Я бегу со всех ног. Проклятый автобус грозится отъехать от остановки раньше времени. Раскалённый утренним солнцем пыльный воздух заполняет каждую мою альвеолу. Закашливаясь, влетаю в последние двери, подпирая своим телом теснящихся пассажиров. Пот струится по спине. Голова слегка кружится от неожиданного спринта за общественным транспортом и спёртой во всех смыслах автобусной атмосферы.

— Прикладываем карточки! Оплачиваем проезд! — неприятный голос раздается откуда-то из середины переполненного автобуса.

Ковыряюсь в сумочке, нахожу проездной прямо под мятым медицинским халатом.

«Опять как из задницы!» — проскальзывает ворчливая мысль в голове.

Ляжки начинает неприятно саднить — натёрла. Кажется, я с каждой минутой всё сильнее ненавижу своё тело. Непривычные для Петербурга жаркие июльские деньки не прибавляли любви к себе. Вечное ощущение духоты, постоянное потоотделение, рыжие веснушки и солнечные ожоги на бледной коже сопровождали меня ежегодно.

Мама говорила, что я похожа на одуванчик. Маленький, упрямый, некрасивый. Только у одуванчиков есть пух, с помощью которого они разлетаются по миру. А у меня не было никого — ни братьев, ни сестёр, ни близких друзей. Только конспекты, пациенты и он. Роберт Сергеевич.

— Как жаль, что такая молодая девица и такая полная…— рядом на сиденьях громко перешёптывались две старушки, украдкой поглядывая в мою сторону, — Я бы на её месте эти рыжие патлы хоть в косу заплетала, жарко же…

Я измученно выдыхаю. Шансов ускользнуть от их пристального изучения меня, протиснувшись вглубь автобуса, нет никаких. Втыкаю наушники, пытаясь не слушать унизительные пересуды двух божьих одуванчиков, и устремляю взгляд в окно на противоположной от них стороне.

Песня про разбитые блюдца и плачущую девочку вызывает волну жалости к себе, которая сменяется потоком самоуничижения.

«Вот не поступишь в аспирантуру, курица, будешь хирургом в сельской поликлинике пахать и не увидишь своего Роберта больше!» — внутренний голос добавляет масла в огонь.

Я закусываю нижнюю губу. Мысль о том, что я могу потерять зыбкую нить общения с Робертом Сергеевичем, отравляет мне душу. Он — один из лучших хирургов в городе, учиться у него мечтают многие, но упрямец не берёт к себе девушек и тщедушных парней. Грёбаный сексист.

«Ну уж не хирургия тебя в нём привлекает, Марьянка, не ври себе!»

Да… такие девушки, как я, его явно не интересуют. Я видела длинноногих напомаженных медсестёр с модельной внешностью с его отделения. Интересно, со сколькими он переспал? Фу! Говорят, он других на работу даже не рассматривает.

От мысли, что я никогда не впишусь в подобные стандарты, захотелось плакать. Нижняя губа предательски затряслась. Глаза затянуло водой.

«Лебедева! Хватит нюни распускать! Ты подготовила проект, внесла все правки, сейчас быстренько отстреляешься… получишь отказ и закроешь для себя эту дверь!» — пессимистичный настрой уже набрал обороты.

— Остановка «Петроградская улица», — громко объявила кондукторша.

Наконец-то моя!

Вываливаюсь из душного автобуса, размазывая предательски выкатившиеся слёзы по щекам.

До больницы, где работает мой «идол», осталось несколько десятков шагов. Ноги будто отказываются туда идти. Сердце сжимается, и в голове возникает мысль о прощании. Я ведь прекрасно понимаю, что сейчас получу очередной и, скорее всего, последний отказ быть моим руководителем. На этом всё закончится для меня. Возможно, насовсем.

В голове разворачивается картина, как я прыгаю с моста прямо в Неву.

«Дура какая! Тебе жить и жить ещё…» — диалог с самой собой всё никак не клеился.

А может, признаться ему? Что он мне нравится, что я влюблена, вдруг это чем-то поможет?

«Разве что развеселит его и заодно ещё медсестёр с отделения, вот смеху-то будет над толстой рыжей девкой!»

Сжимаю кулаки, злюсь сама на себя, отбивая каблуками по асфальту ритм ненависти к себе.

Входную дверь в больницу я толкаю с таким чувством, будто иду на эшафот. Сердце колотится где-то в горле, ладони взмокли, а в животе стая злых бабочек устроила рок-концерт.

— Лебедева, ты чего такая красная? — окликает меня охранница тётя Зина, жующая пирожок. — Роберт Сергеевич на месте, я видела, как он заходил. Опять со своим проектом припёрлась?

— Угу, — мычу я, проскальзывая мимо.

Она что-то говорит вслед, но я уже не слышу. Коридор больницы кажется бесконечным. Каждый шаг отдаётся эхом в пустом отделении — плановое проветривание, никого нет, только заведующий каждый день на работе.

Подхожу к его кабинету. Одёргиваю мятый халат, который дома казался почти приличным, а сейчас висит на мне мешком. Поправляю кудрявые всклокоченные пряди, прилипшие ко лбу. Бесполезно. Я знаю, как выгляжу.

— Роберт Сергеевич! — мой голос звучит бодрее, чем я себя чувствую. — Я знаю, вы здесь! Можно войти?

Тишина. Потом усталое:

— Заходи.

Я вхожу и на долю секунды замираю.

Он сидит в своём кресле, такой... невозможный. Идеальные черты лица, лёгкая небритость, которая ему безумно идёт, удивительного оттенка платиновые волосы чуть растрёпаны. Проницательные тёмно-серые глаза, и взгляд, обманывающий своей добротой. Его идеально выглаженная бирюзовая хирургичка открывает раскаченные руки.

От потрясающего аромата кофе в его кабинете у меня подгибаются колени, или не от кофе...

Я запомнила этот запах навсегда. Даже потом, в другом мире, где не было ни кофе, ни больниц, я иногда просыпалась с этим вкусом на губах — горьковатым, обжигающим, его.

Соберись, дура!

— Роберт Сергеевич, я на минуту! — выпаливаю зачем-то, застывая в проёме двери, потому что ноги отказываются идти дальше. — Я только спросить… Вы смотрели мой проект? Ну тот, по мини-инвазивным методикам? Я на почту вам отправила вчера… Я… Я там переделала третий раздел, как вы советовали… — звуки, которые я издаю, больше напоминают лепетание.

Смотрю на него и вижу, как на его лице появляется то самое выражение. Снисходительное. Осточертевшее.

— Лебедева, — начинает он, и это уже звучит как приговор. — Сколько ещё раз повторять?

— Я помню, — вздёргиваю подбородок, пытаясь сохранить достоинство и самообладание, хотя внутри всё дрожит. — «Хирургия не для женщин, идите рожайте»... Но я хочу работать! С вами!

Делаю несколько шагов вглубь кабинета. Теперь нас разделяет только стол.

Он вздыхает. Этот вздох режет по живому.

— Я подумаю.

И отворачивается к окну.

Всё. Конец.

Я стою, сжимая ручку сумочки так, что костяшки белеют. Хочется топнуть ногой, закричать, разрыдаться. Но я только молча разворачиваюсь, собираясь покинуть кабинет ни с чем.

Как-то всё нелепо…

В коридоре раздаются быстро приближающиеся шаги. Тяжёлые. Злые.

Я не успеваю сдвинуться с места, как дверь резко распахивается настежь. В проёме вырастает мужчина. Небритый, с красными безумными глазами. От него разит перегаром и потом.

От его появления я невольно вжимаюсь в угол стола. Он даже не смотрит на меня. Он смотрит на Роберта.

— Где Добровольский? — рявкает мужчина.

Я вижу, как Роберт Сергеевич медленно ставит чашку с кофе. Вижу, как напрягается его нижняя челюсть. Как спокойно, даже слишком спокойно он отвечает:

— Добровольского здесь нет. Отделение закрыто.

Его голос звучит непривычно.

— Врёшь!

Мужчина шагает в кабинет. Я неуклюже прижимаюсь к столу, словно пытаясь стать невидимкой. Уйти, надо уйти! — но ноги отчего-то не слушаются.

— Я знаю, он здесь! Он всегда здесь торчит! Скажи ему, пусть придёт!

Роберт Сергеевич смотрит на меня. Всего на миг. В глазах — приказ: УХОДИ. Чёткий, как разрез от его скальпеля.

Но я не могу. Я просто не могу пошевелиться.

Мужчина дёргает плечом, и спортивная сумка падает на пол с глухим стуком. А в руках у него...

О Боже!!! Ружьё.

Я зажимаю рот ладонью, чтобы не закричать. В голове шумит. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно во всей больнице.

— Я не вру, — голос Роберта звучит всё так же спокойно, будто он не с ружьём разговаривает, а на консилиуме обсуждает пациента. — И даже если бы Добровольский был здесь, я бы не стал его звать. Объясните, что случилось.

— Он мою жену угробил!

Голос мужчины срывается. Я словно в замедленном кино вижу, как трясутся его руки и как палец ложится на курок.

— Операция была пустяковая, а она не очнулась! Он сказал — осложнение! Какое, нахрен, осложнение?! Она здоровая была!

Роберт Сергеевич говорит что-то про четвёртую стадию, про то, что ничего нельзя было сделать. Я почти не слышу слов. В висках бешено стучит пульс.

— Добровольского здесь и правда нет. Положите ружьё, давайте всё обсудим.

— Обсудим?!

— Я с тобой ничего обсуждать не буду! Ты его не зовёшь, значит, сам виноват!

Щелчок взводимого курка — самый страшный звук в моей жизни. Внутри меня всё обрывается.

Неужели именно сейчас наступит несчастливый финал?

Роберт Сергеевич переводит взгляд со стрелка на меня. На этот раз его глаза не приказывают. В них вспышка ужаса. Не за себя. За меня.

— ЛЕБЕДЕВА! НАЗАД! — рявкает он так, что стёкла звенят.

В ту же секунду Роберт резко подрывается со своего места и с какой-то немыслимой скоростью хватает меня за плечо, отталкивая с такой силой, что я падаю вниз сбоку от стола.

Резко. Выстрел. Грохот. И следом — мой собственный крик: «НЕТ!», разрывающий горло.

Роберт Сергеевич отлетает к окну, на его груди в момент расплывается алое пятно. Он сползает по стене.

Я, не помня себя от ужаса, оказываюсь рядом. В одно мгновение я уже на коленях, зажимаю зияющую рану, из которой хлещет кровь. Горячая, липкая, скользкая — она пропитывает его рубашку, сочится потоком сквозь пальцы, заливая пол.

— Нет-нет-нет! — бормочу я, не понимая, что делаю. — Роберт Сергеевич, пожалуйста, не надо…

Я забываю про убийцу, всё ещё стоящего за моей спиной в кабинете. Мне плевать на мою безопасность и жизнь. Весь мой мир сужается до одной точки.

Не умирай. Только не умирай. Я же… я же…

— Вы же даже не знаете, как я вас… — слёзы душат, слова застревают в горле.

Он смотрит на меня. Его глаза — такие ясные, такие невозможные. И в них нет боли. Только... только что-то тёплое?

Второй выстрел за спиной. Грохот упавшего тела. Я даже не оборачиваюсь. Мне всё равно.

— Держитесь, — шепчу я, размазывая по лицу его кровь и свои слёзы. — Держитесь, сейчас я кого-нибудь позову… — хотя понимаю, что это бесполезно. Я видела такие раны. Я знаю, что это конец.

И вдруг — гул.

Низкий, вибрирующий, от которого закладывает уши. Он идёт отовсюду. И свет. Изумрудный, слепящий, заливающий всё вокруг.

Я поднимаю голову и вижу, как над нами вместо белого потолка разверзается воронка. Она засасывает бумаги, осколки стекла, пыль. Она пульсирует, дышит, живёт.

— Что… что это? — выдыхаю я одними губами.

Воронка дёргается. И Роберта начинает поднимать в воздух. Его тело отрывается от пола, плывёт вверх, прямо в изумрудное сияние.

Это какая-то галлюцинация на фоне стресса!

— НЕТ!

Я вцепляюсь в его руку. Мёртвой хваткой. Изо всех сил.

— Вы меня не бросите!

Меня отрывает от пола вместе с ним. Закручивает. Ударяет о стену. Тащит.

А потом меня накрывает странное, ни на что не похожее чувство. Словно кто-то невидимый, заботливый поправляет мне прядь волос, упавшую на лицо, и шепчет: “Ты справишься, касатка. Ты теперь сильная”.

Но я не понимаю этих слов. Я вообще уже ничего не понимаю.

Боль. Темнота. И только мысль, пульсирующая в голове:

Я держу его. Я не отпущу…

Я прихожу в себя медленно, рывками, словно выныриваю из густого сиропа. Собственный голос звучит в голове, и я не сразу понимаю, что это мой. Я зову его.

— Роберт Сергеевич... Роберт...

Открываю глаза и какое-то время не могу пошевелиться. Мозг отказывается осознавать и обрабатывать картинку, которая открывается передо мной. Я лежу на мокром песке, почти у кромки воды, и холодные волны лижут мои босые ступни. Ветер с океана обдувает мокрую одежду. Что за бред? Я сплю?

Роберт! Его ведь убили! Господи!

Резко поднимаюсь на руках, пытаясь оторвать тело от топкого берега. Ладони проваливаются в песок. Сажусь на колени. Судорожно озираюсь. Вокруг бесконечная песчаная коса, впереди океан, сзади лес и скалы. Меня начинает бить крупной дрожью.

Одежда на мне не моя — какое-то длинное белое платье всё в мокром песке. К лицу прилипли светлые волосы. Не мои. Начинаю хватать необычно длинные пряди, всматриваясь в них — почти белые! О, а пальцы! Худые длинные пальцы!

Что со мной такое?

Я словно нахожусь в чужом теле! Меня убили? Нет, не может быть — последнее, что я помню, это как убийца выстрелил в самого себя. А может, он стрелял в меня? Нет, не было этого... Роберт, где же Роберт?

Я сижу в мокром песке и рассматриваю свои руки. Длинные, тонкие, изящные дрожащие пальцы. Не мои. Совсем не мои.

— Роберт... — шепчу я в пустоту.

Ответа нет. Только шум волн.

Я пытаюсь встать — ноги подкашиваются. Тело слушается плохо, будто я заново учусь им управлять. Оно какое-то лёгкое. Непривычно лёгкое. И холодное — мокрая ткань противно липнет к коже.

— Жива, касатка? — раздаётся протяжный скрипучий голос откуда-то сбоку.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

В двух шагах от меня, откуда ни возьмись, появляется старуха. Маленькая, сгорбленная, в тёмном плаще с капюшоном, из-под которого виднеются седые космы до пояса — лица не видно. Она опирается на корявый посох и обращается явно ко мне... странно.

— Я... — голос из моего горла звучит необычно, словно чужой. — Кто...? Где я?

— Вопросы, вопросы, — старуха усмехается. — Ты сначала на себя посмотри.

Она кивает в сторону лужи между камнями. Я подползаю на коленях, заглядываю...

— А-а-а! — крик вырывается сам.

Из воды на меня смотрит другая девушка. Чужая. Идеальное лицо, точеные скулы, огромные глаза, пухлые губы. И волосы — длинные, почти белые.

— Кто это?! — я отшатываюсь, пытаясь спрятаться от отражения, и невольно накрываю лицо ладонями. — Это не я!

Ощущение, будто я только что заглянула в глаза призраку. Нет, хуже. Будто призрак — это я сама. Марьяны Лебедевой больше нет. Есть это лицо. Этот чужой рот, который кричит моим голосом. Эти чужие слёзы, которые катятся по чужим щекам. Я отнимаю ладони от лица и смотрю снова. Кошмар на месте. Я — это она.

— Теперь ты, — спокойно говорит старуха. — Тело теперь твоё. Та, кому оно принадлежало, ушла.

— Что значит «ушла»? Куда ушла? — я смотрю на неё, не понимая. — Я Марьяна Лебедева, я из Петербурга, я...

— Здесь нет никакого Петербурга, — перебивает старуха. — Ты в Интеррии, иномирянка.

Ветер бросает в лицо солёные брызги волн. Я зажмуриваюсь. Не дышу. Пусть всё исчезнет!

Открываю глаза — ничего не изменилось. Я ощупываю своё тело. Оно худое и очень тонкое, даже изящное — ни живота, аккуратная грудь, бёдра. Всё это не моё!

— Этого не может быть, — шепчу я. — Это сон. Где все...

