?
— За портьерой, — герцог кивнул в угол зала, где тяжелая зеленая портьера скрывала небольшую нишу. — Я велел ей молчать и не выходить. Пусть слышит, но не показывается.
Настоятельница одобрительно кивнула.
— Мудро.
— Приступаем, — герцог занял место во главе стола. — Введите служанку.
Лизхен ввели первой.
Она вошла, шатаясь, — стражник поддерживал ее под локоть. Увидев герцога, она попыталась опуститься на колени, но он остановил ее жестом.
— Не надо. Садись.
Он указал на стул напротив себя.
Лизхен села. Руки ее дрожали. Глаза были красными, опухшими — она плакала всю дорогу.
— Лизхен, — герцог говорил тихо, но твердо. — Ты обвиняешься в краже драгоценностей у вдовствующей баронессы Хелен фон Торн. Что ты скажешь в свое оправдание?
Лизхен открыла рот.
И громко как ребенок зарыдала. Слезы текли по ее щекам, слова путались, она только всхлипывала и повторяла:
— Я не крала… Я не крала… добрый господин, я не крала…
— Лизхен, — герцог повысил голос. — Лизхен, возьми себя в руки.
Ничего не помогало.
Она дрожала всем телом и не могла вымолвить ни слова.
Тогда настоятельница встала, подошла к ней, положила руку на голову.
— Дитя, — сказала она мягко. — Всеблагие видят твою душу. Если ты чиста — ничего не бойся.
Лизхен подняла на нее заплаканные глаза.
— Я чиста, матушка, — прошептала она. — Клянусь. Я не брала. Я никогда ничего чужого не брала.
— Хорошо, — настоятельница погладила ее по голове и вернулась на свое место. — Ваша светлость, эта женщина не лжет. Но для суда нужны доказательства.
Герцог кивнул.
— Введите Марту.
Марта вошла, как хозяйка.
Грузная, краснолицая, в чистом платье и накрахмаленном чепце. Она окинула зал быстрым взглядом — стражники, герцог, настоятельница, дрожащая Лизхен — и усмехнулась.
— Ваша светлость, — она сделала книксен, в котором было больше вызова, чем почтения. — Меня зовут Марта, я — управляющая в замке баронов фон Торн. Служу вдовствующей баронессе Хелен. Чем обязана?
Герцог посмотрел на нее тяжело.
— Ты обвиняешь служанку Лизхен в краже драгоценностей. Это так?
— Так, ваша светлость, — Марта кивнула. — Я собственными глазами видела, как эта тварь залезала в сундук госпожи.
— Ты видела, что она украла?
— А что же еще? — Марта пожала плечами. — Сундук с драгоценностями. Ключ у госпожи. А эта… проникла, значит.
— Ты видела драгоценности в ее руках?
Марта замялась на секунду.
— Видела, — сказала она твердо.
— Какие именно?
— Серьги. Ожерелье. И брошь, — перечислила Марта без запинки.
Герцог переглянулся с настоятельницей.
Та чуть заметно кивнула — продолжай.
— Марта, — герцог подался вперед. — Драгоценности, которые ты описала, числятся в описи приданого баронессы Нинель фон Торн. Как они оказались у вдовствующей баронессы?
Марта моргнула.
— Госпожа Хелен… хранила их для невестки. Для сохранности.
— Для сохранности? — переспросил герцог. — А почему тогда баронесса Нинель не знала, где они? Почему в описи ее имущества, составленной после свадьбы, эти драгоценности значатся как «потерянные»?
Марта начала ерзать.
— Я не знаю, ваша светлость. Я не веду учет.
— Ты ведешь хозяйство всего замка, — холодно сказал герцог. — Ты — управляющая. Учет – это твоя обязанность.
— Я… — Марта запнулась. — Это было давно. Я не помню.
— Ты не помнишь, — медленно повторил герцог. — Зато ты помнишь, как Лизхен залезала в сундук. Что она там делала? Как это было ? Она что-то определенное искала? Или сразу схватила серьги?
Марта молчала.
— Я спрашиваю, — голос герцога стал тише и опаснее, — что именно ты видела?
— Она… она… — Марта побледнела. — Она доставала драгоценности.
— Какие?
— Серьги.
— Какие серьги?
— Золотые. С рубинами.
— В описи приданого баронессы Нинель значатся серьги с сапфирами, — сказал герцог. — Ты ошиблась?
Марта открыла рот. Закрыла.
— С сапфирами? — переспросила она растерянно.
— Да, — герцог кивнул секретарю. Тот развернул пергамент. — Вот опись. Подписана бароном Райнером фон Торном и скреплена его печатью. Серьги — с сапфирами. Брошь — с изумрудами. Ожерелье — жемчужное, в три нити.
Настоятельница поднялась.
— Дочь моя, — сказала она мягко. — Ты уверена, что видела кражу?
Марта сглотнула.
— Я… я видела…
— Что именно ты видела? — голос настоятельницы был тихим, но в нем звучала сталь.
Марта молчала.
— Вспомни, — настоятельница подошла ближе. — Ты стоишь в коридоре. Свет лампы падает на сундук. Лизхен открывает крышку. Ты видишь ее руки. Что в этих руках?
Марта побледнела еще больше.
— Я… я не…
— Что в этих руках, дочь моя?
Марта замолчала.
И в этой тишине стало страшно.
— Ты можешь поклясться Всеблагими, — сказала настоятельница, — что говоришь правду?
Марта молчала.
Настоятельница кивнула герцогу. Тот подал знак стражнику. Стражник вышел и вернулся с небольшим серебряным ковшом и чашей.
— Это вода из чудотворного источника, — сказала настоятельница, наливая в чашу. — Она освящена и хранит в себе правду.
Марта смотрела на чашу с ужасом.
— Что… что вы делаете?
— Суд Всеблагих, дитя мое, — спокойно сказала настоятельница. — Если человек, солгавший под присягой, выпьет этой воды — он умрет в страшных мучениях в течение трех дней. А его тело будет похоронено за оградой кладбища — вместе с самоубийцами и теми, кто отрекся от веры.
Она поставила чашу на стол перед Мартой.
— Пей.
Марта в ужасе отшатнулась.
— Ты поклялась, что видела кражу, — голос настоятельницы стал твердым. — Пей и докажи, что не солгала.
— Я… я не хочу…
— Боишься? — спросила настоятельница.
Марта молчала.
— Боишься, потому что лжешь, — сказала настоятельница. — Потому что нет никакой кражи. Потому что драгоценности всегда были у вдовствующей баронессы. А Лизхен ты оговорила.
Марта побелела как мел.
— Меня заставили! — выкрикнула она. — Я не хотела! Сама бы я никогда!
— Кто заставил? — герцог подался вперед.
— Госпожа Хелен! — Марта уже не контролировала себя. — Она сказала: если я не дам показания, она выгонит меня без расчета и расскажет всем, что я воровала из кладовой. А я… я правда воровала, но только еду, немного, для сестры, у нее дети голодают… — она всхлипнула. — А госпожа Хелен сказала: или ты обвинишь эту дуру Лизхен, или я тебя упрячу в тюрьму за воровство.
В зале повисла тишина.
Даже стражники замерли.
Герцог медленно выдохнул.
— Секретарь, — сказал он. — Пиши.
Секретарь заскрипел пером.
— Записал, — сказал он через минуту. — Свидетели — я, настоятельница, стража.
— Прочитай ей, — велел герцог.
Секретарь прочитал. Марта слушала, трясясь, и кивала.
— Все так, — прошептала она. — Все так, как написано.
— Поставь знак, — герцог подвинул к ней перо.
Марта дрожащей рукой поставила крест.
А потом вдруг подняла голову — и в глазах ее вспыхнула злоба.
— Но вы не думайте, что баронесса ваша — святая! — выкрикнула она. — Она тоже не без греха! Она сбежала из замка ночью, украла лошадей, ударила конюха! А до того — огрызалась на госпожу Хелен, перечила, не слушалась! А как уехала — так и вовсе… — Марта захлебнулась от злости, — начала тут свои порядки устанавливать! Крестьянам деньги раздает! Дороги строит! Думает, если у нее фарфор, так она теперь королева!
— Думает, что она хозяйка своей земли, — спокойно сказал голос из-за портьеры.
Марта обернулась.
Нина вышла из-за зеленой портьеры.
Она была в простом дорожном платье, без украшений, без чепца, но держалась так, что стражники невольно выпрямились.
— Ты… — Марта попятилась. — Ты… здесь?
— Во-первых, не смей мне больше тыкать, — Нина подошла к столу. – Во-вторых, я слышала каждое твое слово.
Она остановилась напротив Марты.
— Ты сказала, что я огрызалась на госпожу Хелен. Да. Огрызалась. А еще — она била меня каждый день, сделала своей прислугой, морила голодом, закрывала в подвале и угрожала убить. И ты это видела. И с удовольствием участвовала во всем этом.
Марта открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова.
— Ты сказала, что я украла лошадей, — продолжила Нина. – Но мы ушли пешком, и тому есть свидетели… А конюха ударила, потому что он вцепился в Лизхен и не отпускал. И не дай Заступники, что было бы, если бы он ее поймал.
Она шагнула ближе.
— Ты служила тем, кто меня мучил. Ты закрывала глаза на побои. Ты кормила меня объедками. А когда я ушла, ты помогла свекрови оклеветать единственного человека, который был ко мне добр.
Марта молчала.
Она больше не выглядела наглой. Она выглядела маленькой, старой и жалкой.
— Стражники, — сказал герцог. — Уведите ее.
Двое стражников подхватили Марту под руки. Она не сопротивлялась — только бормотала что-то бессвязное, пока ее выводили из зала.
Когда дверь за ней закрылась, Лизхен вскочила.
— Госпожа! — закричала она.
Лиззи бросилась к ней на шею, и они обнялись.
Лизхен рыдала, уткнувшись Нине в плечо, дрожала и что-то бормотала — «я знала, вы придете», «я не крала», «я так боялась».
Нина гладила ее по голове и молчала.
Потому что, если бы она заговорила, она бы зарыдала сама.
— Благодарю вас, матушка, — Нина подняла голову. — Ваша вода… это было гениально.
Настоятельница усмехнулась.
— Вода как вода, — сказала она. — Из вашего же родника, между прочим. Обычная, без всякой магии. Но грешники всегда боятся святого.
Герцог подошел к ним.
— Я распоряжусь, чтобы Лизхен накормили и отвели в комнату. Ей нужно отдохнуть.
Лизхен отстранилась от Нины, вытерла слезы и присела в реверансе.
— Благодарю, ваша светлость, — прошептала она.
Стражник проводил ее к выходу.
— Ваша светлость, — Нина повернулась к герцогу. — Я не знаю, как вас благодарить.
— Тогда теперь вы будьте мне должны, — он усмехнулся уголком рта.
Нина хотела ответить, но слова застряли в горле.
— Ваша светлость, — сказала она тихо. — Вы…
Она порывисто шагнула вперед. И оказалась так близко, что почувствовала его запах — кожа, дым, что-то горьковатое и теплое.
Она протянула руку к его лицу, грудь ее вздымалась от переполнявших чувств, губы приоткрылись.
Герцог замер, не в силах отвести от нее взгляд.
Настоятельница за их спинами громко кашлянула.
Нина остановилась, и ее рука замерла в двух дюймах от его щеки.
— Простите, — сказала она, отступая. — Я… Я забылась… Я не должна.
Она опустила руки и замолчала. Сердце ее бешено колотилось.
Герцог тоже молчал, пожирая ее глазами.
Тишина была такая, что слышно было, как за окном капает дождь.
— Баронесса, — сказал он наконец. Голос у него сел. — Вы ничего мне не должны. Но если когда-нибудь…
Он не договорил.
Настоятельница еще раз откашлялась.
— Ваша светлость, баронесса, — сказала она, выходя из-за портьеры. – Нам пора.
Нина покраснела.
Герцог отвернулся к окну.
— Я распоряжусь насчет кареты, матушка настоятельница, — сказал он глухо. – Да и вам, баронесса, нужно в Гранфельд.
— Да, — кивнула Нина. — Нужно.
Она взяла себя в руки, поправила платье и направилась к двери.
У порога обернулась.
— Ваша светлость. Вы не представляете, как много вы для меня сделали. – сказала Нина и вышла.
В зале остались только герцог и настоятельница.
— Ваша светлость, — настоятельница вздохнула. — Вы же понимаете, что это не ваша жена?
— Понимаю, — сказал он тихо. — Лучше, чем вы думаете.
Он посмотрел на дверь, за которой скрылась Нина.
— И это самая большая проблема.
Вечером в замок приехала мать герцога, вдовствующая герцогиня Матильда фон Ауэр. Увидев сына, она сразу поняла, что с ним что-то происходит.
— Ты не хочешь мне что-то сказать, Вольфганг? – спросила она. Они сидели в её покоях, и графиня нервно перебирала чётки руками.
Герцог молчал. Потом сказал:
— Я хочу попросить у вас совета, матушка.
— О женщине, — графиня не улыбнулась. – В последнее время ты слишком погружен в дела баронессы фон Торн.
— Да.
Графиня отложила чётки.
— Она замужем, Вольфганг. Её муж — советник короля. Что бы ты ни чувствовал, это неприлично. И опасно для твоей репутации.
— Я знаю, — ответил герцог и желваки заходили на его скулах.
Герцогиня помолчала, а потом добавила тише:
— Я понимаю, почему ты так реагируешь на все это. Ты до сих пор винишь себя за Эльзу. И теперь хочешь защитить эту женщину, чтобы искупить ту вину.
Герцог побледнел.
— Это не так.
— Это так, — графиня подошла к нему, взяла за подбородок, заставила смотреть в глаза. — Я родила тебя, Вольфганг. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Ты ищешь искупления, хоть в той трагедии и не было твоей вины. Но Эльзу не вернуть. Пора отпустить прошлое и жить дальше.
За три дня до королевской охоты в Гранфельд прибыл обоз.
Три крытые повозки, груженные тюками и сундуками, сопровождаемые вооруженной охраной — сама купчиха фон Штольц не поскупилась. Лизхен прибежала в мастерскую запыхавшаяся, с глазами на мокром месте — то ли от испуга, то ли от восторга.
— Госпожа! Там… там такое!
Нина вытерла руки о передник и вышла во двор.
Возницы уже откинули брезент. Внутри, переложенные тонкой тканью и сушеными травами, лежали платья из самой столицы — от лучших портних, из дорогих тканей, с кружевами, вышивкой и тонкой ручной работой.
Нина подошла ближе, провела пальцем по темно-синему бархату. Потом — по серебристому шелку. Потом — по теплой, медового цвета парче.
— Там еще шляпки, госпожа, — прошептала Лизхен. — И перчатки. И обувь. И нижнее белье… — она густо покраснела.
Возница склонился перед Ниной в поклоне и пробасил:
— Госпожа велела передать, что это… извинение за того мастера. Что не уследила, что он оказался… ну, тем самым. Вот вам письмо.
Нина открыла письмо, прочитала и надолго замолчала.
Она вспоминала ту ночь. Кровь. Боль.
Потом выдохнула.
— Передайте госпоже, что я не держу зла… И что… Спасибо.
Она обернулась к женщинам, которые высыпали на двор посмотреть на диво.
— Лизхен, позови швей. Всех, кто умеет шить. У нас три дня, чтобы это все подогнать.
Она посмотрела на свои руки — все еще в глине, с обожженной ладонью.
— И воды горячей. Много воды.
Двое суток в Гранфельде не спали.
Женщины шили, перекраивали, укорачивали, удлиняли. Нина мерила, снимала, мерила снова. Лизхен, оправившаяся от тюрьмы, но все еще бледная и тихая, подавала булавки и иголки с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела ее жизнь.