— Можешь себя успокаивать, — старуха пожимает плечами. — Только легче не станет. Я видела, как тебя перебросила межмировая воронка. Ты здесь, в нашем мире. Одна.

Последнее слово врезается в грудь осколком.

— Одна? — переспрашиваю я глухо. — Но... там был ещё человек. Роберт. Нас должно было затянуть вместе. Я держала его за руку. Он тоже должен быть где-то здесь!

Старуха откидывает капюшон, открывая сухое морщинистое лицо. Она смотрит на меня почти прозрачным долгим взглядом. Очень долгим. И в этом взгляде — что-то, от чего у меня холодеет внутри.

— Девочка, — говорит она тихо. — Ты держала его за руку. Но выбросило на этот берег только тебя.

— Что? — я не понимаю. Не хочу понимать.

— Я вижу твою ауру, — старуха качает головой. — Ты одна прошла через разрыв. Второго нет.

— Нет! — я вскакиваю, ноги дрожат, но я держусь. — Вы ошибаетесь! Он был ранен, но он жив! Он должен быть жив! — слёзы градом льются из моих глаз.

— Девочка, — голос старухи становится мягче, и это страшнее любого крика. — Послушай меня. Ты говоришь, он был ранен. Тяжело?

Я вспоминаю. Дыра в груди. Горячая кровь, хлещущая сквозь пальцы. Его глаза, такие ясные, но...

Боже.

— Очень тяжело, — выдавливаю я сквозь рыдание.

— В нашем мире есть магия, — старуха вздыхает. — Она может творить чудеса. Но твой друг... он ведь не из этого мира? У него нет магии?

Я качаю головой. Слёзы текут по щекам, горячие, солёные. Какая, нафиг, магия?!

— Тогда прости, касатка. Без магии здесь не выживают.

Она не говорит это прямо. Но я слышу. Он мёртв.

Ноги подкашиваются. Я оседаю на песок. Мир вокруг перестаёт существовать. Сердце мечется в груди раненой птицей. В ушах шумит, к горлу резко подкатывает тошнота. Меня выворачивает наизнанку солёной водой, снова и снова, пока внутри не остаётся ничего, кроме пустоты.

— Нет... нет-нет-нет... — бормочу я, хватая ртом воздух. — Не-е-ет... — зажимаю рот рукой, чтобы не завыть в голос.

Роберт. Мой Роберт. Единственный, ради кого я вставала по утрам. Ради кого терпела эти дурацкие отказы, эти вздохи, это «хирургия не для женщин». Ради кого разрабатывала эти проклятые мини-инвазивные методики.

Я даже не сказала ему. Я так и не сказала.

— Вы же даже не знаете... — шепчу я в пустоту, и эти слова теперь звучат как прощание.

Боль от потери перекрывает все остальные чувства. Мне плевать, что я в другом мире, что здесь какая-то магия, плевать на эту старуху, плевать на себя!

Старуха молчит. Даёт мне время.

Я не знаю, сколько проходит. Минута? Час? Я сижу на песке, сжимаю колени руками и смотрю в одну точку. Внутри — вакуум, пустота.

— Я просто хотела... — говорю я, и мой голос хриплый, чужой. — Просто хотела быть рядом с ним. Учиться у него. Смотреть на него. Дышать с ним одним воздухом. Я даже не просила многого...

— Иногда просить не надо, — тихо усмехается старуха беззубым ртом.

Поднимаю на неё глаза, полные слёз.

— Я не понимаю! Что всё это значит?!

— Это значит, что тебе нужно жить дальше, — жёстко говорит она. — Выживать. А там — увидишь. Судьба — она хитрая штука.

— За что?! За что мне это?! Я ничего плохого не сделала! ПОЧЕМУ?!

Моё сознание накрывает истерикой. Горло сдавливает свинцовым кольцом, а из груди рвётся болезненный рёв.

Старуха молчит. Просто стоит рядом и смотрит. Потом подходит и кладёт сухую, морщинистую ладонь мне на голову.

— Тш-ш-ш, — шепчет она. — Тш-ш-ш, касатка.

И вдруг я чувствую странное тепло. Оно разливается от её руки по всему телу, успокаивая, притупляя боль, словно анестетик. Крик невольно застревает в горле, слёзы всё ещё текут, но уже не так отчаянно. Я просто сижу на коленях и мелко дрожу.

— Душа моей дочери покинула тело ещё там, в океане, — говорит старуха, и её голос звучит глухо, словно доносится из глубокого колодца. — Я видела это — она ушла в межмирье, истаяла, как туман. А ты... ты вошла в пустую оболочку и заставила сердце биться снова. Поэтому ты здесь. Поэтому ты жива.

Я поднимаю на неё глаза. Дочь. Это тело принадлежало её дочери.

— Простите... — шепчу я.

— Не за что прощать, — она качает головой. — Она ушла. Ты пришла. Теперь ты — это ты.

— Пойдём, — говорит старуха после долгой паузы. — Здесь нельзя оставаться. Пойдём ко мне.

Она помогает мне подняться. Я еле переставляю ноги, будто безвольная кукла. Мы идём в лес, по узкой тропинке, мимо корявых деревьев, которые ветками больно цепляются за мою кожу — я машинально отмахиваюсь и даже не замечаю дороги. В голове — туман.

Хижина появляется внезапно. Маленькая, старая, покосившаяся. Мы заходим. Внутри пахнет травами и теплом. Старуха молча укладывает меня на деревянную лежанку, укрывает шерстяным одеялом. Я подчиняюсь, ничего не чувствуя внутри себя.

— Выпей, — она подносит к моим губам глиняную кружку с мутной жидкостью.

— Что это?

— Пей. Легче станет.

Я послушно глотаю. Отравит? Плевать! Тёплая жидкость обжигает горло, оставляет горьковато-травяное послевкусие.

И тут из меня, наконец, вырывается всё. Не крик — глухой, утробный вой, который я душила в себе с того самого момента, как открыла глаза на берегу. Я вою, уткнувшись лицом в колючее одеяло, пахнущее дымом и травами. Вою по Роберту, который, возможно, уже мёртв. По маме, которую похоронила десять лет назад. По себе — той, рыжей, нескладной, но живой. Настоящей. Я оплакиваю Марьяну Лебедеву, потому что больше никто этого не сделает.

Ведующая не мешает. Просто сидит рядом, положив сухую ладонь мне на голову, и ждёт. И в этом молчании больше сострадания, чем в любых словах.

Веки тяжелеют. Я ещё пытаюсь что-то сказать, спросить, но сон наваливается камнем и утягивает в темноту.

Марьяна

Просыпаюсь от того, что кто-то трясёт меня за плечо. Резко сажусь, хватая ртом воздух. Во рту пересохло так, что язык скрежещет по зубам. Вокруг не больничная палата и не моя комната в общаге, а тесная хижина, залитая утренним светом. Пахнет травами, сушёными грибами и дымом. Я с трудом фокусируюсь на реальности. Где я? Наяву или во сне?

Но тут воспоминания, словно гадюка, вползают в мою голову: убийство Роберта, берег океана, старуха, новое тело… Я хватаюсь за лицо.

— Ну, выспалась, касатка? — скрипучий голос раздаётся возле меня.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Старуха сидит на табурете у моего изголовья. Теперь, при свете дня, я могу рассмотреть её лицо — глубокие морщины, седые волосы, собранные в пучок на затылке, и глаза. Удивительные глаза — молодые, острые, цепкие. Такими глазами смотрят люди, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться.

— Бабушка, сколько я спала? — мой голос звучит сипло, чужо. Я пугаюсь, когда слышу себя.

— Моё имя — Веда, ведующая, — со вздохом говорит старуха, — Спала ты всю ночь и половину утра. Пора вставать. Дело есть.

Ведующая поднимается и идёт к очагу, где уже булькает что-то в глиняном горшке. Она переставляет горшок на стол.

Я сажусь, свешиваю ноги с лежанки и смотрю на свои руки. Не мои руки. Ничего моего в этом теле нет. Провожу рукой по длинным светлым шелковистым волосам. Осматриваю худые лодыжки и маленькие изящные ступни.

— Ведующая... — повторяю я имя старухи, — Скажите... это тело... оно чьё?

Ведующая замирает. Медленно поворачивается. В её глазах отражается боль. Такая старая, въевшаяся, что кажется частью лица.

— Моей дочери, — говорит она глухо, а по морщинистой щеке сползает слеза, — Адель. Её больше нет.

У меня перехватывает дыхание. Адель. Теперь я знаю её имя. Имя женщины, которая когда-то смотрела в это зеркало, касалась этих волос, улыбалась этой улыбкой. Что она чувствовала? О чём мечтала? Ведующая не говорит, за что её дочь могли невзлюбить, но я чувствую — за этим молчанием стоит что-то тяжёлое. И теперь это бремя — нести её облик, не зная её грехов.

— Я... простите. Я не хотела...

— Встань, — говорит она тихо, — Подойди к зеркалу.

Я сползаю с лежанки, ноги дрожат, но держат. Подхожу к маленькому мутному зеркалу, пристроенному на подоконнике. Смотрю...

В горле застревает ком, сердце начинает бешено колотиться в груди. Из зеркала на меня смотрит другая девушка.

Тонкое, почти прозрачное лицо, точеные скулы, огромные серые глаза в обрамлении светлых, пушистых ресниц. Губы — пухлые, насыщенно-розовые, чуть приоткрытые в испуге. И волосы — длинные, тяжёлые, настоящий блонд, рассыпавшиеся по плечам.

Я подношу руку к лицу. Девушка в зеркале делает то же самое. Длинные, изящные пальцы касаются щеки — и под ними не моя рыхлая веснушчатая кожа, а гладкий, тонкий фарфор.

— Ты не виновата, — говорит старуха, — Она уже была мертва, когда ты вошла в это тело. Душа ушла. Осталась только оболочка.

Веда подходит ближе. Берёт мои руки — чужие руки — в свои, морщинистые, тёплые.

— Слушай меня, касатка. Времени мало, а сказать надо много.

Я киваю, не смея выдернуть руки у этой настрадавшейся старушки.

— Та тварь, что забрала мою девочку и подвела её на смерть, его зовут Безликий. Это древний дух из межмирья. Он кочует по мирам, высасывает магию, подстраивает миры под себя. Ему нужны тела — сильные, с мощной кровью. Он уже уничтожил одну женщину много лет назад, разрушил изнутри. А потом на долгие годы затаился, — продолжает Ведующая, и её голос становится глуше. — Я уж думала, он сгинул. Но нет — выждал, набрался сил и нашёл новую жертву. Мою Адель. Она была ослаблена безответной любовью, он сломал мою дочь. Теперь злой дух снова здесь, добивается своего.

— Здесь? — по спине бегут мурашки, — Он рядом?

— Пока нет. Но он близко. Я чувствую, — Ведующая сжимает мои пальцы. — Тот пространственный разлом, через который ты перешла сюда... он не закроется сам. Безликий будет вытягивать с помощью него магию из этого мира, пока мир не обессилит. А потом злой дух найдёт себе новое тело, чтобы править Интеррией.

— Зачем вы мне это говорите? — шепчу я, холодея внутри.

— У меня оставаться опасно, — продолжает старуха, — Ты пойдёшь в Академию магии. Это на севере, по лесной тропе дня два пути. Там есть целитель, Том Грей. Он древний маг, много знает. Он придумает, как защитить наш мир. Скажешь, Ведующая прислала. Будешь помогать ему лечить тех, кого магия уже не спасает. Катастрофа неизбежна, — она вдруг замолкает и всматривается в моё лицо, — Я соберу для Академии посылку со всем, что может понадобиться, чтобы поддерживать жизнь. Такого нет даже у Тома. Моя дочь бы этого хотела, она жила Академией... До того, как Безликий поразил её душу и очернил сердце... Про Адель никогда не упоминай, будут признавать её в тебе — отпирайся, она успела совершить преступление, достойное смертной казни под чарами злого духа! И никто не знал, что я её мать.

— Но... ведь я ничего не знаю о вашем мире...

Я непроизвольно ёжусь, хотя в хижине тепло. Замираю и почти не дышу.

— А тебе и не надо знать, разберёшься на ходу. Здесь живут маги, оборотни и простые люди. Ты руками работать умеешь? Думать головой?

— Я... училась. Почти хирург, — отвечаю, и от этих слов в груди что-то заскрипело.

— Хирург, — Ведующая пробует слово на вкус и с лёгким удивлением в голосе продолжает, — Не знаю, не знаю... Но если ты сгодишься целителю в помощницы, тебя не прогонят. Том не дурак.

Внутри у меня всё сжалось. На плечи будто опустили тяжёлый груз. Ощущение, что меня втягивают во что-то, к чему я не должна иметь никакого отношения.

Старуха встаёт, подходит к столу, на котором разложены мешочки, склянки, свёртки.

— Смотри и запоминай. Повторять не буду. Выхода у тебя всё равно нет.

Следующий час я учусь как заведённая. Веда показывает травы, зелья, порошки. Что от боли, что от жара, что кровь останавливает, что раны заживляет, что лечит гной, что усыпляет. Я запоминаю, хотя голова идёт кругом.

— Это для самых тяжёлых, — старуха протягивает маленький холщовый мешочек, — Пыльца мёртвого цветка. Когда магия не работает, когда рана смертельная. Одна щепотка — и человек выживет, даже если должен умереть. Но цена...

— Какая цена? — я хмурю брови.

— Три дня без души. Почти что в межмирье. Он будет жить, но не будет человеком. А потом, если повезёт, вернётся, — Ведующая смотрит мне в глаза, — Используй только в крайнем случае. И никогда на себе.

Она кладёт мешочек в мою ладонь и накрывает сверху своей рукой. Пыльца едва заметно вибрирует сквозь ткань, тёплая, почти живая.

— Ты меня поняла, касатка? — переспрашивает она.

— Поняла, — киваю я, хотя в горле стоит ком. Никогда на себе. Только в крайнем случае. Запомню.

Она увязывает всё в холщовую сумку, протягивает мне тёмный плащ с капюшоном и аккуратные кожаные сапожки.

— Надень. Волосы спрячешь. Светлые — слишком приметные. Лучше ни с кем не встречаться по дороге. В сумке есть немного еды и фляга с водой, экономь.

Я киваю, накидываю плащ, ткань грубая, но тёплая. Сапожки как по волшебству оказываются мне впору.

— И ещё, — Ведующая смотрит на меня строго. — Никому никогда не говори, что ты из другого мира. Здесь иномирянок убивают. Сразу, без суда... или что похуже. Ты теперь моя приёмная дочь. Я подобрала тебя в лесу ребёнком, вырастила, обучила травам. Ясно?

— Ясно, — сглатываю пересохшим горлом.

— Повтори.

— Я Марьяна...

— Нет! Это имя забудь! Твоё новое имя должно быть простым и коротким! — резко перебивает меня старуха.

— Я Мар... Мара? Дочь Ведующей. Выросла в лесу, умею лечить травами. Никакого другого мира не было.

Ведующая кивает.

— Умница. Теперь поешь и как можно скорее отправляйся в путь, — Веда указывает на горшочек с похлёбкой, который дымится на столе.

Я быстро уплетаю похлёбку, беру сумку, перекидываю через плечо и у двери оборачиваюсь.

— Ведующая... спасибо вам. За всё, — не знаю, почему я говорю старухе это.

— Иди, тебе в ту сторону, там одна тропа, — она указывает рукой направление и отворачивается, но я вижу, как дрогнули её плечи, — И помни: ты теперь не просто Марьяна. Ты ещё и Адель. Носи это имя в глубине своей души с достоинством... Ну всё, поспеши!

Я выхожу из хижины.

Солнце стоит высоко. Лёгкий ветерок треплет мои новые волосы. Лес шумит, пахнет хвоей и прелой листвой. Впереди — узкая тропа, уходящая в темноту.

Я делаю шаг. Потом ещё один.

Марьяны Лебедевой больше нет. Есть Мара, дочь Ведующей из леса. Целительница без магии. Идущая в Академию, чтобы укрыться и помогать.

*

Лес встречает меня тишиной. Не той, к которой я привыкла в нашем мире — с шорохами, птицами, далёким гулом машин. Здесь тишина плотная, иная, будто лес прислушивается ко мне, знакомится.

Тропа узкая, но заметная. С обеих сторон — высокая трава, щекочущая коленки. Корявые деревья с тёмной корой протягивают ко мне свои переплетённые ветви, сквозь которые солнце пробивается редкими лучами. Пахнет сыростью, мхом, грибами и чем-то сладковато-гнилостным.