— Госпожа, — прошептала она вечером второго дня, когда Нина стояла перед зеркалом в темно-синем бархатном платье с глубоким вырезом. — Вы… вы прекрасны.
Нина посмотрела на свое отражение.
Из зеркала на нее смотрела незнакомка.
Круглые плечи, аппетитная грудь, тонкая талия, волосы, уложенные в сложную прическу с локонами, падающими на шею. Кожа, которую больше не покрывали цыпки и синяки, — гладкая, теплого золотистого оттенка.
И глаза.
Огромные, серые, с длинными ресницами — раньше они казались тусклыми от постоянных побоев и унижений. Теперь они светились.
— Лизхен, — сказала Нина тихо. — У меня нет ни одного украшения. Совсем.
Лизхен замерла.
— И правда… А те, что были в приданом…
— У свекрови, — закончила Нина. — И я не собираюсь их просить.
Она сняла платье, аккуратно повесила на спинку стула.
— Ничего. Буду скромнее всех. Может, это даже лучше.
Но Лизхен видела, как дрогнули ее губы.
Нина решила приехать в самый последний момент, чтобы как можно позже встретиться с супругом.
В день отъезда в замок герцога она надела серебристое шелковое платье.
Этот наряд был самым простым из всех, что прислала купчиха, — без вышивки, без кружев, только тонкая ткань, текучая, как вода. Вырез — скромнее, чем на бархатном, но все равно открывающий ключицы и верхнюю часть груди. Рукава — длинные, узкие. Талия — подчеркнута узким поясом из того же шелка.
Лизхен, которую Нина из простой служанки сделала своей компаньонкой, тоже принарядилась, и выглядела просто чудесно.
Нине заплели волосы в сложную корону, выпустив несколько локонов. Никаких украшений. Ни кольца, ни броши, ни браслета.
Правда, в последний момент она решила надеть амулет, который ей подарила старуха, и он уютно устроился в аппетитном декольте.
— Вы похожи на… — Лизхен запнулась.
— На кого?
— Даже не знаю… На принцессу из сказки…
Нина усмехнулась.
— Поехали, принцесса, пока я не передумала.
Замок герцога Эрнстальского встречал гостей.
Над воротами развевались флаги, во дворе толпились слуги с подносами и факелами. Пахло жареным мясом, сосновыми ветками и дорогими духами.
Нину встретил секретарь герцога — близорукий, худощавый, но на этот раз без обычной своей задумчивости. Он поклонился так низко, как не кланялся многим титулованным особам и бросил заинтересованный взгляд на Лизхен.
— Госпожа баронесса, вас проводят в отведенные покои.
— Благодарю.
Нина прошла через двор, сопровождаемая компаньонкой. Она обращала на себя внимание, многие были наслышаны об ее успехах. На нее смотрели — кто-то с любопытством, кто-то с удивлением, кто-то с откровенным восхищением.
Она шла прямо, не опуская глаз.
Но внутри все дрожало.
Он здесь. Райнер здесь. Через час, через два — они увидятся.
В своих покоях Нина не находила себе места.
Лизхен распаковала вещи, разложила платья, расставила флаконы с травяной водой, которую бабка Верея дала «для успокоения нервов». Нина выпила половину флакона залпом — не помогло.
В дверь постучали.
— Войдите.
Вошел слуга в ливрее герцога.
— Госпожа баронесса, барон Райнер фон Торн просит вас спуститься к ужину. Он ждет вас в малом зале для приемов.
Нина закрыла глаза.
— Передайте, что я сейчас буду.
Когда слуга вышел, Лизхен взяла ее за руку.
— Госпожа… вы справитесь.
— Я не боюсь его, — сказала Нина. — Я боюсь, что не сдержусь и закачу ему безобразную сцену.
Лизхен побледнела, но ничего не сказала.
Малый зал для приемов был полон.
Гости — те, кто приехал на охоту, — стояли небольшими группами, пили вино, обсуждали лошадей и вчерашнюю погоду. В камине потрескивали дрова. На стенах — охотничьи трофеи: головы оленей, кабаньи клыки, рога.
Нина вошла — и разговоры затихли.
Она заметила это. И то, как все головы повернулись к ней.
Она шла через зал, не ускоряя шаг, держа спину прямой. Серебристый шелк струился за ней, как вода. Локоны покачивались в такт шагам.
Райнер стоял у камина.
Он был в черном камзоле с серебряной вышивкой, при парадном мече, волосы зачесаны назад. Красивый. Холодный. Как всегда.
Но когда он увидел Нину, его лицо изменилось.
Он не сразу узнал свою собственную жену.
А когда узнал — не смог скрыть изумления.
Она подошла к нему и остановилась в двух шагах.
— Райнер.
— Нинель? — он моргнул. Потом оглядел ее с головы до ног — медленно, внимательно, с каким-то новым, жадным выражением. — Ты… ты изменилась.
— Прошло много времени с нашей последней встречи, — сказала она ровно.
Он молчал. Смотрел на ее лицо, на шею, на вырез платья. В его глазах вспыхнуло то, что Нина отвергала всем существом — вожделение.
— Ты выглядишь… — он запнулся, подбирая слово. — Потрясающе.
Нина не ответила.
— Но где твои украшения? — спросил он, и в голосе проскользнула нотка раздражения. — Ты вышла к ужину без единого украшения? Как… как служанка.
— Мои украшения, — тихо сказала Нина, — остались у твоей матери. В сундуке, который она называет своим.
Райнер поморщился.
— Не начинай, Нинель. Не здесь и не сейчас.
— Ты спросил — я ответила.
Он шагнул ближе, наклонился к ее уху.
— Ты меня позоришь, — прошептал он. — Все смотрят. У жены советника короля нет драгоценностей. Что они подумают?
— Что их носит твоя любовница? — так же тихо ответила Нина.
Райнер побелел.
— Ты…
Он не договорил. Потому что в этот момент к ним подошла Элеонора фон Лансдорф.
Она была в платье из зеленого бархата, с рубиновым ожерельем на шее, и идеальной укладкой. Красивая. Молодая. И бешеная от злости.
— Дорогой, — она взяла Райнера под руку, прижалась к нему с видом собственницы. — Ты не представишь меня своей… супруге?
Она посмотрела на Нину — и в ее глазах вспыхнула такая ненависть, что Нина физически почувствовала ее, как удар.
— Элеонора, — процедил Райнер. — Моя… подруга.
— Очень приятно, — сказала Нина спокойно. — Я много слышала о вас.
Элеонора усмехнулась.
— Взаимно. Говорят, вы творите чудеса с глиной. И с собой тоже, как я погляжу.
Она окинула Нину оценивающим взглядом — и в ее глазах мелькнуло нечто, похожее на зависть.
— Жаль, что с украшениями у вас не так хорошо.
Нина улыбнулась той самой полуулыбкой, которая скрывала недостаток зубов, но теперь делала ее загадочной.
— Зато вам они очень к лицу, не так ли?
Элеонора хотела ответить, но Райнер перебил:
— Нинель, мы поговорим позже. Наедине.
Он почти выволок Элеонору в другой конец зала.
Нина осталась одна посреди гостиной, чувствуя на себе десятки взглядов. Кто-то улыбался ей, кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с сочувствием.
Она прошла к окну и встала у подоконника, делая вид, что рассматривает сад.
Элеонора не находила себе места.
Весь вечер она следила за Райнером. А он следил за Ниной.
Его взгляд не отрывался от ее фигуры, от выреза платья, от того, как шелк облегает ее талию и бедра. Он забыл про Элеонору. Он забыл про охоту. Он забыл про всех.
— Ты так смотришь на нее, — прошипела Элеонора, когда они отошли в угол.
— Она моя жена, — сказал Райнер, не отводя глаз.
— Ты называл ее дурнушкой. Пустоцветом. Ты говорил, что не можешь смотреть на нее без отвращения.
— Она изменилась.
— Она та же самая! — голос Элеоноры дрогнул. — Просто нарядилась!
— Она не просто нарядилась, — Райнер наконец посмотрел на любовницу. И в его взгляде было что-то новое — холодное, оценивающее. — Она стала другой.