Я стараюсь ступать тихо, словно боюсь разбудить что-то в этом лесу. Тяжёлая сумка бьёт по бедру. Внутри — десятки мешочков со всем, что может понадобиться целителю. И особенно запомнившаяся мне пыльца мёртвого цветка — на самый крайний случай. Надеюсь, не пригодится.

По ощущениям без отдыха я иду уже несколько часов. Ноги начинают гудеть — тело непривычно к долгой ходьбе, хоть и лёгкое. Или наоборот — слишком лёгкое, мышц почти нет. Придётся привыкать.

Солнце постепенно переходит на другую сторону неба, я уже порядком устала и останавливаюсь перекусить. Сажусь на поваленное дерево у края тропы, достаю из сумки краюху хлеба, кусок вяленого мяса, сразу отпиваю из фляги. Вода желанной прохладой опускается в пустой желудок. Она чуть сладковатая — Ведующая намешала туда каких-то трав.

Жую и смотрю на лес. Он кажется безмолвным, но я чувствую — здесь кто-то есть. Или что-то.

Я невольно вжимаю голову в плечи.

Ветви чуть покачиваются без ветра. В траве — лёгкое шевеление. Нечто следит за мной. Внутри всё скручивается от страха, сердце трепетно бьётся где-то у горла, я начинаю часто и поверхностно дышать.

— Тш-ш-ш, — шепчу я себе под нос, — Спокойно. Паникой делу не поможешь.

Аккуратно убираю еду, поднимаюсь и оглядываюсь. Я должна идти дальше. Ведующая сказала — дня два пути. Значит, первую ночь придётся ночевать в лесу.

От этой мысли по спине бегут мурашки, а в животе уже и так засел тугой узел. Я заставляю себя двинуться вперёд.

Солнце постепенно клонится к закату, когда я замечаю, что тропа начинает сужаться. Ещё недавно по ней могли пройти двое, теперь — только один. Ветви нависают всё ниже, цепляются за плащ, норовят хлестнуть по лицу.

Я отмахиваюсь, ускоряю шаг. Как же мне хочется выйти на открытое место до темноты!

И тут — за спиной треск.

Резко оборачиваюсь. Никого. Только ветка крупного дерева качается, медленно, будто кто-то тронул её только что.

Сердце опускается в пятки.

— Спокойно, — шепчу я. — Это лес. Здесь всегда кто-то есть.

Но внутренний голос орёт: беги!

Снова треск. Совсем близко.

Я больше не жду. Адреналин ударяет в голову. Срываюсь с места и бегу.

Тропа петляет, ветки обжигающими росчерками хлещут по лицу и рукам, но я не останавливаюсь. Сзади слышен тяжёлый топот, хруст ломающихся под чьим-то весом сучьев, и вдруг — пронзительный визг, от которого закладывает уши.

Оглядываюсь на бегу.

Из-за дерева вылетает ОНО!

Зверь, отдалённо напоминающий крупную собаку. Шерсть — чёрная, клочьями, кое-где проглядывает серая кожа. Морда вытянутая, с горящими жёлтыми глазами. И хвост — длинный, чешуйчатый, с шипом на конце.

В ушах грохочет собственный пульс.

Тварь бежит на четырёх лапах, но странно подпрыгивает, словно каждое движение даётся ей с трудом. Или она просто играет со мной?

— Пошла прочь! — ору я что есть силы от страха, но тварь даже ухом не ведёт.

Я бегу быстрее. Лёгкие горят, во рту появляется привкус металла, ноги наливаются свинцом, но ужас гонит меня вперёд. Тропа петляет, я уже не понимаю, куда бегу, только бы не слышать этот топот за спиной.

Внезапно я больно ударяюсь ногой о торчащий из земли корень. Перед глазами вспыхивает, я спотыкаюсь и лечу в траву. Кубарем качусь куда-то вбок и торможу плечом о камень.

Тварь настигает.

Я переворачиваюсь на спину и вижу её — нависшую надо мной, с открытой пастью и горящими глазами. Она медлит. Словно наслаждается моментом.

В голове проносится: «Пыльца мёртвого цветка. Не успею. До сумки не дотянусь».

Я шарю рукой по земле в поисках хоть какого-то оружия, не сводя глаз с твари. И тут пальцы нащупывают крупную палку. Я хватаю её и впихиваю в собачью пасть. Челюсти животного защёлкиваются на древесине, она отвлекается на это, начиная разгрызать её.

Я вскакиваю и несусь дальше, даже не глядя, куда бегу.

Треск за спиной — тварь снова меня преследует. Она быстрее. Она догонит.

И вдруг я слышу приближающийся плеск воды.

Ручей — широкий и быстрый, с прозрачной водой и камнями на дне — перерезает тропу чуть поодаль. Я, не думая, интуитивно устремляюсь туда и с разбегу прыгаю в него. Ледяная вода обжигает ноги, я поскальзываюсь на камнях, едва не упав, но удерживаюсь. В два шага перемахиваю на противоположный берег.

Чуть отбегаю и оборачиваюсь, не слыша преследования.

Тварь стоит на той стороне. Смотрит на воду, переступает лапами, скулит — но не переходит.

Она боится.

Я смотрю на неё, тяжело дыша. Вода стекает с моего плаща, хлюпает в сапожках. Тварь скалится, делает шаг к воде и отшатывается, словно обожглась. Ещё один жалобный вой. Внезапно она разворачивается и исчезает в лесу. Сегодня я не её добыча.

— Боится воды, — выдыхаю я, — Тварь боится воды!

Меня затрясло — то ли от холода, то ли от выплеска адреналина.

— Жива, — шепчу я сама себе, — Жива, дура рыжая... тьфу, белобрысая... Жива! — я вдруг явственно ощущаю страх за собственную жизнь, он есть! Я будто даже думать о смерти не готова.

Солнце почти село. Лес вокруг темнел, его затапливали сумерки. Где-то вдали ухала птица — или не птица. Я так и не сдвинулась с места, побоялась. Но тварь не вернулась. А я знала теперь, что вода — мой друг.

Надо найти место для ночлега. Желательно оставаться у воды.

Я перекидываю сумку через плечо и, чуть подрагивая от холода и пережитого ужаса, бреду вдоль ручья в поисках подходящего местечка.

Каждый шаг отдаётся противным хлюпаньем в сапожках. Вода давно просочилась сквозь них, и ступни внутри противно скользят по мокрому при каждом шаге. Плащ отяжелел — подол сильно намок после нечаянного погружения в воду. А кончик моего носа, обдуваемый прохладным вечерним ветром, окончательно замёрз, и я то и дело тру его рукавом.

Ручей достаточно быстро выводит меня к огромному старому дереву. Его ветви стелятся почти до земли, и одна из них простирается прямо над водой — широкая, чуть изогнутая и лежит так удобно, будто сама природа задумала её как колыбель.

Это знак — настало время перевести дух.

Я решительно скидываю плащ, отжимая тяжёлый подол, насколько хватает сил, и забираюсь на ветку. Расстилаю плащ в углублении древесины. Сухое дерево ещё хранит тепло уходящего дня. Замечаю, как гудит моё тело, каждый мускул ноет от перенапряжения. Я укутываюсь в плащ, устраиваюсь поудобнее и ловлю себя на мысли, что здесь, над водой, меня не достанет та тварь. В ручей она уж точно не полезет.

Сворачиваюсь калачиком, поджав колени к груди. Запах коры и прелой листвы смешивается с запахом моего собственного тела — чужого, незнакомого, но уже начинающего пахнуть мной. Или мне только кажется...

Сон приходит мгновенно, тяжёлый, вязкий и без сновидений.

*

Роберт

Открываю глаза. Первое, что вижу — высокий белый сводчатый потолок, расписанный звёздами. Таких не бывает в больнице.

Где я? Ничерта не помню! Как с похмелья. В голове гудит.

Пытаюсь пошевелиться — тело слушается, но в груди тупая боль. Глубокий вздох даётся с трудом. Опускаю взгляд: на мне чистая холщовая рубашка, а под ней — плотная тканевая повязка, это даже не бинты. И лежу я на высокой кровати, которая больше напоминает стол.

— Очнулся, — раздается голос рядом.

Поворачиваю голову в сторону источника звука.

В кресле сидит молодой мужчина со светлыми волосами, собранными в хвост. Его руки покрыты замысловатыми чуть светящимися узорами. Лицо уставшее, словно он несколько дней не спал.

— Где я? — мой голос охрип.

— В Академии магии, — отвечает незнакомец, — Меня зовут Том Грей. Я целитель. Ты был при смерти, когда тебя выбросило здесь из портала-воронки. Тяжёлое ранение, почти несовместимое с жизнью. Хорошо, что я успел.

Я только открываю рот, но дальше молчу. Надо переварить новую информацию. Академия магии? Выбросило?

Воспоминания лавиной накрывают мой разум: стрелок в больнице, боль, кровь, Марьяна, дальше пустота...

— Марьяна... — выдыхаю я, — Девушка, которая была со мной... она тоже здесь?

Том качает головой.

— Ты был один. Я не знаю, о ком ты говоришь.

Я закрываю глаза. В груди разрастается холод. Я всегда умел идеально просматривать линии вероятности, это мой дар, но убийцу с ружьём и приход Марьяны я упустил. Глупо. Безответственно.

Неужели бедная девочка осталась один на один со стрелком. Или она где-то здесь? Жива ли она?

То, чего я ждал всю жизнь произошло — мой мир меня забрал! Древняя магия хризопраза, который был со мной с самого детства, сработала. Я вернулся, но какой ценой?

Однажды я уже рискнул чужой жизнью ради возможности попасть в этот мир, почти что принеся в жертву девушку Лизу. Она и стала моим билетом в этот мир. Теперь — неизвестно, что с Марьяной и в каком она мире. Лучше бы не здесь…

Перед глазами всплывают руки Марьяны, зажимающие рану на моей груди. Её лицо, её слёзы, её шёпот: «Вы же даже не знаете, как я вас…». Во рту становится горько. Челюсти сжимаются.

— Она была со мной, — говорю глухо. — Держала меня за руку перед тем, как я отключился и меня перебросило сюда. Где она может быть?

— Вероятно, воронка разбросала вас, — Том вздыхает. — Такое бывает. Пространственные разломы непредсказуемы. Или твоя девушка погибла.

Мысль о том, что Марьяна могла погибнуть из-за меня, способна выжечь дыру в груди похлеще пули.

Том смотрит на меня странным, изучающим взглядом. Примерно таким же, как я сканирую человеческие ауры.

— Ты не из другого региона или страны, ты из другого мира, — говорит он не вопросом, а утверждением, — Я чувствую в тебе чужую энергетику,

— Ты прав. Я оттуда, где нет магии. Но точно знаю, что родиться должен был здесь. Там, где я вырос, меня воспитывали приёмные родители. Мне многое известно благодаря кристаллу, который вызывал у меня видения. Искаженные, странные, но по ним я смог понять, почему ощущал себя чужим среди своих, — закашливаюсь, хватаясь за ноющие рёбра, — Это долгая история.

Я и сам не ожидал от себя такой откровенности с первым встречным. Но мне почему-то Том не кажется опасным. Тем более он меня спас.

Целитель внимательно рассматривает моё лицо.

— Знаешь, это многое меняет. Ты очень похож на одного моего знакомого, — говорит он, прищуривая глаза. — О нём я расскажу тебе позже, если моя догадка подтвердится. Но сейчас пока мне не до этого…— Том посмотрел в окно и нахмурился.

За окном серое небо, и от него исходит странное мерцание. В воздухе висит что-то тревожное, неуловимое.

— Что происходит? — я сажусь на кровати, морщась от боли.

— Магия уходит, — Том оборачивается. — Чувствуешь? Воздух другой. Тяжёлый. Заклинания сбоят, артефакты гаснут. Ректор с женой не в Академии уже несколько недель, на службе у правителя. Теперь самый сильный маг здесь только я. Но мои силы тоже уходят. Сама Бездна не знает почему! Если так пойдёт дальше, мы останемся без защиты. А без защиты…

Он не договаривает. За дверью раздаётся крик.

— Том! Том, скорее!

— К демонам всё! — целитель выругивается, резко поднимаясь из своего кресла, — Выпей отвар, — он указывает на стакан с мутной жидкостью на подоконнике и широким шагом выходит из помещения.

Я осматриваюсь. Белая комната с этим высоким потолком и столом подо мной отдаленно напоминает операционную. Я сбрасываю покрывало и аккуратно спускаюсь на пол. От вертикального положения грудь заныла чуть сильнее, но терпимо. На мне всё ещё мои хирургические брюки, забавно.

Делаю пару шагов по каменному полу босыми ногами. Голова кружится, но двигаться можно. Беру стакан и выпиваю залпом. Без страха и сомнения. Кисло-сладкий вкус отвара бодрит, а мятное послевкусие приятно оседает на языке. Я ощущаю, как жизненная сила, потерянная с кровью, постепенно возвращается в мои вены.

Решаю выглянуть за дверь, куда только что ушёл Том. За ней — шумный коридор, заполненный толпой. Молодые парни и девушки, кто-то в мантиях, кто-то в серых одинаковых костюмах, люди постарше, раздающие указания — все мечутся, кричат, кто-то плачет. В центре толпы — носилки, на которых лежит парень лет двадцати. Его рука висит плетью на мышцах, кость переломлена и торчит в рану, из раны хлещет кровь.

— Квазар, что случилось? — Том склонился над ним.

— На полигоне... заклинание дало сбой... взрыв... — лепечет парень, бледный как смерть.

Том опускается на колени, протягивает руки к ране. Его ладони начинают светиться — но тускло, еле-еле, свет гаснет, не успев разгореться.

— Не работает, — шипит он. — Совсем не работает. Я истратил все силы. Бездна!

Ноги сами ведут меня к пострадавшему.

— Жгут, — командую на автомате жёстко, переходя в режим операционной, — Нужна любая ткань, верёвка, ремень. Быстро!

Толпа замирает, глядя на меня как на сумасшедшего.

— ЖИВО! — рявкаю так, что несколько человек подскакивают и бросаются выполнять.

Кто-то протягивает ремень и кусок ткани. Я прикрываю рану, ремень накладываю выше и затягиваю так, что парень вскрикивает.

— Терпи, — бросаю ему, — Кровь остановили. Теперь в операционную. Где здесь можно оперировать? — обращаюсь я к Тому.

Он смотрит с удивлением, смешанным с надеждой.

— Ты умеешь? Это искусство здесь забыли сотни лет назад.

— Я хирург. Если у вас есть чистое помещение, острые ножи и хоть какие-то нитки — разберемся. Ещё нужно обеззаразить рану, инструменты и наши руки. У нас минут тридцать на подготовку. Через час нужно полностью снять жгут.

— В хранилище есть артефакты, которыми пользовались пару сотен лет назад до усовершенствования целительской магии. Ты выберешь, что нужно, — кивает Том и поднимается, — Парня в лазарет, хирургические наборы принести из хранилища! — командует он собравшимся вокруг молодым людям.

Я иду за Томом сжимая зубы от боли, которая отдаётся в груди с каждым шагом.

— Как тебя зовут? — спрашивает Том на ходу.

— Роберт. Роберт Сергеевич, но здесь, видимо, просто Роберт.

— Роберт, — Том усмехается, — Ну конечно. У нас тут уже один Роберт есть. Сын Дина Бэлмора.

Мы проходим по коридору в соседние залы. Они похожи на тот, в котором я очнулся, только больше. Несколько молодых людей уже раскладывают на широком столе какие-то свёртки. Неужели они так быстро сбегали за инструментами?

— Вот, Роберт, выбирай, что нужно, — Том указывает в сторону принесённых вещей.

К моему удивление я вижу на столе несколько полноценных хирургических наборов! Да такими не только рану зашить, но даже операцию на брюшной полости провести можно. Каждый инструмент — произведение искусства, выполненное из золота и инкрустированное драгоценными камнями.

— Ого! — выдыхаю я, разглядывая разложенное богатство. — Да тут есть где разгуляться! Несите обеззараживающие жидкости, желательно те, что можно поджечь. И Том, как ты будешь обезболивать парня?

— У нас есть дурманящие зелья разной степени силы. Заснуть и не чувствовать боль — это без проблем! — Том широко улыбается, словно в предвкушении интересного зрелища.

— Отлично. Тогда давай сюда самое сильное. И дай своим подопечным указание, чтобы здесь было максимально чисто, ни пылинки!

Массивный деревянный стол уже застелили свежей тканью. На отдельном столике я раскладываю все инструменты: скальпели с идеально отточенными лезвиями, иглы разной кривизны, зажимы, пинцеты и удивительно тонкие, но прочные нити, словно лески. Обливаю всё это добро горючей жидкостью.

— Есть немного огня, Том?

— Уж на это пока должно хватить остатка моей магии, — целитель щёлкает пальцами и столик с инструментами загорается.

Вокруг суетятся молодые люди, протирая поверхности всё той же остро пахнущей жидкостью. Видимо это местный спирт.

Парня, Квазара, уже уложили. Он бледен, дышит часто, но в сознании. Жгут на руке ослабили по моему указанию, сейчас нужно будет действовать быстро.

— Зелье дали? — спрашиваю у Тома, который ходит за мной с явным любопытством.

— Только что выпил. Через пару минут отключится.

— Хорошо. Тогда моем руки. И не просто, а с мылом, затем обрабатываем той же жидкостью, в которой горят инструменты. Я покажу как правильно.

Том поднимает брови, но спорить не решается.

Мы выполняем все действия, которые требует великая наука об асептике и антисептике. Я обрабатываю рану. Кость торчит наружу, вокруг — рваные края мышц, мелкие осколки. Повезло, что крупные сосуды не задеты, иначе бы парень истёк кровью ещё на полигоне, или от руки пришлось бы избавиться. Но если вовремя не собрать кость и не зашить рану, всё равно начнётся некроз, и тогда ему светит ампутация.

— Скальпель, — командую я, протягиваю руку.

Том подаёт инструмент, и я начинаю расширять рану, чтобы добраться до костных отломков. Квазар не дернулся, уже в отключке — зелье сработало отлично.

— Держи зажим, — бросаю Тому, — Вот здесь. Оттяни край, только не дёргай.

Том берёт зажим, как умеет. Инструмент соскальзывает, и я едва успеваю подхватить его, чтобы не ухудшить состояние раны.

— Твою ж... — шиплю я сквозь зубы. — Осторожнее! Это тебе не зелья варить.

— Прости, — Том виновато хмурится. — Я целитель, мы обычно просто прикладываем руки и магия делает всё сама. Я никогда не работал... вот так.

— Вижу, — бурчу я, продолжая орудовать пинцетом, извлекая мелкие осколки. — Ладно, держи руки вот так. Посматривай, чтоб парень был жив. И не дыши мне под руку.

Света хватает — магические шары под потолком горят ровно, без теней. Но работать одному чертовски неудобно. Нужен кто-то, кто будет подавать инструменты, держать края раны, следить за пульсом. В моей больнице ассистенты работают как слаженный механизм, а тут...

И вдруг перед глазами всплывает лицо Марьяны. Лебедевой. Её пухлые, но удивительно ловкие пальцы. Её въедливость, с которой она вычитывала научную литературу. Её упрямство.

«Вот если бы она сейчас была здесь, — проносится в голове. — У неё руки… она бы…»

Сердце сжимается так резко, что я на миг замираю с пинцетом в руке. Том встревоженно смотрит на меня.

— Роб? Что-то не так?

— Всё нормально, — отвечаю хрипло и продолжаю работу. Но непрошенная мысль засела занозой.

Где она сейчас? Жива ли? Если воронка выбросила меня в этот мир, то её могло затянуть куда-то ещё. Или убить. Или... я отгоняю более страшные варианты, но они лезут в голову, мешая сосредоточиться.

— Роберт! — голос Тома отрезвляет, — Кровь пошла сильнее.

Я смотрю на рану — действительно, задел мелкий сосуд. Чёрт. Соберись! Сначала парень, потом личное.

— Зажим, — командую я, и Том на этот раз подаёт инструмент чётко. Быстро накладываю зажим, перевязываю нитью сосуд. Дальше — дело техники.

Кость вправляется с хрустом, но я фиксирую её правильно. Теперь нужно наложить швы на мышцы, потом на кожу. Том смотрит на мои манипуляции с благоговением, как на древнее сакральное действо.

— Это... невероятно, — шепчет он. — Ты просто руками соединяешь ткани. Без магии. Как такое возможно?

— Практика, — коротко отвечаю я, затягивая последний узел. — Много практики. И хорошие учителя.

И снова мысли возвращаются к Марьяне. Она хотела стать моей ученицей. Учиться у меня. А я её гнал.

«Хирургия не для женщин», — эхом звучат мои собственные слова. Идиот. Самовлюблённый, чёрствый идиот. Она была готова работать сутками, грызть гранит науки. А я...Возможно я её убил.

— Готово, — говорю вслух, чтобы заглушить внутренний голос. — Теперь повязка. Нужна деревянная шина, если нет гипса. Конечно же его нет… И следите, чтобы рука была в покое. Через пару дней проверю швы, если заживёт нормально, за две недели оклемается.

— Я понял, — Том кивает. — Я прослежу. Роберт... спасибо. Ты спас ему руку. Целители бы не смогли без магии.

Я выхожу из лазарета, ноги подкашиваются. Не только от слабости после ранения, но и от тяжести внутри. Опускаюсь на каменную скамью в коридоре и прикрываю глаза.

*

Марьяна

Просыпаюсь оттого, что птица вспорхнула с соседней ветки, громко захлопала крыльями и унеслась прочь. Я вздрагиваю, открыв глаза, и зажмуриваюсь: солнце бьёт прямо в лицо, пробиваясь сквозь листву. Сажусь, растирая затёкшую шею. Тело одеревенело от долгого лежания в одной позе — казалось, от страха я пыталась срастись с этим деревом. Особенно ноют ноги, спина и плечи. Но вопреки всем ожиданиям, со мной ничего не случилось. Ночь прошла спокойно.

Я сползаю с ветки, продолжая разминать затёкшие руки. Кожа на ладонях стёрта — видимо, вчера в панике я цеплялась за острую траву. Подношу руку к лицу, рассматривая. Чужая рука. Тонкая, изящная, с длинными пальцами и розоватыми ссадинами на ладони. Она болит по-настоящему. По-моему. Значит, теперь это моя рука.

Я достаю из сумки краюху хлеба, откусываю и медленно жую, наслаждаясь вкусом. Запиваю водой из фляги. Живительная жидкость почти кончалась. Я покосилась на ручей — вода в нём прозрачная, но кто знает, что водится в здешних источниках. Ведующая не говорила, можно ли пить из лесных ручьёв. Лучше не рисковать.

Плащ за ночь высох. Я накидываю его и подхожу к ручью. Сажусь на корточки у самой воды, зачерпываю ладонями. Ледяная вода чуть обжигает кожу, но я всё равно умываюсь, смывая остатки сна и вчерашнюю усталость. Потом замираю, глядя на своё отражение.

Снова — миг отчуждения. Из воды на меня смотрит незнакомка. Я провожу пальцами по щеке — отражение повторяет движение. Кожа гладкая, бархатистая, без единой веснушки, совершенная. Пальцы скользят выше, к скулам — точеным, красивым. К вискам, где светлые, почти белые волосы выбиваются из общей массы и ложатся мягкой волной. Я рассматриваю себя долго, жадно. Глаза — огромные, серые, в обрамлении пушистых ресниц с небольшим естественным изгибом. Нос — аккуратный, губы — пухлые, насыщенно-розовые. Я касаюсь их кончиками пальцев, чувствуя мягкость, тепло.

Красивая. По-настоящему красивая. Такая, какой я никогда не была. Внутри что-то щемит — то ли зависть к той, другой, то ли благодарность за этот дар. Или грусть, что Марьяна Лебедева никогда не узнает, каково это — быть прекрасной. Я отвожу взгляд, отряхиваю с рук остатки воды и поднимаюсь. Надо идти. Это тело — не подарок. Это ответственность. Я должна его беречь. И жить в нём. Жить дальше, вопреки.

Поправляю сумку. Чувствую под лямкой на ключице саднящую потёртость, приходится перекинуть её на другое плечо. Делаю шаг, потом другой. Тело двигается легче, чем вчера, хотя мышцы ещё ощущаются. Бодро иду вдоль ручья, наслаждаясь ласковыми утренними лучами солнца. Я возвращаюсь на тропу, с которой вчера свернула в поисках ночного укрытия.

Я не знаю, сколько уже иду по лесной чаще. Время здесь словно течёт иначе — то тянется резиной, то проваливается куда-то, оставляя меня в неведении. Тропа кажется волшебной, будто водит кругами, но я замечаю, как меняются растения вокруг: папоротники сменяются мхами, мхи — высокой травой, а та — низким колючим кустарником. Значит, иду не по кругу. Значит, тропа ведёт меня дальше.

Я уже начинаю привыкать к живой лесной тишине, когда внезапно её разрывает крик.

Женский крик. Громкий, отчаянный, полный боли.

Я замираю на месте, сердце подскакивает к горлу. Крик доносится откуда-то с неба. Стою, не дыша, вслушиваясь в тишину, которая снова повисает над лесом.

И тут — грохот. Словно где-то рядом огромный зверь обрушивается на лес, ломая своим телом сухие ветки. Я слышу тяжёлый хруст, треск, и следом — звук, похожий на взмах огромных крыльев.

— Любимая, потерпи! — мужской голос, взволнованный, срывающийся на рык, — Я сейчас что-нибудь придумаю!

— Нет, Дин, всё... кажется, началось... — женский голос прерывается новым криком.

— Элизабет! Лиза... Лиза!

Я стою как вкопанная. Дин. Лиза. Имена такие... обычные. Почти как дома. Почти как у нас. И этот до боли знакомый крик — так кричат роженицы!

В голове вспышкой — акушерский колледж. Я закончила его перед институтом, думала, что никогда не пригодится, что хирургия — вот моё настоящее. Акушерство казалось скучным, слишком простым, слишком бабским. Но я знала его на отлично. Я помню каждую схему, каждый поворот плода, каждый риск.

Ноги сами несут меня на голос.

Я вылетаю на небольшую поляну и вижу: женщина лежит на расстеленном плаще, бледная, с мокрыми от пота прядями волос. Рядом на коленях перед ней крупный мужчина с длинными каштановыми волосами, собранными в хвост. Он сжимает её руку и смотрит на неё с такой отчаянной любовью, что у меня на миг останавливается сердце.

А потом я вижу его лицо.

Будто оно мне знакомо. Его взгляд. Но откуда? Я никогда не видела этого человека.

Нет! Это просто стресс! Галлюцинация от усталости. Не до того сейчас.

— Я могу помочь, — выдыхаю я, выходя на поляну.

Мужчина резко оборачивается, в его глазах вспыхивает настороженность, почти звериная готовность защищать.

— Кто ты? Откуда здесь взялась? — голос жёсткий, требовательный.

— Я Мара. Дочь Ведующей. Я умею принимать роды. Позвольте помочь.

Он смотрит на меня недоверчиво, но в этот момент женщина, Лиза, вскрикивает снова, и Дин тут же переключается на неё.

Я опускаюсь на колени рядом и мягко, но уверенно отодвигаю его руку.

— Можно? — обращаюсь я к роженице.

Лиза кивает, тяжело дыша.

Я кладу руки на её живот. Пальцы сами находят нужные точки, ощупывают, считают. Двойня. И первый идёт неправильно.

— Ягодичное предлежание, — говорю вслух, и в голове вспышкой — схемы, рисунки, тексты. Классификация, риски, пособия. Всё, что я учила, зубрила, сдавала на практике — всё здесь, в пальцах, в мыслях.

— Что это значит? — Дин смотрит на меня с ужасом.

— Это значит, что ребёнок идёт попой вперёд. Это опасно, но я знаю, что делать.

Я открываю сумку, лихорадочно перебирая обилие мешочков и скляночек. Кровоостанавливающие, противовоспалительные, от боли. Но от боли сейчас нельзя — собью схватки. Откладываю. Беру только порошок от гнойных ран — на всякий случай, если порвутся ткани.

— Нужна вода, — командую я Дину, — Чистая. Нож и огонь.

Он исчезает на несколько минут и появляется с флягой и кинжалом. Я обливаю руки водой, пытаюсь тереть их так, будто моюсь перед операцией. Не стерильно, но хоть что-то.

— Слушай меня, Лиза. Ты будешь делать то, что я скажу. Когда скажу тужиться — тужишься. Когда скажу терпеть — терпишь. Поняла?

Она кивает, закусывая губу. По её щекам бегут слёзы.

Дальше всё как в тумане. Мои руки помнят то, что голова уже забыла. Я нащупываю ребёнка, чувствуя каждое движение, каждое напряжение тканей, помогая маленьким ножкам сохранять согнутое положение. Лиза кричит, но слушается. Дин склонился над её головой, держит за руку, сжимая так, что ладонь побелела, но девушка не жалуется. Я чувствую их единение, магическое, непередаваемое словами.

— Ещё чуть-чуть, — шепчу я, — Ещё одна потуга.

Первый ребёнок выходит. Синий, не дышит.

Я хватаю его, переворачиваю, тру спинку, убираю слизь изо рта, помогаю первому вдоху, и он заходится криком. Живой. Живой, маленький, сморщенный, орущий. Живой!

Лиза плачет. Дин смотрит на меня так, будто я сошла с небес.

— Второй, — командую я, вытирая испарину на лбу рукавом, — Не расслабляться!

Второй идёт легче, головой вперёд, как положено. Через несколько минут он уже лежит на груди у Лизы, розовый, довольный, кряхтящий.

Я перерезаю пуповины — Дин по моей просьбе прокаливает кинжал над магическим огнём, который зажигает прямо на ладони. Огонь горит тускло, с перебоями, но этого хватает. Пуповины поддаются с лёгким хрустом.

— Завяжи вот здесь ниткой, — показываю, — Туго, но не слишком.

Дин слушается беспрекословно.

Лиза обессиленно закрывает глаза, прижимая к себе малышей. Дин проводит рукой над её одеждой — и та становится чистой и сухой. Магия ещё работает, но еле-еле, прерывисто, как больное сердце.

— Укутайте их, — говорю я строго, — В тёплое. У вас есть?

Дин сбрасывает плащ, заворачивает в него обоих младенцев. Те затихают, согревшись.

Я достаю из сумки порошок и развожу его в воде.

— Выпей, — протягиваю Лизе, — От кровотечения. У нас в лесу без этого никак, — и ободряюще ей подмигиваю.

Она послушно глотает, даже не спрашивая, что это. Доверие. После того, что я сделала, у них нет причин мне не доверять.

Мы сидим в тишине несколько минут. Я смотрю на эту семью — на счастливого отца, на уставшую мать, на двух крошечных человечков, которых я только что приняла в этот мир. И в груди что-то щемит. Тепло и больно одновременно.

— Откуда ты идёшь, Мара? — спрашивает Дин, когда Лиза засыпает, прижимаясь к нему, а к себе прижимая детей.

Я отвожу взгляд.

— От Ведующей. Она меня отправила... по делам.

Не знаю, почему я не говорю про Академию. Осторожность. Или страх, что они спросят зачем.

— А вы? — пытаюсь хоть как-то перевести тему.

— Мы держим путь в Академию магии, — Дин смотрит на спящую жену, — Наш старший сын недавно туда поступил. Роберт.

Сердце больно сжимается от знакомого имени, а в горле застревает ком. Роберт. Так звали его. Моего Роберта. Того, кто остался там, в прокуренном кабинете, с дырой в груди и угасающим взглядом. Я сглатываю, отгоняя непрошеное видение. Это просто имя. Просто совпадение. В этом мире наверняка сотни Робертов.

— Мы узнали, что магия в Лации исчезает, — продолжает Дин, — Я только что почувствовал это сам, когда пытался помочь Лизе. Магия больше не работает как раньше. Роды начались именно здесь… думаю, из-за этого.

— Я слышала шум, когда шла по тропе, словно здесь был огромный зверь...

— Я оборотень, крылатый волк. Нёс Лизу на спине. Думали, быстрее будет, — он криво усмехается и вздыхает, — А получилось... вот.

Оборотень! Ого! Внутри что-то защекотало — это страх, смешанный с любопытством. Новый мир меня ещё удивит, и не раз!

Я смотрю на малышей и Лизу. Тысячи вопросов застывают на языке. Нельзя.

— Дальше вам лучше по земле. С ними — только по земле.

— Знаю, — кивает Дин, — Отдохнём немного и пойдём. Я их отнесу.

Мы сидим молча. Я делаю вид, что ничему не удивляюсь. Думаю об Академии. О том, что они идут туда же, куда и я. О том, что могла бы пойти с ними. Но не говорю ни слова.

— Спасибо тебе, Мара, — хрипло говорит Дин, — Ты спасла их. Мою жену. Моих детей. Я твой должник навеки. Проси, что хочешь!