Элеонора побелела.
Она поняла, что проигрывает.
После ужина, когда гости уже насытились и начали переговариваться громче, герцог подошел к Райнеру.
— Барон, — сказал он ровно. — Мне нужно с вами переговорить. Наедине.
Райнер удивился, но кивнул.
— Конечно, ваша светлость.
Герцог провел его в свой кабинет — тот самый, где несколько дней назад допрашивал Марту. На столе все еще лежали пергаменты.
— Садитесь, — герцог указал на кресло.
Райнер сел.
— Ваша светлость, что-то случилось?
Герцог молча взял один из пергаментов и протянул ему.
— Прочитайте.
Райнер развернул бумагу.
Это был протокол допроса Марты, управляющей замка фон Торнов. Заверенный подписями герцога, настоятельницы, секретаря и стражников.
Райнер читал.
С каждой строчкой его лицо менялось.
Сначала — недоумение. Потом — неверие. Потом — ужас.
— Это… это ложь, — прошептал он.
— Это показания под присягой, — сказал герцог. — Ваша управляющая призналась, что лжесвидетельствовала по приказу вашей матери. Драгоценности не были украдены. Они всегда хранились у вдовствующей баронессы. А ваша жена… — он помолчал, — ваша жена не крала лошадей и не грабила замок. Она бежала от побоев и голода.
Райнер поднял на него глаза. В них было растерянное, почти детское выражение.
— Я не знал, — сказал он. — Честно, ваша светлость. Я не знал, что матушка…
— Вы не знали, что вашу жену морили голодом? — голос герцога стал тихим и опасным. — Что она спала на соломе с крысами? Что у нее не было ключей от собственного дома?
Райнер молчал.
— Вы не знали, что она ходила в синяках и с разбитым лицом? Что ваша мать называла ее пустоцветом и прислугой?
— Я… — Райнер сглотнул. — Я думал, она просто… слабая. Неловкая… Я оплачивал ей учителей… Матушка говорила…
— Ваша мать лгала, — отрезал герцог. – А вот показания вашего соседа…
Он дал время барону все прочитать, встал и подошел к окну.
— Барон, я не вмешиваюсь в чужие семьи. Но эти земли — мои. И когда мою подданную — женщину из древнего магического рода — превращают в прислугу, бьют, обкрадывают и потом еще пытаются упечь ее служанку в тюрьму за ложное обвинение… — он обернулся. — Это меня касается.
Райнер сидел бледный.
— Ваша светлость, я… я ничего не знал, — повторил он.
— Теперь знаете, — герцог взял протокол со стола. — Советую вам поговорить с женой. И с матерью.
Он протянул Райнеру пергамент.
— Это останется у меня. Если понадобится — я передам его королевскому суду.
Райнер взял бумагу дрожащими руками.
— Ваша светлость… вы не отправите это?
— Пока нет, — герцог посмотрел на него тяжело. — Потому что ваша жена просила не о мести, а о справедливости. И справедливость требует, чтобы вы узнали правду. Остальное — на вашей совести.
Он открыл дверь.
— Возвращайтесь к гостям, барон. И подумайте о той, кого вы называете своей женой.
Райнер вышел.
В коридоре он прислонился к стене и долго стоял, глядя в одну точку.
«Худая, изможденная, с разбитым лицом и синяками под глазами».
Он сжал пергамент в кулаке и медленно пошел обратно в зал.
Элеонора ждала его у входа.
— Что он хотел? — спросила она, заглядывая ему в лицо.
— Не твое дело, — сказал Райнер и прошел мимо.
Она смотрела ему вслед, и в ее глазах горела ненависть.
Нинель фон Торн поплатится за все.
Король прибыл в тот же день.
Его золоченая карета въехала во двор замка под звуки фанфар. Герцог встречал его лично, на нижней ступени крыльца, с непокрытой головой и мечом наголо — знаком высшего почтения.
Нина стояла в толпе гостей, сжав руки в кулаки.
Король оказался совсем не таким, как она себе представляла. Ему было около пятидесяти, подтянутый, с живыми серыми глазами и короткой седой бородой. Он улыбался, когда герцог представлял ему гостей.
— Барон и Баронесса фон Торн, ¬- произнес герцог, и в его голосе Нине почудилось что-то теплое.
Король посмотрел на нее и задержал взгляд дольше, чем на других.
— Та самая, о которой мне столько писал герцог? — спросил он. — Чей фарфор моя супруга теперь требует каждый день?
Нина присела в реверансе.
— Мне очень лестно, ваше величество.
— Лестно? — король усмехнулся. — Моя супруга разбила вчера чашку из вашего сервиза и целый день не ела от расстройства. Говорит, что таких больше нигде не найти.
Нина подняла глаза.
— Мои мастера сделают новую, ваше величество. Сервиз ее величества действительно, выполнен в единственном экземпляре.
Король довольно рассмеялся.
— Осторожнее, баронесса. Я могу потребовать выполнение обещания.
Он протянул ей руку для поцелуя, и Нина, повинуясь этикету, коснулась губами королевского перстня.
— Ваше величество, — сказала она тихо, — я всегда выполняю обещания.
Король еще раз посмотрел на нее — внимательно, с каким-то новым интересом — и кивнул барону.
— Вы не говорили, что ваша супруга так умна и прекрасна.
Барон не ответил, только почтительно склонил голову. Но его лицо на мгновение окаменело.
Король двинулся дальше, к другим гостям, а Нина осталась стоять, чувствуя на себе взгляды.
Элеонора сжимала бокал с вином так, что побелели костяшки пальцев.
Король разговаривал с этой… этой баронессой дольше, чем со всеми остальными дамами, вместе взятыми. Он смеялся ее шуткам. Он смотрел на нее так, будто она была единственной женщиной в зале.
А Райнер? Райнер не сводил с нее глаз с той самой минуты, как она вошла.
— Тварь, — прошептала Элеонора.
Она отошла к столу, налила себе еще вина. Руки дрожали.
Флакон с «Безликой смертью» лежал в потайном кармане ее платья — маленький, темный и прохладный на ощупь. Она привезла его с собой. Знала, что пригодится. Знала, что момент настанет.
Осталось выбрать время.
— Госпожа? — горничная, которую Элеонора привезла из столицы, стояла рядом с подносом. — Вы хотели…
— Молчи, — оборвала Элеонора. – Оставь меня все в покое!
Горничная исчезла.
Элеонора отпила вино, поставила бокал и медленно, незаметно, вынула флакон из кармана.
Достаточно нескольких капель.
В бокале вина никто не заметит.
Она подозвала слугу.
— Принеси чашу. Свежего вина. Из королевских погребов. И смотри — чистое, понял?
Слуга поклонился и ушел.
Элеонора ждала, пряча флакон в ладони.
Когда чаша с темно-рубиновым вином оказалась у нее в руках, она огляделась. Рядом — никого. Слуга отвернулся. Гости смотрели на короля.
Она открыла флакон.
Капля упала в вино, растворившись без следа. Вторая — для верности.
Флакон исчез в кармане.
Элеонора взяла чашу, улыбнулась своей лучшей улыбкой и пошла через зал.
Прямо к Нине.
— Баронесса! — голос Элеоноры был звонким и сладким, как мед. — Позвольте предложить вам вино. За наше знакомство.
Нина обернулась.
Перед ней стояла любовница мужа — прекрасная, молодая, с рубиновым ожерельем на тонкой шее. В ее глазах горел странный, лихорадочный огонь.
— Благодарю, — сказала Нина, не двигаясь с места.
— Вы не пьете? — Элеонора шагнула ближе. — Обижаете меня, сударыня. Я же от чистого сердца.
Она протянула чашу.
Нина посмотрела на вино. Темно-рубиновое, густое, с тонким ароматом.
Что-то кольнуло ее на самом краю сознания. Предчувствие. Опасность.
Но отказаться было нельзя, на них смотрели. Дама не отказывается от вина, которое предлагает другая дама при всех. Это оскорбление. Скандал.