Так и тянет попросить помощи. Я почти открыла рот, почти сказала про Академию, но в последний момент прикусила язык. Нельзя. Я не знаю их. И они не должны знать меня.

Я киваю, поднимаюсь и отряхиваю плащ.

— Мне пора. Ничего не нужно. Пусть у вас всё будет хорошо.

Дин смотрит на меня с недоумением, но не останавливает.

— Куда бы ты ни шла, пусть лес хранит тебя, — говорит он.

Я склоняю голову в жесте благодарности и ухожу.

Тропа ждёт меня. Академия ждёт. А в груди теперь живёт маленький тёплый уголок — память о том, что сегодня я подарила жизнь. Две жизни. Хотя, наверное, даже три. В этом новом для меня мире. И, может быть, это не случайно.

*

Роберт

— Руку держи ровнее, — командую я, и молодой маг послушно вытягивает обожжённую конечность.

Ожог второй степени, плечо и предплечье. Краснота, пузыри. На полигоне очередное заклинание дало сбой. Магия искрит, сбоит, калечит своих же. Том говорит, такого не было сотни лет.

— Больно? — спрашиваю, осторожно обрабатывая рану.

— Терпимо, — парень кривится, но держится молодцом.

Я накладываю мазь из запасов Тома и начинаю бинтовать. Руки работают сами, на автомате. Мыслями я далеко. Том уже перевязывает следующего адепта.

Утро выдалось суматошным. Трое с ожогами, двое с порезами, один с подозрением на сотрясение — упал с высоты, когда магия отказала во время полёта. Смешно? Страшно. Если магия продолжит исчезать, здесь начнётся настоящий ад. Эти люди просто не умеют существовать вне магических условий.

— Готово, — говорю парню. — Завтра в это же время на перевязку. Пузыри не трогать, понял?

Он кивает и уходит, а я смотрю в коридор. Ещё четверо.

Том появляется у меня за спиной, когда я зашиваю глубокий порез на ноге молоденькой девушки-адептки. Она напоролась на взбесившееся от заклинания растение. Девчонка всхлипывает, но терпит — характер есть. Том молча наблюдает.

— Заживёт, — говорю я, завязывая последний узел. — Швы снимать через дней через семь. Ходить пока осторожно, лучше с тростью.

Девушка кивает, благодарит и выходит.

— Красиво шьёшь, — замечает Том, садясь в кресло рядом.

— Угу, — я мою руки в тазу с водой. Мыло здесь заменяют травяные отвары, но эффект тот же, — Что у тебя?

— Ничего срочного. Просто... думаю.

— О чём? — вытираю руки и сажусь напротив, — Переживаешь, что адепты с боевого факультета сожгут Академию раньше, чем полностью исчезнет магия?

Том усмехается, откидывается на спинку стула.

— Боевой — это ты про тех, кто вчера пришёл с ожогами конечностей после занятия по отражению огненных атак?

— А что, был ещё кто-то? — я делаю заинтересованное лицо, — Рассказывай.

— Один умудрился поджарить себе бровь, — Том качает головой, но глаза уже смеются, — Защиту против огненного шара поставить не может, щитом бровь за секунду спалил, хорошо не глаз! Пришёл такой, гордый, говорит: «Я ведь его отразил!»

— И что ты ему сказал?

— Спросил: «Что именно, Вениам? Собственное лицо?»

Я фыркаю. Картина и правда забавная.

— А второй, — продолжает Том, уже не скрывая улыбки, — второй решил, что если держать щит подальше и вокруг себя, он будет сильнее. В итоге спалил себе мантию и даже не заметил. Ходил потом весь день с дыркой на спине, пока ему кто-то не сказал.

— Да у тебя тут целый рассадник будущих светил магии. Они быстро научатся поджигать самих себя, минуя все промежуточные этапы, — усмехаюсь я.

— Не каркай, — Том швыряет в меня бинтом, — Твои методы тоже не образец совершенства. Ты им иглы кипятить показал — они теперь всё кипятят. На прошлой неделе один зачем-то прокипятил свой табель.

— И что?

— А то, что потом полдня разбирали каракули, потому что чернила расплылись. А это его единственный документ!

Я не выдерживаю и смеюсь. Том подхватывает. Впервые за долгое время легко, просто.

— Ладно, — говорю я, вытирая выступившие слёзы, — Хорошо хоть Квазар оказался умнее. Настоящую травму получил, и бровь цела.

— Рука, надеюсь, тоже скоро восстановится.

— Восстановится, если адепты перестанут полигон взрывать каждый день. Но я на твоём месте начал бы запасаться зельями от ожогов активнее. Эти гении магии скоро сожгут всё, до чего дотянутся.

— А я на твоём месте начал бы искать ассистента, — парирует Том, — Потому что, когда у них всё же получится навредить друг другу по-крупному, ты один не справишься.

— Ассистента? — я кривлю губы, — Ты предлагаешь кого-то из своих? Боюсь, они сначала прокипятят пациента, а уже потом спросят, что делать.

— Можно подумать, ты сам никогда не ошибался, — Том поднимает бровь.

— Ошибался, — я вздыхаю, невольно вспоминая дни беззаботной юности.

— Например? — Том наклоняется вперёд, явно готовясь к чему-то интересному.

— Например, однажды я чуть не отправил дедушку с переломом руки на колоноскопию, — улыбаюсь.

Том замирает.

— На что?

— На колоноскопию.

— А что это? — Том морщит лоб, — Какое-то сложное целительское искусство? Я не слышал такого...

Я делаю глубокий вдох, чтобы не засмеяться раньше времени, и загадочно поднимаю взгляд.

— Это... как бы тебе объяснить, чтобы ты потом спать мог спокойно.

— Теперь ты точно меня заинтриговал, — Том пододвигается ближе, — Рассказывай.

— Представь себе гибкую трубку, — начинаю я медленно, — Метра полтора длиной, — показываю руками расстояние, — На конце — камера... хм, ну такой глазок, как у подзорной трубы, и источник света. Её вводят... естественным путём. Снизу. И продвигают по всему кишечнику, чтобы осмотреть толстую кишку изнутри.

Том сначала не понимает. Потом до него доходит.

— В смысле... — он показывает рукой направление, — Туда? Снизу?

— Туда, — подтверждаю я, — Всю дорогу.

— На полтора метра?! — Том выглядит так, будто его сейчас стошнит.

— Ну, не всем на полтора, — уточняю я, — Кому сколько надо.

— Бездна! Это уже не целительство, а пытки, — Том трёт лицо руками, — И вы это... делали?

— Делали, — киваю я, — Пациентам чаще всего давали снотворное, конечно. Но всё равно процедура... специфическая. Некоторые потом клялись, что скорее повторно родят, чем ещё раз через это пройдут.

— Я их понимаю, — Том слегка передёргивает плечами, — Ладно, а что за история с дедушкой?

— А, это… — я усмехаюсь, — Привозят двоих. Бабушка, подозрение на кишечное кровотечение — ей как раз колоноскопию нужно. И дедушка, с переломом руки. Я тогда на пятом курсе был, старший доктор отошёл, я за главного. В общем, перепутал пациентов.

— То есть... — Том смотрит на меня с ужасом и восторгом одновременно.

— То есть я дедушку с переломом на колоноскопию отправил. Его уже на кушетку положили, штаны спустили, всё для процедуры подготовили...

— Бездна, — выдыхает Том, — И что?

— А я прихожу такой, готовый к процедуре. И тут смотрю — лежит мужик, рука у него под сорок пять градусов на косыночке с транспортной шиной. И он на меня смотрит. Снизу вверх. И тихо так спрашивает: «Молодой человек, а моей руке это... поможет?»

Я замолкаю, давая Тому время представить картину. Он уже не смеётся — он заливается хохотом, хватаясь за край стола.

— Помогло? — выдавливает он сквозь смех.

— Нет, — я тоже улыбаюсь, — Я его быстро в травматологию отправил. А бабушке процедуру сделали. Потом она мне пирожков принесла, потому что нашли полип, вовремя удалили.

— А дедушка?

— А дедушка через месяц пришёл, когда гипс сняли. Сказал: «Молодой человек, если вы ещё раз ошибётесь, я вас этой самой рукой догоню и прибью».

Том уже не может говорить, только машет рукой, утирая слёзы. Я даю ему отдышаться.

— Вот так, — говорю я, когда он успокаивается, — Так что когда твои адепты кипятят табели или поджигают брови — это мелочи. Главное, чтобы потом пирожками отблагодарили.

— Ладно, пойду, гляну, как там наши гении магии. А ты ассистента ищи, — он хлопает меня по плечу, — Без него никак.

— Найду, — отвечаю я, — Куда денусь.

— Вот и хорошо, — Том кивает и выходит.

Дверь за ним закрывается.

В коридоре ещё пациенты. За окном начинает темнеть. Завтра — новый день. И новая партия покалеченных магов, которые не понимают, почему их сила предаёт даже в бытовой магии.

Хорошо, что нет крупных сочетанных травм, думаю я. Или аппендицита. Или прободной язвы. Без ассистента такое не потянуть. Никак.

Адепты целительского факультета за эти дни превратились в идеальных помощников. Сначала путались, где какой инструмент, теперь раскладывают всё с хирургической точностью.

Я выхожу в соседнее помещение и смотрю, как они колдуют у стола — без магии. В лазарете я запретил им использовать её, слишком ненадёжно. Пусть привыкают к рукам.

Один из них ставит на огонь котелок с водой, дожидается кипения и опускает туда иглы инструменты. Другой, вооружившись щипцами, держит скальпели над пламенем свечи, прокаливая лезвия, пока те не начнут светиться тусклым светом. Третий разводит в глиняной плошке травяной отвар, которым потом протирает инструменты после остывания.

— Не переусердствуй с огнём, — говорю я, подходя ближе, — Лезвие не должно деформироваться.

— Понял, господин, — парень сосредоточенно кивает, чуть отодвигая скальпель от пламени.

Я смотрю на их руки — сосредоточенные, точные. Глаза горят, ни тени сомнения. Возможно, в нашем мире из них вышли бы отличные хирурги. Или операционные сёстры. Жаль, они об этом даже не знают. Да и к чему им? Магия — их стихия. За пределами лазарета они продолжают пользоваться ею так же легко, как дышат. Преподаватели ведут занятия, адепты тренируются на полигонах, и никто не хочет верить, что их сила когда-нибудь может исчезнуть окончательно.

А здесь, в этом маленьком мирке, где пахнет травяными отварами и кипячёной водой, они учатся обходиться без неё. Пока только здесь.

Я возвращаюсь в смотровую, чтобы закончить с последними пациентами. Мне повезло, дальше — никаких серьёзных травм, и всё проходит быстро.

Под конец приёма ощущаю, что глаза слипаются, тело наливается тяжестью. Том ушёл примерно час назад, адепты разобрали инструменты и тоже разошлись. Лазарет погружается в тишину, только магические светильники мерно гудят под потолком.

Откидываюсь назад. Прислоняюсь затылком к холодной мраморной стене и сам не замечаю, как проваливаюсь.

Мне снится Марьяна.

Она идёт по пыльной улице, залитой солнцем. Рыжие пряди выбиваются из косы, на плече болтается видавшая виды сумка. Она улыбается — той своей неловкой, искренней улыбкой, от которой у неё всегда краснели щёки. И пахнет от неё чем-то неуловимо знакомым — не духами, не больничным антисептиком, а чем-то тёплым, живым. Лесной земляникой. Я бы никогда не сказал ей, что запомнил её запах… Да и говорил ли я ей вообще хоть что-то, кроме «хирургия не для женщин»?

— Роберт Сергеевич! — окликает она, и в голосе — радость.

Она жива. Она осталась там, в своём мире. Всё у неё хорошо. Я чувствую это каждой клеткой — она счастлива. Учится, оперирует, может, даже вышла замуж. Ей больше не нужно таскаться за мной с дурацкими проектами, не нужно выслушивать моё ворчание.

Во сне я не чувствую привычного раздражения. Только облегчение. Такое огромное, что не помещается в груди. Я так рад, что она жива. Что у неё всё хорошо. Что я не убил её.

— Лебедева, — слышу свой голос, и он звучит мягко и ласково, совсем не так, как в жизни, — Ты молодец. У тебя всё получится.

Она смеётся и машет рукой, уходя в солнечную дымку.

Я просыпаюсь оттого, что голова падает на грудь. В лазарете тихо, светильники почти погасли. Шея затекла, спина ноет. Привожу мысли в порядок, прокручивая сон. Странно. Такой яркий, такой настоящий. Словно я там был. Но это всего лишь сон. Или нет?

Магия сбоит, искажает всё вокруг. Но одно я знаю точно — раз она мне приснилась живой и счастливой, значит, так оно и есть.

Марьяна Лебедева жива. Она осталась в своём мире, ходит по тем пыльным улицам, оперирует, спорит с профессорами и, может быть, больше не вспоминает того идиота-хирурга, который не брал женщин в аспирантуру.

Я усмехаюсь сам себе, растираю ладонями лицо. В груди — странное, щемящее чувство, похожее на тоску.

Поднимаюсь, смотрю в окно. За стёклами уже глубокая ночь.

Марьяна — там, в своём мире. И с ней всё хорошо. Я в это верю.

*

Том Грей

Вечер опускается на Академию тихо, почти незаметно. Я стою у окна в своей лаборатории, перебираю склянки с зельями — то, что ещё сохранило силу. С каждым днём их всё меньше. Магия уходит, но травы остаются травами, а зелья — зельями. Пока ещё мы не остались совсем без защиты.

В дверь стучат.

— Входи, — отзываюсь рассеянно.

На пороге появляется запыхавшийся адепт военного факультета.

— Господин Грей, там... там Милорд Бэлмор! С женой! У ворот!

Я роняю склянку. Машинально пытаюсь подхватить её магией — пальцы сами складываются в привычный жест, — но заклинание гаснет, едва зародившись, и стекло со звоном разлетается по мраморному полу. Хорошо, что склянка была пустая.

— Что? Уже? Я же только вчера отправил весть...

— Они уже здесь, — адепт переминается с ноги на ногу. — Только... с ними младенцы. Двое.

Я не жду объяснений. Срываюсь с места и бегу к воротам.

У главного входа уже собралась небольшая толпа — любопытные адепты, несколько магов-преподавателей. В центре — Дин. Огромный крылатый волк, усталый, но спокойный. На спине у него Элизабет — бледная, осунувшаяся, но счастливая. Она прижимает к себе малышей.

— Том! — Элизабет замечает меня, и в её глазах вспыхивает облегчение. — Наконец-то.

— Что случилось? — я подбегаю, разглядывая младенцев. Оба живые, здоровые, розовощёкие. Спят. — Вы же должны были быть здесь только через неделю! И откуда... почему раньше срока?

— В лесу началось, — Элизабет говорит тихо, устало спускаясь со спины волка, — Дин еле успел приземлиться.

— Я нёс её на спине по воздуху, — добавляет Дин, обратившись человеком, — Думал, быстрее будет. А получилось...

— Роды, — заканчиваю я, — Прямо в лесу? Одни?

— Не одни, — Дин качает головой, — Там была девушка. Целительница. Назвалась Марой. Если бы не она, мы бы потеряли и Лизу, и малышей. Она приняла роды. В лесу. Без магии, без ничего. Просто руками.

Я смотрю на него, пытаясь осмыслить. Девушка-целительница без магии. Идёт по своим делам. В ту же сторону. Хочу расспросить подробнее, но в этот момент один из младенцев просыпается и заходится оглушительным криком. Второй подхватывает. Лиза вздрагивает, пытается взять обоих, но сил явно не хватает.

— Том, — говорит она устало, — нам бы место, где можно отдохнуть. И тишину. Хотя бы на ночь. И я хочу увидеть сына! Где мой Роберт?

— Да-да, конечно, — спохватываюсь я, думая про себя, что Робертов у нас теперь целых два, — Сейчас всё организую.

Пока Квазар разгоняет любопытных, я веду Бэлморов в лучшие покои в ректорском крыле. Просторная комната с отдельной ванной, огромная кровать. Лиза почти падает на неё, прижимая к себе малышей. Дин садится рядом, гладит её по голове.

— Завтра поговорим, — говорит он, глядя на меня устало, — Прости, Том. Сегодня мы не в силах.

— Понимаю, — киваю в ответ, — Отдыхайте. Завтра будет день.

Выхожу и закрываю за собой дверь.