— Благодарю, — повторила Нина и протянула руку.
Она взяла чашу.
И в этот момент ее нога зацепилась за край ковра — или за собственную юбку, или просто подвернулась. Лизхен потом клялась, что это был знак Заступников.
Нина пошатнулась.
Чаша дрогнула в ее руке. Несколько капель вина выплеснулись через край — темные, почти черные на свету — и упали прямо на вырез ее платья.
Туда, где на коже висел амулет — подарок болотной старухи.
Нина замерла.
И все вокруг замерли.
Потому что серебряный амулет, висевший на кожаном шнурке, вдруг начал меняться.
Он был темным, старым, с потускневшим металлом. Но там, куда попали капли вина, серебро вспыхнуло ярким, ослепительно-белым светом. Пятно росло, растекалось по пластине, как живое, пока весь амулет не засиял — холодным, чистым, нечеловеческим светом.
Свет был настолько сильным, что Нина на мгновение прикрыла глаза, и тут же распахнула их, почувствовав, как по рукам пробежал разряд тока. Кончики пальцев, на секунду засветились тем же холодным белым светом, что и амулет. Она моргнула — видение исчезло, осталось только жжение в ладонях и странное, давно забытое чувство... будто внутри неё кто-то проснулся и потянулся, как после долгого сна. «Это не просто детектор яда — мелькнула шальная мысль. — Он отозвался на меня». Но думать об этом сейчас было некогда.
— Всеблагие Заступники! Это бафонит! Жабий камень! – выкрикнул кто-то в тишине.
— В бокале яд! — прошептала женщина из свиты короля.
Нина смотрела на свою грудь. Амулет горел. И в этом свете капли вина на ее платье казались не темными, а багровыми — цвета запекшейся крови.
Она подняла глаза на Элеонору.
Та стояла белая, как мел. Ее улыбка исчезла.
— Что… что это? — прошептала она.
— Это, — голос Нины был спокойным, но его услышали все, — амулет, который всегда предупреждает об опасности. И если я не ошибаюсь, в вине, которое вы мне поднесли, была не только сладость винограда.
Она поднесла чашу к носу. Понюхала.
Ничего. Ни запаха, ни цвета.
Но амулет не врал.
— Ваше величество! — Нина повернулась к королю, который уже шел к ней через зал. — Я прошу вас приказать проверить это вино.
Король остановился перед ней. Посмотрел на сияющий амулет. Потом на чашу. Потом на Элеонору.
— Что это значит, госпожа фон Лансдорф? — спросил он тихо.
Элеонора открыла рот. Закрыла.
— Я… я не знаю… я просто…
— Вы просто поднесли баронессе вино, — закончил за нее герцог, подходя к ним. — И амулет изменил цвет от одной только капли.
Он повернулся к стражникам.
— Обыщите ее.
— Не смейте! — закричала Элеонора. — Я — дворянка! Вы не имеете права!
— Зато я имею право на все, — сказал король спокойно. — Обыщите ее сейчас же.
Двое стражников схватили Элеонору за руки. Одна из фрейлин быстро и умело обыскала ее платье.
Флакон нашелся сразу.
— Что это? — спросил король, глядя на темное стекло.
Элеонора молчала.
— Я спросил — что это? — голос короля стал холодным.
— Ничего, — прошептала она. — Это… от головной боли…
— Тогда выпейте сами, — сказал герцог. — Сейчас. При всех.
Элеонора побелела еще больше.
— Я… я не…
— Вы не будете это пить, потому что знаете — это яд, — король посмотрел на нее тяжело. — Уведите ее. И обыщите ее покои. Я хочу знать, как отравительница попала на мою охоту.
— Это не я! — закричала Элеонора, когда ее поволокли к выходу. — Это она! Это она меня подставила! Эта ведьма из болот! Спросите кого угодно — она приворожила своего мужа …
Дверь за ней закрылась, оборвав крик.
В зале повисла тишина.
Нина стояла, сжимая в руке чашу с отравленным вином, и посмотрела на закрытую дверь.
Тишина в зале была такой плотной, что слышно было, как потрескивают свечи в тяжёлых канделябрах. Гости замерли, кто с вилкой на полпути ко рту, кто с бокалом в руке, — никто не смел пошевелиться.
Первым нарушил молчание барон фон Бюл. Старый ветеран поднялся из-за стола, его серебряный волк на груди блеснул в свете огней. Он перевёл тяжёлый взгляд с двери, за которой скрылась Элеонора, на Райнера, а затем на короля.
— Ваше величество, — сказал он глухо. — Я свидетель. Я видел, как эта женщина подошла к баронессе с чашей. И я видел, как изменился цвет амулета. Это чистой воды покушение.
Король медленно кивнул.
— Благодарю за свидетельство, барон.
Из-за стола поднялась и купчиха фон Штольц — грузная, в пышном фиолетовом платье, с лицом, пунцовым от гнева.
— Ваше величество! — её голос прозвенел на весь зал. — Я знаю баронессу лично. Она — честнейшая женщина из всех, кого я встречала при дворе! — купчиха перевела дух и ткнула пальцем в сторону Райнера. — А этот... этот человек! Я слышала, он три года не давал жене ни гроша, а сам проматывал её приданое с этой рыжей дрянью!
По залу пробежал возбуждённый гул. Кто-то ахнул, кто-то зашептался, кто-то — особенно дамы — смотрел на Райнера с таким отвращением, будто он был не человеком, а прокажённым.
Райнер побелел. Он попытался что-то сказать, открыл рот, но голос его пресёкся. Его красивое лицо исказилось от осознания того, что он проиграл. Проиграл публично. При короле. При всём дворе.
— Я… — выдавил он, но король поднял руку, жестом заставляя его замолчать.
— Барон, — сказал король холодно. – Вы освобождаетесь от должности моего младшего советника… Вам стоит прислушаться к тому, что скажет ваша супруга. А не оправдываться.
В зале снова воцарилась звенящая тишина. И тогда Нина сделала шаг вперёд.
Она была бледна, но спокойна. В одной руке она всё ещё сжимала чашу с отравленным вином, в другой — прижимала к груди амулет, который начинал медленно угасать, но всё ещё теплился слабым белым светом.
Она посмотрела на Райнера.
Он стоял в пяти шагах, бледный, растерянный, с глазами, полными ужаса.
— Райнер, — сказала она громко, так, чтобы слышали все. — Твоя любовница только что пыталась меня убить.
— Я… я не знал…
— Ты никогда ничего не знал, — она шагнула к нему. — Ты не знал, что твоя мать морила меня голодом. Не знал, что она била меня и запирала в подвале. Не знал, что украла мое приданое, а мою единственную подругу посадила в тюрьму по ложному обвинению. Ты ничего не знал, потому что тебе было все равно.
Она остановилась в шаге от него.
— Но сейчас ты знаешь.
Райнер молчал. Губы его дрожали.
— И теперь, — Нина повысила голос так, чтобы ее слышали все — король, герцог, гости, слуги, — я требую развода.
Тишина стала плотной, как стена.
— Я, баронесса Нинель фон Торн, урожденная фон Гран, перед лицом короля, перед лицом Всеблагих Заступников и всех честных людей заявляю: я не хочу быть женой этого человека. Он предал меня, бросил, оставил на растерзание мерзавцам. Он не защищал меня, не заботился обо мне, не выполнил ни одного из своих супружеских обязанностей. А его любовница только что пыталась меня отравить.
Она перевела дыхание.
— Я требую развода. И если закон не позволит мне его получить — я уйду в монастырь. Но с ним я жить больше не буду.
Король молчал.
Райнер замер, как громом пораженный, и не мог вымолвить ни слова.
А Нина стояла перед ними — в серебристом шелке, с горящим амулетом на груди, с чашей отравленного вина в руке — и ждала ответа.
— Баронесса, — сказал король наконец. — Ваша просьба не может быть решена сию минуту. Церковь, закон, семья… Это долгий процесс… Но я лично походатайствую перед епископом.
— Я готова ждать, ваше величество.