Стою в коридоре, привалившись к стене. Мысли скачут. Дин здесь. Лиза с двойняшками. Какая-то Мара, целительница, принявшая роды в лесу. И Роберт, который даже не знает, что его брат уже в Академии.

Надо бы их познакомить. Но не сегодня. Сегодня пусть спят.

Я отдаю распоряжение встречному адепту — позвать сына Бэлморов к родителям. Роберт-младший должен знать, что они здесь.

А сам иду обратно в лазарет. Роб наверняка ещё там, готовит инструменты к завтрашнему дню. Надо ему сказать, что Дин приехал.

Но как сказать, чтобы не спугнуть? Роберт и так на взводе. А тут ещё брат, о котором он только узнал, жена брата, трое племянников.

Я вздыхаю и толкаю дверь лазарета.

— Роб, у нас гости, — говорю с порога.

Мара

Второй день тянется медленно. Солнце ползёт по небу, тени перетекают с одной стороны тропы на другую, и кажется, что этой чаще не будет конца. Лес не просто бесконечный — он иной. В нашем мире тишина — это отсутствие звуков, пустота. Здесь же она была живой, осязаемой. Она дышала вместе с лесом, шелестела листвой, потрескивала ветками, гудела невидимыми насекомыми. Я была чужой в этом безмолвном хоре, случайной нотой, нарушающей его первозданную гармонию.

Я иду, переставляя ноги, и с каждым часом тело становится всё тяжелее. Ноги гудят, плечи ноют, в горле давно пересохло. Запасы еды кончились ещё утром, и теперь желудок напоминает о себе тупой, ноющей пустотой под сердцем.

Я одна. В этом огромном, чужом лесу, в этом мире, который не знает меня. Дома, в Петербурге, я тоже была одна — но там хотя бы понимала, где находится аптека, как вызвать такси и что сказать в регистратуре. Здесь я не знаю ничего. Ни законов, ни того, кто друг, а кто враг. Только тропу, уводящую всё дальше от последнего островка безопасности, и призрачную, почти истлевшую надежду, что там, в конце пути, меня не прогонят, а примут.

Солнце уже клонится к закату, тени сгущаются, превращая лес в непроницаемую стену мрака. Я ускоряю шаг, хотя ноги уже не слушаются. В висках стучит, перед глазами плывут тёмные круги. Надо найти место для ночлега, хоть какое-то укрытие, но вокруг только бесконечные призрачные силуэты, узловатые корни и обволакивающая, липкая тьма. Тревожно. Так жутко, что каждый шорох заставляет сердце пропускать удар.

— Нельзя останавливаться, слишком опасно, — шепчу я себе. — Иди. Иди.

Ночь сменяет вечер внезапно. Ещё минуту назад я различала стволы деревьев, а теперь вокруг чернота. Тропа почти не видна — только смутный просвет между кустами, который я чувствую скорее ногами, чем вижу. Но вдруг на каждый мой шаг в воздухе вокруг травы начинает загораться тусклый свет.

Маленькие зелёные искры вспыхивают над тропой, собираясь в рой. Светлячки! Они кружат, переливаются, и тропа начинает светиться изнутри — мягко, призрачно, словно кто-то рассыпал звёзды у моих ног.

Я иду, и они летят впереди, освещая путь. С каждым моим движением рой густеет, и кажется, будто лес оживает, провожая меня.

Глаза слипаются, но я не останавливаюсь. Нельзя. Ведующая сказала — два дня пути, наверняка ещё и преувеличила. Я уже прошла полный день и ночь, потом ещё один день. А теперь — ночь. Значит, скоро!

Я поднимаю голову и вижу. Вдали, над верхушками деревьев, разлито мягкое сияние. Не звёздное — ровное, золотистое, как от множества ламп. Огни.

Пожалуйста, пусть это будут огни Академии!

Сердце глухо ударяется о рёбра. Я ускоряю шаг, почти бегу, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки. Светлячки срываются с места, несутся вперёд, будто торопят меня. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Наконец, лес расступается.

Я выхожу на широкую поляну, и передо мной словно ниоткуда вырастают стены. Высокие, сложенные из тёмного камня, с башнями по углам.

Я просто иду вдоль, держась рукой за холодную стену в надежде найти хоть какую-то дверь. И вот за очередным углом вижу чуть поодаль гигантские ворота.

Ворота — массивные, кованые, с едва уловимым мерцанием по краям. Над ними — яркие золотистые огни, которые я заметила из леса. А по обе стороны от ворот — мощные фигуры. Люди-силуэты в тёмных мантиях, с жезлами в руках.

Они уже увидели меня.

— Стоять! — голос резкий, мужской, командный. — Кто идёт?

Я торопливо выхожу на свет и поднимаю руки, показывая, что безоружна. Внутри всё дрожит — от усталости, от страха. Я чужачка здесь. И если они решат, что я враг...

— Я М-Мара. Дочь Ведующей. Меня послали...

Не дают договорить. Один из силуэтов кричит: “Это она!”, — поднимает жезл, и над воротами вспыхивает ослепительный шар.

Я зажмуриваюсь, а когда открываю глаза — передо мной уже не человек.

Дракон. Настоящий. Огромный, чешуйчатый, с крыльями, которые с влажным шелестом распластались почти на всю ширину поляны, поднимая в воздух листву. Он смотрит на меня жёлтыми глазами, и в глубине их разгорается пламя. Я чувствую исходящий от него жар, запах гари и раскалённого металла. Я никогда не видела дракона. Даже в самом захватывающем сне. А теперь он стоит передо мной, живой, настоящий, и явно собирается меня убить.

— Это она! Она! — кричит ещё кто-то со стены, — Адель!

— Но она же умерла! — отзывается другой голос.

— Вот же она! Пришла закончить начатое — уничтожить Академию!

— Хватайте её! Или убейте!

Я не могу двинуться с места. Смотрю на дракона и понимаю: сейчас он ударит. Сейчас я умру. Глупо, страшно, нелепо. После всего, что я прошла, чтобы добраться сюда.

— НЕТ! — крик вырывается из горла сам. — Я НЕ ОНА! Я НЕ АДЕЛЬ!

Дракон открывает пасть, и в её глубине разгорается огонь.

Вдруг в воздухе что-то мелькает. Огромная тень обрушивается с неба, заслоняя меня собой. Зверь. Гигантский волк, чёрный, с кожистыми крыльями. Он встаёт между мной и драконом, и в его рыке слышится такое, от чего дракон шарахается назад.

— Стоять! — голос раздаётся откуда-то в отдалении, властный, перекрывающий шум. — Не трогать!

Дракон отступает, складывает крылья, и на его месте снова человек — молодой, бледный, тяжело дышащий.

А жуткий чёрный зверь оборачивается ко мне. Я вижу его глаза — в них нет ни капли животной ярости, только цепкий, оценивающий разум, смешанный с тревогой. И вдруг узнаю! Это тот самый взгляд, которым он смотрел на меня там, в лесу, когда я принимала роды у его жены.

Дин? Крылатый волк?

Он делает шаг, и его тело начинает меняться. Крылья складываются, шерсть исчезает, и вот уже передо мной стоит тот самый мужчина, что несколько часов назад смотрел на меня с благодарностью за спасение своей семьи.

— Жива, — выдыхает он, — Хвала Божественному зверю!

— Вы... — я не могу выдавить ни слова.

Дин поворачивается к людям, и в его голосе — сталь.

— Адепты! Эта девушка спасла мою жену и моих детей. Она под моей защитой. Кто тронет её — будет иметь дело со мной.

Над поляной повисает тишина. “Адепты” переглядываются, жезлы опускаются. Дракон — тот, что теперь стал человеком, — отступает к воротам.

Я стою, не веря, что это происходит. Меня только что хотели убить, а теперь... теперь я под защитой. Я не одна.

— Мара, — Дин протягивает мне руку, помогая подняться. — Ты в безопасности.

Ноги подкашиваются, и я хватаюсь за него, чтобы не упасть. В глазах щиплет — то ли от ветра, то ли от всего пережитого. Я не так давно плакала. У того самого берега, где узнала, что Роберт мёртв. А сейчас снова слёзы текут по щекам, и я не могу их сдерживать.

— Дин! — поблизости раздаётся мужской голос, тот что всех остановил минутой ранее, — Что здесь происходит?

К нам из темноты быстрым шагом выходит мужчина. Высокий, мощный, в белой мантии и с длинными светлыми волосами. Его руки покрыты замысловатыми узорами, которые слабо мерцают в темноте, словно живые. И взгляд... не просто изучающий. Кажется, он видит меня насквозь, считывая самую суть. Смотрит на меня внимательно, изучающе.

— Она — Мара, спасла Лизу и детей, — Дин прикрывает меня плечом, — В лесу. Приняла роды. Если бы не она...

Мужчина в белой мантии подходит ближе, и я чувствую — он будто сканирует меня. Не глазами, нет. Чем-то другим. Магией.

— Мара? — переспрашивает светловолосый.

— Дочь Ведующей, — отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал, — Мы живём у океана. Она... она отправила меня помочь. Передать снадобья. Сказала, что в Академии нужны целители.

Он молчит. Смотрит. Лицо его непроницаемо.

— Ты похожа на одну девушку, — говорит он наконец, — Очень похожа.

— Я не она, — отвечаю твёрдо, — Меня зовут Мара. Я выросла в лесу. Ведующая подобрала меня, когда я была ребёнком.

Мужчина кивает.

— Хорошо, Мара. Пойдём. Тебе нужно отдохнуть.

Дин отходит, и я чувствую, как холод ночи снова обволакивает меня.

— Вы спасли моим детям и жене жизнь, — говорит он тихо, — Теперь мы квиты.

— Да уж, — я выдавливаю улыбку, вытирая слёзы рукавом.

Дин усмехается, но в глазах — благодарность.

Мужчина в белой мантии ведёт меня через ворота. Адепты расступаются, провожая нас взглядами. Кто-то шепчет «Адель», кто-то «дочь Ведующей». Я не оборачиваюсь.

Внутри Академии — тишина, в коридорах — ни души. Каменные стены, сводчатые потолки, огни в канделябрах. Я не успеваю толком осмотреться, только ловлю краем глаза высокие арки, витражи, мерцающие в полумраке, и ощущение, что я попала в сказку. Магия здесь в воздухе — она висит тяжёлым, сладковатым облаком, и от этого кружится голова.

Мой провожатый идёт быстро, я еле поспеваю.

— Ты голодна? — спрашивает он не оборачиваясь.

— Да, — выдыхаю.

— И устала.

— Очень.

Светловолосый кивает, делает знак кому-то из проходящих случайно мимо. Тот исчезает и через минуту возвращается с небольшим свёртком.

Мы останавливаемся у массивной деревянной двери. Мужчина открывает её, и я вижу небольшую комнату — кровать, стол, стул. Просто. Тихо.

— Здесь будешь. Завтра тебя проводят куда надо, — говорит он.

— Спасибо, — отвечаю я.

Он молча отдаёт мне свёрток и уходит.

Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной. Сумка всё ещё на плече, в ней — снадобья, которые я несла так долго. Ставлю её на стол, разворачиваю свёрток.

Хлеб, сыр, кусок вяленого мяса, кувшин с молоком с запечатанной крышкой. Я ем жадно, почти не чувствуя вкуса, запиваю молоком. Дышу часто, тяжело.

Потом сажусь на кровать и выдыхаю. Руки дрожат. Всё тело дрожит.

Я в Академии.

Я сделала это.

Но внутри — странная смесь. Облегчение, что я дошла, и одновременно — глухая, ноющая пустота. И одиночество. Ещё более острое, чем в лесу. Я чужая здесь. Я даже себе чужая в этом теле, с этими волосами, с этими тонкими руками. Я чужая в этом мире, где меня только что чуть не убили за преступление, которого я не совершала.

Марьяны Лебедевой больше нет. Есть Мара, дочь Ведующей из леса, которая и привела меня сюда. И она должна жить. Должна забыть ту, другую, и стать этой. Должна забыть Роберта...

Завтра начнётся новая жизнь. Но сегодня — просто спать.

Я падаю на подушку, даже не раздеваясь, и проваливаюсь в темноту.

Роберт

Утро в лазарете встречает меня стерильной тишиной. Ранней, прозрачной, когда даже магические светильники горят вполнакала. Я прихожу первым, разбираю зелья и мази, раскладываю инструменты, бинты, салфетки. Настроение — ровное, спокойное. Вчерашний разговор с Томом оставил странный осадок, но не тяжёлый. Скорее, комфортную мысль о том, что у меня теперь в этом мире есть брат, которого я никогда не знал.

Дверь скрипит, и на пороге появляется Том. Сонный, но улыбающийся. Похоже, с моим появлением его скучные будни знатно расшевелились.

— Ты рано, — замечаю я.

— А ты, я смотрю, уже в деле, — Том садится на массивный стул, потягивается.

Я вспоминаю вчерашний разговор.

— Слушай, а когда я могу познакомиться с братом? С его семьёй?

Том вальяжно откидывается на спинку стула.

— Думаю, сегодня. Они отдыхали, Лиза была совсем без сил. Но сейчас, наверное, уже оклемалась. Я загляну к ним чуть позже.

— Я с тобой, — говорю я.

— Успеешь, — Том смотрит на меня не мигая, — Дин никуда не денется.

Я киваю, возвращаясь к инструментам. Потом вспоминаю:

— А что за шум был ночью? Я проснулся, но не вставал — думал, показалось.

— А, это, — Том махнул рукой, — Прибыла к нам одна гостья. Девушка. Целительница из леса.

— Целительница? — я поднимаю бровь.

— Дочь Ведующей, — Том зевает, — Хотя я никогда не слышал про её детей… Девушка принесла снадобья, говорит, её послала помогать мать. Только вот... — маг мнётся, — Она очень похожа на одну государственную преступницу, Адель. Да так, что наши адепты переполошились, один даже перекинулся в дракона. Хорошо, Дин не спал, успел вмешаться.

— Дин?

— Она, как выяснилось, приняла роды у Лизы в лесу. Спасла её и детей. Дин, естественно, узнал целительницу и защитил. Я, конечно, сразу же просканировал ауру девушки, она не соответствует ауре Адель.

Я перевариваю информацию.

— И где она сейчас?

— В гостевых покоях. Сегодня хотел познакомить её с лазаретом. Надо присмотреться к ней.

— Хм, — я продолжаю наводить порядок на перевязочном столе, — Целительница без магии, в вашем мире... в нашем.

— Да, — Том смотрит на меня с каким-то странным выражением, — И, похоже, руки у неё золотые. Раз смогла принять роды в лесу, без магии, без ничего.

Я молчу.

— Роб, — Том смотрит на дверь, потом на меня, — А что, если она останется? Помогать тебе?

— Помогать? — я кривлю губы, — Ты серьёзно?

— А почему нет? Ты сам говорил, что без ассистента на долгосрочную перспективу не справишься. А она, судя по всему, дело знает.

— Она девушка, — возражаю я.

— И что?

— Ну... — я задумываюсь, — Хирургия — это не женское дело.

Том вскидывает брови в изумлении, но ничего не говорит.

Я продолжаю делать свои дела молча несколько минут, пока в дверях не появляется заспанный адепт с подносом, полным склянок. Он спотыкается о порог, и поднос летит на пол.

Стерильная тишина разгоняется звоном вдребезги разбитого стекла.

Я замираю, глядя на осколки. Том смотрит на адепта с выражением глубочайшего сочувствия.

— Вениам, — говорит он проникновенно, — ты сегодня решил удивить нас новой техникой дезинфекции?

Парень краснеет, начинает что-то лепетать. Я усмехаюсь.

— Иди, — машу рукой, — Возьми веник, никакой магии. В следующий раз сначала смотри под ноги.

Адепт исчезает быстрее, чем я успеваю договорить.

— Талант, — констатирует Том.

— К уничтожению лабораторной посуды, — добавляю я.

Мы оба улыбаемся.

— Если следующий, вошедший в эту дверь, будет столь же талантлив, я решу, что сегодняшний день не задался, — говорю, громко вздыхая.

— Ха-ха, — смеётся Том, — Сейчас повалят пациенты — ты так и так это решишь!

— Надеюсь, у меня ещё есть немного времени. Я не жду раненых с утра, пусть сначала успеют позаниматься учёбой, затем уже друг друга калечат.

— Небось Квазар первым придёт на перевязку, он точен как часы, лишь бы на полигон побыстрее вернуться!

— Не думаю, первой приковыляет девушка с тростью, она уж очень активно мне вчера строила глазки, говорила, что придёт утром, — усмехаюсь я, — Сегодня точно продолжит соблазнять!