— Но вы правы в одном, — король посмотрел на Райнера. — Ваш муж не выполнил свой долг. А его мать… — он помолчал. — Его мать ответит за свои поступки. Я позабочусь об этом.
Он протянул Нине руку.
— А вы, баронесса… вы сегодня проявили удивительное мужество. Я не забуду этого.
Нина поцеловала королевский перстень.
— Благодарю, ваше величество.
Она выпрямилась, обвела взглядом зал — гости смотрели на нее с уважением, страхом, восхищением — и медленно, не торопясь, вышла.
Лизхен побежала за ней.
А герцог смотрел ей вслед, и его сердце колотилось, как сумашедше.
Она сделала это.
Она сказала это при всех.
Она потребовала развода.
И он понял, что теперь не сможет думать ни о ком, кроме нее.
В этот же день Нина вернулась в Гранфельд.
На следующее утро она встала пораньше, позавтракала и принялась за работу.
Еще вчера она стояла перед королем с чашей отравленного вина в руке, требовала развода и чувствовала на себе взгляды всего двора. А сейчас снова глина, печи и учетные книги. И еще Лизхен, которая при каждой возможности шептала: «Госпожа, вы были великолепны».
Нина отмахивалась.
— Я просто хотела выжить, Лиззи. И спасти тебя.
Но Лизхен не унималась.
— Вы потребовали развода при короле! Это… это… я даже слов таких не знаю.
Нина усмехнулась.
— Дерзость. Это называется «дерзость».
К вечеру пошел дождь.
Нина стояла у окна в своей комнате, смотрела на серое небо и пыталась собраться с мыслями. Райнер должен был быть уже на пути в столицу. Элеонору король выслал под домашний арест. Хелен пока ничего не знала о допросе Марты. Но узнает. И тогда…
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала Нина, не оборачиваясь.
Вошел Олаф. Голос у него был странный — растерянный и тревожный.
— Госпожа… там… барон фон Торн. Приехал.
Нина медленно повернулась.
— Что?
— Барон, госпожа. Ваш супруг. Во дворе. Спрашивает вас.
Нина подошла к окну и выглянула во двор.
Райнер стоял под дождем без плаща, в дорожном камзоле, мокрый, с волосами, прилипшими к лицу. Он смотрел на ее окно — прямо на нее.
— Не пускайте, — сказала Нина. — Скажите, что меня нет.
Олаф замялся.
— Госпожа… он ваш муж… Мы не можем не пустить.
Нина закрыла глаза.
— Пусть войдет. Но в мою комнату — ни шага. Примет его Лизхен в малой гостиной.
Олаф кивнул и вышел.
Нина осталась у окна, глядя, как Райнер исчезает в дверях.
Сердце просто выпрыгивало из груди от злости.
Она вошла в малую гостиную через четверть часа.
Лизхен уже зажгла свечи, поставила на стол кувшин с вином и два бокала. Райнер стоял у камина, протянув руки к огню. Он успел вытереть лицо, но волосы все еще были мокрыми.
Услышав ее шаги, он обернулся.
И его лицо изменилось.
Не так, как вчера в замке герцога — не жадное изумление. Это была растерянность... И, как ни странно, вина.
— Нинель, — сказал он. — Спасибо, что приняла.
— Олаф сказал, что по закону я не могу тебя не пустить, — ответила Нина, останавливаясь у двери. — Говори, зачем приехал.
Райнер поморщился.
— Не начинай с порога. Я приехал… поговорить.
— У нас был разговор вчера. При короле и всем дворе.
— Вчера… — Райнер провел рукой по лицу. — Вчера я был в шоке. Я не знал. Честно, Нинель, я не знал, что матушка так с тобой обходилась.
— Ты не знал, потому что не хотел знать, — сказала Нина холодно. — Ты был в столице, развлекался с любовницей и тратил мои деньги. Пока я сидела в подвале с крысами.
Райнер побледнел.
— Я… я не оправдываюсь. Я просто хочу сказать, что если бы знал…
— Что бы ты сделал? — перебила Нина. — Приехал? Отчитал матушку? Она бы сказала «упала», и ты бы поверил. Как верил всегда.
Райнер молчал.
— Я не за этим приехал, — сказал он наконец. — Я приехал… предложить мир.
Нина усмехнулась.
— Мир?
— Я хочу начать все сначала, — Райнер шагнул к ней. — Ты изменилась. Я изменился. Мы можем попробовать еще раз. Я… — он запнулся. — Я готов дать тебе все, что ты захочешь. Украшения, платья, дом в столице. Только вернись. Отзовись прошение о разводе.
Нина смотрела на него и не верила своим ушам.
— Ты сейчас серьезно?
— Вполне, — Райнер подошел ближе. — Ты моя жена. Моя законная жена. У нас есть шанс…
— Шанс на что? — голос Нины стал тихим и опасным. — На то, чтобы ты снова запихнул меня в каморку, когда я надоем?
— Этого больше не повториться, — сказал он. — Я обещаю.
— Твои обещания ничего не стоят, — отрезала Нина. — Ты обещал любить и защищать в день свадьбы. И что?
Райнер молчал.
Потом вдруг шагнул вперед и схватил ее за плечи. Ткань платья затрещала. Нина пыталась закричать, но барон зажал ей рот и повалил на стол.
— Послушай меня, Нинель. Я хочу тебя. Я не собираюсь тебя терять.
— Отпусти, — промычала Нина.
— Ты моя жена, — Райнер сжал пальцы сильнее и попытался задрать ее юбку, раздвигая ноги коленом. — И ты обязана…
— Я ничего тебе не обязана, — Нина отчаянно пыталась вырваться, но силы ее были на исходе. — Отпусти, я сказала!
Райнер сжал руки еще крепче.
— Ты будешь мне покорна, — повторил он. – И ты примешь меня. У тебя нет выбора.
Он потянул ее к себе за волосы, и наклонился к ее губам.
Нина оцепенела от отвращения.
И в этот момент дверь распахнулась.
— Отпустите ее, барон.
Голос герцога был спокойным, но в нем звенела сталь.
Райнер обернулся, не выпуская Нину.
— Ваша светлость? — он моргнул. — Что вы… что вы здесь делаете?
— Приехал проверить дорогу, — сказал герцог, входя в комнату. — И, как видите, не зря.
Он шагнул к Райнеру. Его плащ был мокрым от дождя, сапоги в грязи — он мчался сюда сквозь дождь и ветер.
— Отпустите ее, барон.
— Она моя жена, — Райнер повысил голос. — Я имею право…
Тогда герцог шагнул вперед и взял его за запястье. Спокойно, без видимого усилия — но Райнер побелел от боли.
— Я сказал – отпусти, мразь.
Райнер разжал пальцы.
Нина отскочила в угол комнаты, лихорадочно пытаясь привести одежду в порядок.
Райнер смотрел на герцога с ненавистью.
— Вы вмешиваетесь не в свое дело, ваша светлость.
— Барон, — у герцога желваки заиграли на скулах. — Вам нужно уехать. Сейчас.
— Я не уеду, пока не поговорю с женой.
— Вы уже поговорили, — сказала Нина. — И я сказала все, что хотела.
— Ты пожалеешь, — лицо Райнера пошло некрасивыми пятнами. — Ты думаешь, он на тебе женится? — он кивнул на герцога. — Думаешь, герцог возьмет в жены разведенную баронессу с болот? Опозоренную, брошенную?
— Я думаю, — сказала Нина спокойно, — что это не твое дело.
Райнер хотел ответить, но герцог схватил его за локоть.
— Выходите.
— Я сам выйду, — Райнер вырвал руку. — Но запомните, ваша светлость. Рано или поздно она вернется ко мне. Куда она денется?
Он посмотрел на Нину — долгим, тяжелым взглядом — и вышел.
Дверь за ним закрылась.
В гостиной повисла тишина.
— Ваша светлость, — сказала она, всё ещё тяжело дыша. Ей надо было на что-то переключиться. — Вы так и не открыли мне тайну того нападения... Кто стрелял в вас тогда, на дороге?
Герцог помрачнел. Он подошёл к окну, глядя, как в сумерках исчезает фигура Райнера с факелом, и ответил не сразу.
— Мои люди вышли на след злодеев через неделю после того, как я очнулся. Это были наёмники моего кузена, Отто фон Ауэра. Он уже много лет точит зуб на мои земли и надеялся, что без меня герцогство перейдёт к нему. — Герцог повернулся к Нине, и в его глазах блеснула холодная сталь. — Отто арестован и ждёт суда в подземелье Эрнсталя. Я не говорил вам раньше, потому что не хотел пугать. Но теперь, когда вы — часть моей жизни, я обещаю вам: никто и никогда не посмеет угрожать нам. Никто…
— Хорошо, что мерзавец схвачен, — Нина повернулась к герцогу. – Но… Зачем вы приехали на самом деле?
— Ваша светлость, — Нина повернулась к герцогу. — Зачем вы приехали?
Он молчал и смотрел на нее горящим взором.
— Я приехал, потому что не мог оставаться в замке, — сказал он наконец. — Зная, что он поедет к вам. Что он…
Герцог замолчал.
— Знаете, что я должен был сказать вам это уже давно, — сказал он тихо.
Нина замерла.
— Что сказать? Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, что уже месяц не могу спать, — сказал герцог, глядя ей в глаза. — Я вижу во сне ваше лицо, вашу улыбку.
Он шагнул ближе.
— Я влюбился в вас, баронесса, как мальчишка. И это чувство не проходит.
Нина смотрела на него. Сердце ее колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.
Он резко развернулся и направился к двери.
— Ваша светлость, — окликнула Нина.
Он обернулся.
— Спасибо, — сказала она. — За то, что приехали.
Он кивнул и снова развернулся к двери.
— Ваша светлость, — еще раз окликнула Нина. – Вы что, так и уедете, не поцеловав меня?
Развод баронессы Нинель фон Торн и барона Райнера фон Торна состоялся через три месяца после королевской охоты.
Епископ лично допрашивал свидетелей три дня. Зачитывали показания Марты, письменное свидетельство барона фон Бюла, протоколы допросов, заверенные герцогской печатью. Когда очередь дошла до Нины, она говорила спокойно и чётко — без слёз и истерик, как и подобает женщине, которая больше не боится.
Вердикт огласили на исходе третьего дня.
— Брак между баронессой Нинель фон Торн, урождённой фон Гран, и бароном Райнером фон Торном, — торжественно провозгласил епископ, — признаётся недействительным по причине жестокого обращения, клеветы, оставления супруги без средств к существованию и неисполнения супружеских обязанностей, а также отсутствия детей. Всё приданое баронессы, включая земли, поместья, драгоценности и движимое имущество, подлежит возврату в полном объёме в течение тридцати дней. Вдовствующей баронессе Хелен фон Торн, как соучастнице преступлений, предписано удалиться в монастырь Чистого Сердца для пожизненного покаяния.
Райнер — бледный, постаревший на десять лет — стоял неподвижно и смотрел в пол. Он не поднял глаз, когда судья объявил о возврате приданого. Он не поднял их и тогда, когда Нина, поклонившись епископу, вышла из зала.
На выходе из зала суда её догнал королевский гонец — молодой парень в ливрее с золотым орлом на груди. Он низко поклонился и протянул запечатанный пергамент.
— Его величество велел передать это лично в руки, госпожа баронесса.
Нина сломала сургучную печать и пробежала глазами короткое письмо, написанное твёрдым королевским почерком:
«
Нина перечитала письмо дважды, потом аккуратно сложила его и сунула за пазуху. Чувство было странным — пустая, давящая тишина там, где раньше жила злость. Она не испытала торжества. Только облегчение, что всё это наконец осталось в прошлом.
На крыльце ее ждал герцог.
— Поздравляю, госпожа фон Торн, — сказал он.
Нина посмотрела на него.
— Теперь — баронесса фон Гран. Я вернула свою девичью фамилию.
Герцог кивнул.
— Звучит красиво.
Она улыбнулась.
— Да. Красиво.
Она улыбнулась.
— Да. Красиво.
Хелен фон Торн арестовали через неделю после суда.
Она сидела в своем восточном крыле, пила вино и строчила письма влиятельным знакомым, умоляя о заступничестве. Никто не ответил. Король лично подписал приказ о ее заключении в монастырь Чистого Сердца далеко в горах.
— Я буду каждый день молиться о спасении вашей души, — сказала настоятельница этого монастыря, когда Хелен ввели в обитель.
— Пошла ты… — начала Хелен, но настоятельница подняла руку.
— Тише, дочь моя. Здесь вы научитесь смирению. Даже если это займет все оставшиеся годы. Розги для благого дела мы здесь не жалеем.
Хелен сжала губы и замолчала.
Говорят, она прожила в монастыре полтора года и все это время отказывалась выходить на общие молитвы. Ее келья была самой холодной и сырой — сама настоятельница выбрала ее для «особо усердного покаяния».
Герцог Вольфганг фон Ауэр сватался к Нине четырежды.
Первый раз — через неделю после развода. Приехал в Гранфельд со шкатулкой, полной фамильными драгоценностями, которые сам отобрал в своей сокровищнице.
— Выходите за меня, — сказал он прямо, без предисловий.
Нина посмотрела на украшения, на его серьезное лицо и ответила:
— Нет.
— Почему? – он так удивился, что даже не расстроился.
— Потому что я только что освободилась. Потому что я хочу быть сама по себе. Потому что вы — герцог, а я — разведенная баронесса с болот. Сплетни, пересуды, ваша мать будет в ужасе.
— Моя мать вас обожает, — сказал герцог.
— Она обожает мою посуду, — усмехнулась Нина. – К тому же… Я не говорю «никогда». Я говорю «не сейчас».
Герцог кивнул, положил шкатулку на стол и уехал.
Второй раз он приехал через месяц. И привез ей чистокровного красавца-жеребца.
— Теперь выйдете?
— Нет. – ответила строптивая баронесса и велела запрячь ей скакуна.
Барон уехал ни с чем, а Нина с удовольствием разъезжала на новом коне по окрестностям, когда появлялась такая возможность.
Третий раз – еще через месяц. С дарственной на все территории, через которые будет проходить новая дорога.
— Очень романтично, — сказала Нина, прочитав документ. – Вы явно умеете ухаживать за женщинами. Но все равно – нет.
Герцог пришел в ярость, но поделать ничего так и не смог. А Нина начала осваивать новые территории.
Четвертый раз он приехал через полгода, когда дорога до Гранфельда уже была замощена, а фарфор баронессы фон Гран продавался в трех королевствах.
Он вошел в мастерскую без стука. Нина стояла у гончарного круга, с руками по локоть в глине, растрепанными волосами растрепаны, и полосой от глины на щеке.
— Ты прекрасна, — сказал он.
— Я похожа на пугало, — ответила Нина.
— Я люблю тебя больше жизни. Выходи за меня.
Она помолчала, потом вытерла руки о передник и подошла к нему.
— Именно этих слов я ждала от вас все это время… Ну и окончания строительства дороги…
— Это самая невозможная женщина из всех! Я открываю ей свое сердце, а она…
Нина встала на цыпочки и поцеловала его.
— Да, — сказала она, отстраняясь. Я выйду за тебя.
Герцог подхватил ее на руки и закружил по мастерской, разбросав глину и миски.
Лизхен, заглянувшая в дверь, ахнула, выбежала и тут же столкнулась с секретарем герцога, который с некоторых пор приезжал в Гранфельд каждую неделю «по делам».
Секретарь все понял по ее лицу и взял ее за руку.
— Наши господа, кажется, обо всем договорились… Тогда, может, и мы… — начал он.
— Молчите, — сказала Лизхен, покраснев. — Я должна подумать.
Но руку не отняла.
Незадолго до свадьбы Нина поехала в столицу по делам.
Купчиха фон Штольц организовала выставку фарфора, и Нина должна была представить новые сервизы лично. Ожидали саму королевскую чету.