— Ты слишком много о себе возомнил! — подкалывает меня Том, — А давай поспорим.

— На что?

— На желание, — Том хитро прищуривается, — Если первым войдёт Квазар — выигрываю я. Если твоя поклонница с тростью — выигрываешь ты.

— А если кто-то другой?

— Тогда спор не засчитывается, и остаёмся при своих.

— Идёт, — я протягиваю руку, — Квазар или девушка. Никаких других вариантов.

Том хлопает по моей ладони.

— Договорились.

Мы замираем, глядя на дверь. Тишина в лазарете становится почти осязаемой.

— Девушка с тростью, — шепчу я, подмигивая Тому.

— Квазар, — парирует Том, сощурив глаза.

Дверь распахивается с такой силой, что ударяется о стену.

На пороге стоит Квазар. Бледный, взъерошенный, тяжело дышит. На руке — свежая повязка, пропитанная кровью.

— Господин Роберт, — выпаливает он, — там на полигоне… заклинание снова дало сбой… меня задело… я думал, не дойду…

— Садись, — командую я, подхватывая его под локоть и усаживая на стул, — Том, помоги с перевязкой.

Том уже у стеллажа, молча подаёт бинты, мазь. На его лице — довольная улыбка.

— Ну что, Роб, — говорит он, пока я разматываю повязку, — я выиграл.

— Квазар вошёл первым, — цежу я сквозь зубы, осматривая рану, — Не спорю.

— Значит, желание за мной.

— Значит, так, — соглашаюсь я, — Что ты хочешь?

— Потом скажу, — Том улыбается ещё шире, — Когда придумаю.

Я хмурюсь, но ничего не отвечаю. Рана неглубокая, но кровит. Я промываю, накладываю мазь, начинаю бинтовать.

В этот момент дверь снова открывается.

Я смотрю вполоборота. На пороге стоит девушка. Миловидная, с аккуратной косой светлых, почти льняных волос. Простое серое платье сидит ладно, подчёркивая лёгкую, изящную фигуру. Через плечо перекинута холщовая сумка, которую она придерживает рукой, словно боится потерять. Она делает шаг в лазарет, оглядывается. Взгляд спокойный, но я замечаю, как она сжимает ручку сумки.

— Мара, — Том приветствует девушку, — Проходи. Это Роберт, наш хирург.

Она кивает. Я продолжаю смотреть на неё из-за плеча и вдруг ловлю себя на мысли, что что-то в выражении её лица кажется мне знакомым. Но я не могу понять, что именно.

— Очень приятно, — говорю я, затягивая последний узел на повязке Квазара, — Том говорит, вы приняли роды в лесу?

— Да, — отвечает она, голос спокойный, ровный, — Дин с Лизой нуждались в помощи.

— Без магии, — уточняю я.

— Без магии, — подтверждает она.

Я отпускаю Квазара, вытираю руки и поворачиваюсь к ней.

Мара

Я просыпаюсь оттого, что кто-то тихо скребётся за дверью. Мгновенно открываю глаза, сердце колотится где-то в горле. Вокруг — каменные стены, высокий потолок, узкое окно, в которое бьёт утренний свет. Чужая комната. Чужая жизнь.

Воспоминания накатывают тяжёлой волной. Я машинально растираю плечо — мышцы ещё саднят, словно я не спала, а разгружала вагоны. Это тело всё ещё чужое. Иногда я поворачиваюсь слишком резко, не рассчитав его лёгкость и длину, и натыкаюсь бедром на мебель. А когда вижу в зеркале блондинку, до сих пор вздрагиваю, не сразу понимая, что это я. Старуха на берегу, лес, погоня, роды в лесу, ворота Академии, крики «Адель!», дракон, Дин, Том, койка в гостевых покоях. И сон без сновидений. Я будто прихожу в себя.

За дверью снова скребутся. Я приподнимаюсь на локтях, и тело отзывается тупой болью в мышцах. Всё болит — спина, плечи, ноги.

— Войдите, — мой голос уже не кажется мне чужим.

Дверь приоткрывается, и в щель просовывается голова девушки в сером платье. Лицо молодое, круглое, глаза настороженные.

— Леди Мара? — шепчет она, — Вам завтрак принесли. Господин Том велел передать.

Она проскальзывает в комнату, ставит на стол поднос, кладёт рядом свёрток ткани и тут же отступает к двери, будто боится, что я на неё наброшусь.

— Спасибо, — говорю я.

Девушка кивает и исчезает за дверью, оставляя меня наедине с подносом и тишиной.

Я медленно сажусь, свешиваю ноги с кровати. Ступни касаются прохладного каменного пола. Встаю, подхожу к маленькому мутноватому зеркалу на стене. Смотрю. Из отражения на меня глядит девушка с огромными серыми глазами и точёными скулами. Та самая, чьё лицо я увидела, и она больше не пугает меня.

— Здравствуй, — шепчу я своему отражению, — Начинаем новую жизнь вместе.

Зеркало молчит. Я усмехаюсь собственному сумасшествию и возвращаюсь к столу.

На подносе — хлеб, сыр, мёд в маленькой плошке и кружка тёплого молока. Я ем медленно, чувствуя, как силы возвращаются в тело. Вкус непривычный — хлеб плотнее, чем дома, мёд пахнет травами. Но это еда, и я благодарна за неё.

Записка лежит рядом с подносом, аккуратно сложенный листок с сургучной печатью. Я разворачиваю. На пустом листе красивым почерком сами по себе выводятся буквы и складываются в слова: «Мара, жду тебя в лазарете после завтрака. Приходи. Т.»

Сердце замирает. Я перечитываю дважды, потом ещё раз. Лазарет. Значит, туда, где лечат. Туда, где я могу быть полезна.

Я быстро заканчиваю завтрак, переодеваюсь в серое платье, которое вместе с подносом принесла мне девушка. Мой плащ висит на спинке стула, сапоги стоят у двери. Всё чистое, кто-то позаботился. Я проверяю сумку со снадобьями — мешочки на месте, туго завязанные, аккуратно уложенные.

— Всё, что у меня есть, — говорю я себе и вешаю сумку на плечо.

В коридоре меня ждёт девушка в таком же сером платье — та же, что приносила завтрак. Она переминается с ноги на ногу, поглядывая по сторонам.

— Леди Мара, господин Том просил проводить вас, — говорит она, — Я отведу.

— Спасибо, — киваю я, — Как тебя зовут?

— Элла, — она чуть улыбается, и в её глазах пропадает настороженность. — Пойдёмте.

Мы идём по длинным коридорам. Пол под ногами каменный, кое-где прикрытый деревом. Сводчатые потолки уходят высоко вверх, и в утреннем свете, льющемся из узких окон, кажется, что я иду по древнему храму. Стены украшены витражами, росписями, канделябрами с потухшими магическими шарами. Всё здесь дышит историей, магией, чем-то неуловимо чужим.

Элла идёт чуть впереди, иногда оборачивается, словно проверяя, не отстала ли я. Мы проходим мимо адептов в тёмных мантиях — они расступаются, провожают меня взглядами. Кто-то шепчет «Адель», кто-то «дочь Ведующей». Я не оборачиваюсь.

— Не обращайте внимания, — тихо говорит Элла. — Они просто вас не знают. Но Адель здесь знали очень хорошо…

— Я и не обращаю, — отвечаю я, и это почти правда.

Мы сворачиваем в боковой коридор, здесь светлее. В конце — массивная дверь из тёмного дерева. Элла останавливается.

— Лазарет, — говорит она. — Господин Том внутри. Я вас оставлю.

— Спасибо, Элла, — говорю я.

Девушка кивает и уходит, оставляя меня одну перед дверью.

Я стою, смотрю на тёмное дерево, на тяжёлую ручку, на едва заметную щель, из которой пробивается свет. За дверью слышны голоса. Том, и ещё один. Мужской. Низкий, чуть хрипловатый, болезненно знакомый.

Сердце замирает. У меня явно слуховые галлюцинации от всех событий, которые навалились на меня в последние дни.

Я стою перед дверью, сжимая ручку сумки. Глубокий вдох. Лазарет встречает меня запахами трав и какой-то странной, чужой чистотой. Не больничной, к которой я привыкла, а другой — с примесью магии, которая висит в воздухе, как электричество перед грозой.

Я Мара. Я дочь Ведующей. Я пришла сюда помогать.

Толкаю дверь.

Первый удар — запах. Спектр — лекарства, травы, спирт, кровь, и что-то ещё, неуловимое, родное.

Второй удар — он. Живой.

Стоит у стола, спиной ко мне. Светлые платиновые волосы. Широкие плечи, чуть сутулые — привычка хирурга подолгу стоять над столом. Руки. Те самые, мощные с выступающими венами под кожей. Руки, которые я представляла, когда училась накладывать швы. Уверенные, крепкие, спокойные. Живые.

Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Неужели галлюцинация? В ушах шумит, в горле пересыхает. Я сжимаю ручку сумки так, что костяшки белеют.

Рядом с ним Том — тот, кто встретил меня ночью у ворот. На стуле перед ними — парень с перевязанной рукой. Бледный, но весёлый. Роберт заканчивает перевязку, движения быстрые, точные. Я смотрела на эти движения сотни раз — в операционной, на лекциях, в записях, которые пересматривала по ночам.

— Мара, — Том обращается ко мне, — Проходи. Это Роберт, наш хирург.

Он оборачивается.

Серые глаза, которые я помню до миллиметра. Тот самый разрез губ, тот самый подбородок. Смотрит на меня с лёгким любопытством. Ни тени узнавания.

Конечно. Для него Марьяна Лебедева осталась там, в Петербурге. Живая, наверное. Студентка, которая слишком громко дышала в его кабинете и приносила конспекты, которые он даже не открывал. А потом интерн, на которую он даже смотреть не хотел, отмахиваясь проектами, к которым не имел ни малейшего интереса.

Я делаю глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях. Роберт жив!

— Очень приятно, — говорит он, отходя от стола, — Том рассказывал, вы приняли роды в лесу?

— Да, — мой голос звучит ровно, спокойно, — Дин с Лизой нуждались в помощи.

— Без магии, — уточняет он.

— Без магии, — подтверждаю я.

Роберт смотрит на меня. Что-то мелькает в его глазах — удивление? Интерес? — но он быстро отводит взгляд. У меня есть секунды привести своё распрыгавшееся в груди сердце в порядок. Вдох-выдох. Нельзя показать волнение.

Том откашливается.

— Роб, — говорит он, — помнишь наш спор?

— Помню, — Роберт поворачивается к нему. В таком знакомом голосе звучит сомнение или предчувствие неприятностей?

— Я выиграл, — Том улыбается, — Квазар вошёл первым.

— И что ты хочешь? — в голосе Роберта растёт настороженность.

— Она, — Том кивает на меня, — Пусть остаётся. В лазарете. Твоим ассистентом.

Я смотрю на Тома, потом на Роберта. Моё сердце снова начинает колотиться.

Роберт хмурится.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — Том вальяжно прислоняется к стене, — Ты сам говорил, что без помощника не справишься.

— Она девушка, — возражает Роберт.

Я чувствую, как волнение и трепет от встречи с живым Робертом сменяются негодованием, внутри всё закипает. Те же слова. Те же интонации. Сколько раз я их слышала в той, прошлой жизни.

— И что? — Том поднимает бровь.

— Хирургия — это не женское дело, — говорит Роберт, и каждое слово падает на меня, как удар.

Я смотрю на него. На его лицо. На то, как он стоит в любимой позе, скрестив сильные руки на груди, уверенный в своей правоте. Бесит!

Этот спор, это его упрямство — я знаю их наизусть. В прошлой жизни они ранили меня. Здесь — должны стать моей бронёй.

— А роды в лесу без магии, без инструментов, без ничего — это, по-вашему, легко? — мой голос неожиданно звучит спокойнее, чем я себя чувствую.

Он поворачивается ко мне. Смотрит в упор.

— Я здесь не для того, чтобы кому-то что-то доказывать, — холодно продолжаю я, не отводя взгляда, — Я пришла помогать. Если вы считаете, что я не справлюсь — скажите сразу. Но не прикрывайтесь тем, что я девушка.

Он открывает рот, но я не даю ему договорить.

— И вообще, — я чувствую, как внутри поднимается волна злости — старая, выношенная, которую я копила годами, — Вы бы видели себя со стороны, — мой голос неожиданно пронизывают стальные нотки, — Стоите тут, самоуверенно рассуждаете о женской слабости, а сами без ассистента справиться не можете. Иронично, не правда ли?

Я вижу, как сжимаются челюсти Роберта.

— Я справляюсь, — цедит он сквозь зубы.

— Справляетесь? — я оглядываю лазарет, — А почему тогда Том так переживает, что вы один? — добавляю надменности в тон, просто потому что могу.

Том, наблюдающий за нами с явным удовольствием, наконец, вмешивается.

— Мара, — говорит он мягко, — Роб — действительно хороший хирург. Но работы много, а магия уходит. Нам нужны помощники.

Я смотрю на Тома. В его глазах — искренность. Потом перевожу взгляд на Роберта.

— Я принципиально не собираюсь работать с тем, кто будет каждые пять минут напоминать, что я не того пола, — говорю я, упирая руки в бока и поднимая бровь.

Роберт смотрит на меня. В его глазах — досада, негодование, что-то ещё, что я не могу разобрать.

— Мара, ты нужна. Пожалуйста, останься, — ещё раз мягко просит Том, — А ты Роб, уйми уже свою гордость и войди в наше положение. И в конце концов, — чуть строже договаривает он, — Спор есть спор!

Роберт проводит рукой по волосам. Затем усмехается. Я не подаю вида, что меня хоть как-то волнует его решение.

— Ваш новый начальник, Роберт. Назло вам, — резко протягивает мне руку.

Я усмехаюсь в ответ, практически зеркаля Роберта.

— Ваша новая ассистентка, Мара. Назло вам!

Впервые за всё утро чувствую, как внутри отпускает что-то зажатое.

— Посмотрим, кто из нас первый сдастся, — я пожимаю его руку.

— Посмотрим, — отвечает он.

Мы глядим друг на друга. Наши ладони всё ещё сцеплены. Том переводит взгляд с одного на другого и улыбается.

— Ну вот и познакомились. А теперь, Роб, покажи нашей новой помощнице, где что лежит.

Роберт отпускает мою руку, отворачивается. Я вытираю взмокшую ладонь о платье.

— Это инструменты, — говорит он, подходя к стеллажу. — Иглы, скальпели, зажимы. Собираем их здесь перед каждой операцией.

Я подхожу ближе. Смотрю на металл, который он перебирает. В моём мире скальпель и зажимы были другими. Но принцип тот же.

— Здесь — бинты, здесь — мази, — продолжает он, — Том покажет, какие для чего.

— Я принесла с собой кое-что, — я ставлю сумку на стол. — Снадобья Ведующей. Кровоостанавливающие, противовоспалительные, от боли.

— Покажете потом. Сначала разберёмся с тем, что есть, — сухо бросает Роберт.

— Хорошо, — киваю я.

Он смотрит на меня. Взгляд цепкий, профессиональный. Я помню этот взгляд — так он оценивал пациентов в операционной.

— Приём начнётся через пять минут, — говорит он, — Успеете осмотреться?

— Успею, — отвечаю я.

Он кивает и отворачивается. Я смотрю на его спину, на руки, на знакомый до боли разворот плеч.

Назло вам, Роберт Сергеевич.

Я повторяю это про себя, и слова вдруг начинают обретать новый смысл.

Раньше я приходила к нему снова и снова, потому что надеялась: может быть, в этот раз он посмотрит на меня иначе. Может быть, заметит. Может быть, поймёт, что я сто́ю чего-то большего, чем его дежурное «хирургия не для женщин».

Я ждала. Надеялась. Сгорала от каждого его взгляда, который проходил сквозь меня, как сквозь пустое место.

А теперь?

Он не узнал меня. Стоит в двух шагах — и не видит. Смотрит всё также, как на пустое место. И снова это «хирургия не для женщин». Господи, как же это бесит! Даже в другом мире, даже в другом теле я слышу от него эти слова. И вместе с этой злостью, обжигающей, будто спирт на рану, приходит неожиданное освобождение. Словно лопается нарыв, который зрел годами.

Он мне больше не нужен.

Ни как мужчина. Ни как учитель. Ни как тот, чьё внимание я пыталась заслужить годами.

Он просто коллега. Просто хирург, с которым мне предстоит работать. И если когда-нибудь он посмотрит на меня с уважением — это будет уважение к моим навыкам.