Выставка прошла с оглушительным успехом.
Королева купила три сервиза — один себе, и два в подарок заморским родственникам. Король, присутствовавший на открытии, лично похвалил баронессу и сказал, что «таких мастеров корона должна беречь».
Ваше величество слишком добры, поклонилась Нина.
— Я просто справедлив, баронесса, — ответил король. — А справедливость — это лучшая добродетель.
После приема Нина решила прогуляться по городу.
Лизхен осталась в гостинице — к ней пришел секретарь герцога с целой стопкой книг и застенчивым предложением «выпить чаю». Нина не стала им мешать.
Она вышла на главную улицу, накинув теплую шаль.
Столица изменилась. Или она просто не замечала раньше?
Нина шла не спеша, разглядывая витрины, вывески, лица прохожих. Вечерний воздух пах жареным каштанами, дымом и чем-то сладким, наверное, пирожными из соседней кондитерской.
Она уже повернула к гостинице, когда у моста через ров заметила фигуру.
Человек сидел прямо на каменных ступенях, прислонившись спиной к перилам. Одет он был в грязный, драный камзол, который когда-то был черным, а теперь стал мышино-серым. Длинные сальные волосы падали на лицо. От него разило дешевым вином и немытым телом.
Нина хотела пройти мимо. Таких в столице было много — бывшие дворяне, промотавшие состояния, разорившиеся купцы, беглые крестьяне. Она уже сделала шаг, когда человек поднял голову.
И Ниночка невольно вздрогнула, узнав его.
Райнер.
Барон Райнер фон Торн, когда-то красивейший мужчина при дворе, младший советник короля, любимец женщин и хозяин ее судьбы. Сидел в луже на ступенях моста и смотрел на нее мутными, ничего не видящими глазами.
— Подайте, госпожа, — прохрипел он. — Сколько не жалко. Третий день не ел.
Нина замерла.
Она смотрела на его лицо — опухшее, с красным носом и отекшими веками. Руки его дрожали. На месте, где когда-то красовался рубиновый перстень — подарок ее отца, — была грязная тряпка, обмотанная вокруг распухшего пальца.
Он не узнал ее.
— Подайте, — повторил он. — Ради Всеблагих.
Нина молчала.
Она смотрела на человека, который сделал ее жизнь адом, и не чувствовала ничего, кроме странной, пустой тишины.
Она опустила руку в кошель и достала золотую монету.
— Держите, купите себе горячей еды, — сказала она спокойно.
Райнер схватил монету дрожащими пальцами, поднес к глазам, куснул край.
— Золото? — он поднял на нее мутный взгляд. — Настоящее золото?
— Настоящее, — кивнула Нина. — Всеблагие велят помогать ближним. Вам некуда идти?
Райнер покачал головой.
— Некуда. Меня все бросли... Имение продано за долги… — он махнул рукой.
— Мне жаль, — сказала Нина.
И удивилась тому, что это правда.
Не за него. Не за ту жизнь, которую он потерял. А за то, что человек может опуститься так низко, что перестает быть человеком.
Свадьба герцога и баронессы была пышной, сам король вызвался отвести невесту к алтарю.
В Гранфельде, в часовне у знаменитого родника мать настоятельница Северина обвенчала их с такой торжественностью, будто сочеталась сама королевская чета.
— Я свидетельствую перед Всеблагими, — сказала она, — что этот союз заключен по любви и доброй воле, а не по расчету и принуждению… Что в наше время редкость.
Никто не заметил, как в заднем ряду, у самого входа в часовню, появилась сухая сгорбленная старуха в тёмном платке. Она вошла бесшумно, будто соткалась из утреннего тумана, и встала за спинами крестьян.
Старуха смотрела на сияющее лицо Нины, на её руки, сжимающие герцогскую ладонь, и в её глазах светилась не то грусть, не то удовлетворение. Когда настоятельница провозгласила их мужем и женой, старуха чуть заметно кивнула своим мыслям, коснулась пальцами виска и бесшумно выскользнула за дверь, растворившись в солнечных лучах.
У крыльца её уже ждал немой старик.
— Она выполнила условие, — прошептала старуха, садясь в седло. — Она выжила. Она стала счастливой. Теперь амулет сделает своё дело.
Она тронула поводья, и лошадь мягко зашагала в сторону болот. Но перед тем, как скрыться за поворотом, старуха обернулась и долго смотрела на шпиль часовни, откуда доносился колокольный звон.
Внутри часовни, в алтарной нише, где стояли фарфоровые чаши для причастия — те самые, с «Морозной вязью», — одна из них, самая тонкая, на мгновение вспыхнула изнутри мягким белым светом. Тёплым, как материнская ладонь. И тут же погасла.
Лизхен, стоявшая рядом с секретарём, моргнула, посмотрела на чашу, но ничего не сказала.
Герцог поцеловал Нину — при всех, не стесняясь.
Крестьяне кидали им вслед цветы. Лизхен плакала. Олаф вытер слезу кулаком и сплюнул в сторону.
— Вот бабы, — сказал он. — Вечно ревут.
Но сам тоже шмыгнул носом.
А через год, в канун красной луны, Нина родила двойню.
Девочку и мальчика. Роды прошли на удивление легко, хотя Ниночка в тайне переживала – все-таки ей уже за сорок…
Девочку назвали Ингрид — в честь бабушки герцога, которая, узнав о беременности, приехала замок и лично привезла приданое для правнуков.
— Они оба далеко пойдут, — сказала пожилая дама, разглядывая младенца. — Сразу видно породу.
Мальчика назвали Николаус. В честь деда Нины, которого она помнила смутно, но имя считала сильным.
— Николай, — сказала Нина, глядя на сына. — Я буду называть тебя Николай, Николушка.
Герцог не спорил.
Он вообще не спорил с женой ни о чем, потому что она была права всегда. Или потому, что он ее слишком сильно любил.
Лизхен, стоявшая у кровати, держала Ингрид на руках и, по своему обыкновению, тихонько плакала.
— Ну что ты, — сказал секретарь, который теперь уже официально ухаживал за ней и привез в подарок книгу стихов. — Все же хорошо.
— Я от счастья, — всхлипнула Лизхен. — От счастья плачу.
Нина стояла у печи.
Было раннее утро, красная луна уже почти погасла, а солнце еще не взошло. В мастерской пахло глиной, дымом и чем-то еще – терпким и живым.
Она открыла дверцу.
Внутри, на полках, лежали чашки. Белые, тонкие, звонкие. На каждой — «Морозная вязь», сине-бирюзовая, как морская волна.
Нина взяла одну, постучала ногтем — дзинь.
— Получилось, — прошептала она. — Как всегда.
Сзади раздались шаги.
— Ты не спишь? — голос герцога был сонным, но теплым.
— Не могу, — сказала Нина, не оборачиваясь. – Проверила кормилицу и детей кормила, а потом пошла посмотреть обжиг.
Герцог подошел, обнял ее за талию, положил подбородок на плечо.
— Ты пахнешь глиной, — сказал он.
А ты — детьми и молоком.
— Мы идеальная пара, — усмехнулся он.
Нина повернулась к нему, все еще держа чашку в руке.
— Вольфганг.
— Мм?
Спасибо, что не отступил в тот раз. Когда я сказала «нет».
Она поставила чашку, взяла его лицо в ладони и поцеловала.
За окном вставало солнце.
Нина посмотрела по сторонам — на чашки, на печь, на свои руки в глине., и вдруг, как наяву, услышала голос отца из далекого-далекого прошлого:
Нина посмотрела на свои руки. Те самые, что месили глину, обжигали, расписывали. Ей показалось, или от пальцев исходило едва заметное свечение — то же самое, что она видела в замке герцога, когда амулет спас её от яда…
Она моргнула. Свечение исчезло.
«Не сейчас», — сказал ей внутренний голос, похожий на голос отца. — «Всему своё время. Ты ещё не готова».
Нина усмехнулась, задула свечу и вышла из мастерской.
Она устояла.
И у нее получилось.
Все получилось.