Только к навыкам. И этого будет достаточно. Должно быть достаточно.

Я делаю глубокий вдох. В груди всё ещё ноет что-то старое, въевшееся, но я знаю — оно заживёт. Всё заживает. Даже это.

— Вы идёте? — он оборачивается, в голосе появляется нетерпение.

— Иду, — отвечаю я и делаю шаг.

Роберт

После того как девушка — Мара — согласилась остаться, в воздухе повисла странная тишина. Том с довольным видом ретировался, сославшись на дела в хранилище, и я остался с новой помощницей наедине.

Лазарет Академии выглядел непривычно. Белые мраморные стены отражали свет магических светильников, создавая ощущение чистоты и стерильности. Не той, к которой я привык в операционных с их кафелем и дезсредствами, а другой — какой-то древней, почти священной. Пол был выложен светлым камнем, кое-где прикрытым тёмными дорожками, чтобы шаги не звенели так гулко.

Воздух здесь пах иначе. Не хлоркой или перекисью, а спиртовыми настойками трав — горьковатыми, терпкими, с нотками мяты, полыни и чего-то ещё, неуловимого. Этот запах въелся в мрамор, в деревянные стеллажи, в тканевые салфетки. Он был чужим, но почему-то не раздражал. Даже наоборот — успокаивал.

Инструменты хранились в дубовых шкафах с резными дверцами. Я открыл один из них — внутри, на бархатных подушечках, лежали скальпели, зажимы, иглы. Металл был тёмным, с едва заметной гравировкой, будто каждый инструмент выковали вручную. Тяжёлые, непривычные, но остротой они не уступали тем, к которым я привык.

— Здесь всё иначе, — сказал я вслух, не оборачиваясь к Маре, — Но работать можно.

Она ничего не ответила. Я услышал, как звякнула склянка, которую она переставила с места на место.

Она стояла рядом, перебирая склянки с мазями. Движения спокойные, уверенные. Слишком уверенные для лесной целительницы.

— Вы когда-нибудь работали с такими инструментами? — спросил я, кивая на хирургический набор.

— Нет, я работала с другими, — ответила она, не оборачиваясь. — Но принцип тот же.

— Какой же?

— Острые предметы режут, тупые — раздвигают. Нитки сшивают. Всё остальное — техника.

Я усмехнулся. В этом она была права. Беленькое с беленьким, красненькое с красненьким — вот и вся хирургия, как говорил мой научный руководитель в своё время.

Первый пациент не заставил себя ждать. Парень с ожогом на плече — я его уже перевязывал. Рана воспалилась, магия не помогала.

— Придётся чистить, — говорю я, указывая на инструменты, — Будете ассистировать. Дайте пациенту обезболивающее зелье.

— Хорошо, — беспристрастно отвечает Мара.

Она подходит к столу, и я замечаю, как её пальцы пробегаются над предметами, выбирая нужные. Затем она берёт правильное зелье из стеллажа и без лишних разговоров даёт его парню.

— Скальпель, — протягиваю я руку.

Она подаёт. Точно, без задержки.

Я начинаю иссекать омертвевшие ткани. Парень, под действием дурманящего зелья, лежит неподвижно, только дыхание чуть участилось.

— Зажим, — командую я.

Мара подаёт.

— Кровь, — замечаю я через минуту, когда из раны побежала струйка посильнее.

Она уже держит пропитанную кровоостанавливающим зельем салфетку. Прижимает точно к нужному месту.

— Если бы вы ещё и кофе варили, я бы решил, что умер и попал в рай, — неловко пытаюсь иронизировать, чтобы снизить градус серьёзности.

Смотрю на Мару. Она не смотрит на меня в ответ, даже головы не поднимает. Всё внимание — ране.

— Промыть, — говорю я.

Девушка шустро наливает отвар из склянки, не пролив ни капли. Я пришиваю дренаж в виде резиновой трубочки. Руки Мары двигаются в такт, без напряжения и суеты подавая то, что нужно.

Она двигается так, будто мы работаем вместе не первый год. Ни одного лишнего вопроса, ни одного неверного движения. Я даже забываю, что она — «лесная целительница». В эти минуты она просто... ассистент. Почти идеальный ассистент.

В какой-то момент я ловлю себя на мысли, что это напоминает… что-то. Но что? В моей операционной никогда не было ассистента, который работал бы так. Ни в той жизни, ни в этой.

— Вы где учились? — спрашиваю, затягивая последний узел и накладывая повязку.

— Я уже говорила, — отвечает Мара, убирая инструменты, — Матушка научила меня всему.

— Она в прошлой жизни была хирургом?

— Не знаю. Она не рассказывала о прошлом, — сухо отвечает она, — Вот, возьмите мазь от воспаления, она вытянет гной, — девушка протягивает мне баночку с притёртой крышкой.

Я хочу порасспрашивать Мару ещё, но она уже отошла к чану, мыть руки. Я смотрю ей в спину, пробегаю взглядом по её точёной фигурке, наблюдаю как она двигается. Плавно, экономно, без лишних движений. Так двигаются хирурги, которые провели за столом немало часов.

Странно, — подумал я. Очень странно.

Ветер из открытого окна доносит от неё слабый аромат — травы, мёд, лёгкий, едва уловимый запах лесной земляники. Знакомый. До боли знакомый. Он царапает что-то в подсознании, но я закрываю глаза на секунду и не могу вспомнить.

Следующие полчаса мы проводим в гробовой тишине.

Неловкое молчание прерывает новый пациент — молодая девушка с рассечённой ногой, неудачное падение на полигоне. Рана глубокая, но чистая. Я решаю зашивать, а Мара снова ассистирует.

Она ловко держит края раны зажимами, пока я накладываю швы, не чета Тому. Ощущаю её пальцы совсем рядом с моими. Тёплые, уверенные, даже слишком для столь хрупкой девицы. Такой близкий контакт между двумя малознакомыми людьми возможен только в операционной.

Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Незнакомое, странное. Животное, почти. Но быстро отогнал это ощущение.

«Не хватало ещё…» — мысленно одёргиваю я себя.

— Готово, — говорю я, заканчивая шить, — Можете сами положить повязку.

Она кивает и делает. Я смотрю на её руки. Длинные, тонкие, аккуратные пальцы.

— Вы умеете вязать узлы? — спрашиваю я, чтобы отвлечься.

— Умею, — она не поднимает глаз, — Ведующая научила.

— Хирургические?

Она замирает на секунду. Потом продолжает перевязку.

— Всякие, — отвечает она спокойно, — В лесу разное нужно.

Я не стал уточнять. Но что-то в её руках, в движениях, в том, как она затягивает бинт, кажется мне знакомым. Не могу отделаться от этого.

Пациентка уходит, мы снова остаёмся наедине. Я раскладываю инструменты, Мара протирает стол. Тишина почти полная, только шуршание ткани и звон металла.

— Вы всегда такая молчаливая? — я останавливаюсь и смотрю прямо на девушку.

— А вы не привыкли к женщинам, которые молчат? — с ироничной интонацией отвечает она вопросом на вопрос, не поднимая на меня взгляд.

— Вы жили с Ведующей? Она учила вас всему с самого детства? — я продолжаю приставать с вопросами, отворачиваясь к стеллажу.

Почему-то очень хочется её разговорить.

— Да, — отвечает она, — ...Не помню детства. Я была маленькой.

Я вновь поворачиваюсь к Маре. Она стоит у стола, сжимая тряпку. Её лицо спокойное, но я замечаю, как напряглись её плечи. Наверно я её достал.

— Вы не похожи на девушку из леса, — не унимаюсь.

— А на кого я похожа? — она, наконец, поднимает на меня глаза. Серые, огромные, с пушистыми ресницами.

Я смотрю в них и не могу отвести взгляд. Что-то в этих...красивых...глазах. Во взгляде. Болезненно знакомое.

— Не знаю, — заключаю я, — Но вы уверены в себе. Слишком уверены для человека, который не работал в лазарете.

— Может, я просто не боюсь, — она усмехается, — Или умею делать вид.

— И то и другое — редкое качество.

— Для девушки? — в её голосе снова стальные нотки.

— Для молодого человека, — отвечаю я, — Любого пола.

Она смотрит на меня. Долго. В её глазах вдруг мелькнуло что-то — удивление? Сомнение? — но она отводит взгляд.

— Спасибо, — говорит Мара тихо.

— За что?

— За то, что не сказали «для женщины».

Я усмехаюсь. А она язва.

— Вы уже достаточно меня отчитали за это.

— Вы заслужили, — она улыбается, и впервые за всё утро я вижу в её лице что-то живое, почти весёлое.

Я чувствую, как внутри снова поднимается то животное ощущение. Желание подойти ближе, коснуться, вдохнуть запах…

«Твою ж мать», — мысленно ругаюсь.

Соберись. Она ассистентка. Просто девушка. В конце концов, ты её вообще первый день знаешь.

Я отворачиваюсь к столу, делая вид, что проверяю чистые инструменты.

— Сегодня должно быть ещё двое пациентов, — бросаю я через плечо, — Успеем до обеда, если никто не покалечится.

— Хорошо, — отстранённо отвечает Мара.

Я совершенно не понимаю эту девушку.

— Вы устали, — говорю я, замечая, как она трёт переносицу, — Присядьте. Воды выпейте, — я показываю на свой рабочий стол и кувшин с кружкой.

Она смотрит на меня с подозрением, но садится. Молча берёт кружку и наливает воду.

Мара

Я вытирала стол и чувствовала, как он смотрит на меня. Тот самый взгляд — цепкий, профессиональный. Но сегодня в нём было что-то ещё. Что-то, от чего у меня внутри всё сжималось.

«Не смотри», — приказала я себе.

Не обращай внимания. Он просто оценивает. Проверяет, на что ты способна.

Но когда он спросил, где училась, я едва не сорвалась. Не сказать, не выдать, не посмотреть на него так, чтобы он понял.

Я смотрела в его глаза — глубокие, серые, с тёмной окантовкой, те самые, которые снились мне каждую ночь — и чувствовала, как внутри поднимается что-то давно забытое. Надежда. Желание. Глупая, бессмысленная надежда, что он увидит.

«Не нужен он тебе», — напомнила я себе. Ты сама решила. Новая жизнь. Без оглядки.

Он отвернулся первым. Я выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание.

— Сегодня должно быть ещё двое пациентов, — сказал он, — Успеем до обеда, если никто не покалечится.

— Хорошо, — ответила я максимально сухо.

Соберись, Мара. Ты не для этого здесь.

Следующие два часа пролетели как в тумане. Ещё один пациент с ожогом, потом молодой маг с рассечённой бровью — неудачно сработавшее защитное заклинание. Я ассистировала, подавала инструменты, обрабатывала края раны. Роберт работал быстро, чётко, как и всегда. Я смотрела на его руки и вспоминала былое.

Зажим. Скальпель. Нить. Иглодержатель.

В моём мире я знала всё наизусть. Но никогда не стояла рядом с ним, только с другими. Только представляла его в главных ролях в моей жизни. Только смотрела издалека…

А теперь я здесь. Рядом. И он даже не знает. И, конечно, не вспоминает Марьяну Лебедеву…

Когда последний пациент ушёл, я принялась наводить порядок. Роберт раскладывал инструменты по стерильным салфеткам. Мы работали молча, и это молчание было другим, чем утром. Не враждебным. Каким-то… тягучим.

— Мара, — он подал голос, и я вздрогнула.

— Да?

— Вы сегодня отлично справились.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было снисходительности. Только… что-то тёплое. Непривычно.

— Спасибо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Если вы не против, оставайтесь. Постоянно.

— Я не против, — ответила я.

— Хорошо, — он кивнул и отвернулся.

Я смотрела на его широкие плечи, как тугие мускулы перекатываются под обтягивающей рубашкой, платиновые волосы, которые он постоянно откидывал со лба.

«Он не нужен тебе», — повторяла я мысленно.

Он просто коллега. Просто хирург.

В дверь постучали, и в лазарет заглянул Том.

— Не помешал? — спросил он, переводя взгляд с меня на Роберта.

— Нет, — ответил Роберт, — Мы как раз закончили.

— Отлично, — Том вошёл, потирая руки, — Тогда у меня к тебе дело, Роб.

— Какое?

— Твой брат, Дин, хочет познакомиться с тобой. Лиза тоже. Я сказал, что зайду с тобой после обеда.

Я почувствовала, как сердце сжалось. Дин. Его семья. Что происходит? Какой брат? Я не понимаю! Я была в шоке, но виду не подала.

Обдумаю это позже и аккуратно расспрошу самого Роберта.

— Хорошо, — Роберт кивнул, — Я готов.

— Мара, — Том повернулся ко мне, — Ты пока можешь отдохнуть. Вечером разберём твои снадобья детально.

— Спасибо, — сказала я.

Я вышла из лазарета, но в коридоре остановилась. Прислонилась к холодной каменной стене, закрыла глаза. Сердце всё ещё колотилось где-то у горла.

У тебя — новая жизнь. Ты построишь её сама, в новом мире.

Я открыла глаза, оттолкнулась от стены и пошла прочь, стараясь не думать о том, что оставляю за спиной.

*

Я почти дошла до своей комнаты, изо всех сил стараясь не потеряться в академических коридорах.

— Леди Мара! — вдруг слышу знакомый голос.

Оборачиваюсь. Элла — та самая девушка, что провожала меня утром, — бежит ко мне, чуть запыхавшись. На ней то же серое платье, но передник почему-то мокрый.

— Вы уже пообедали? — спрашивает она, останавливаясь рядом.

— Нет, — отвечаю я честно, — Я только что из лазарета.

— Тогда пойдёмте! — она улыбается, — Я как раз собиралась. Трапезный зал отсюда недалеко.

Я колеблюсь секунду. С одной стороны, хочется побыть одной, переварить утро. С другой — я ничего не знаю об этом мире, об Академии, надо бы начинать общаться с местными жителями. Элла кажется доброжелательной. И голод даёт о себе знать.

— Хорошо, — говорю я, — Спасибо.

Мы идём по длинному коридору, потом сворачиваем налево. Элла болтает без умолку, и я слушаю, запоминаю.

— Это крыло только для гостей и преподавателей, — объясняет она, показывая на витражи, — Адепты живут в другом корпусе, ближе к полигону. Там шумно, но весело. А вы, наверное, привыкли к тишине?

— Да, — отвечаю я уклончиво, — В лесу тихо.

— Должно быть, страшно одной, — она смотрит на меня с сочувствием. — Без магии, без защиты…

— Ведующая научила меня обходиться без магии, — говорю я, — Травы, зелья, острый нож — иногда этого достаточно.

Элла кивает, но я вижу, что она не совсем понимает. Для них, магов, жизнь без волшебства — как без воздуха.

Мы входим в трапезный зал. Он огромный — высокие сводчатые потолки, длинные деревянные столы, скамьи. Адепты сидят группами, галдят, смеются. Кто-то ест, кто-то спорит, кто-то дремлет прямо над тарелкой. В воздухе висят ароматы жареного мяса, свежего хлеба, травяного чая.

— Садитесь здесь, — Элла указывает на свободное место в углу, — Я сейчас принесу еду.

Я сажусь. Оглядываюсь. Замечаю, что несколько адептов поглядывают в мою сторону, шепчутся. Одна девушка с кудрявыми тёмными волосами смотрит прямо на меня, и в её глазах — страх. Или ненависть? Я отвожу взгляд.

Элла возвращается с двумя подносами. Ставит передо мной тарелку с мясом, овощами, кусок хлеба и кружку травяного взвара.

— Спасибо, — говорю я.

— Ешьте, — она садится напротив, — Вы сегодня много работали. Вы помогали с операцией?

— Да, — я откусываю хлеб, — Роберт хороший хирург.

— Роберт… — Элла усмехается, — Мы его побаиваемся. Он строгий. Но говорят, он спас Квазару руку и жизнь, когда магия отказала. И вообще… — она понижает голос, — ещё говорят, он из другого мира.

Я не подаю виду, хотя внутри всё переворачивается.

— Из другого мира? — переспрашиваю я максимально равнодушным тоном.

— Да, — Элла кивает, — А в нашем мире у него есть брат Дин, поэтому он переместился. Том Грей думал, может даже из-за Роберта магия стала уходить, но я не верю. Он хороший, уже спас стольких…

Я молчу. Жую мясо, хотя почти не чувствую вкуса. Голова идёт кругом. Не может быть, чтобы Роберт всё это время знал про другой мир.

— А кто такой Безликий? — спрашиваю я осторожно, вспомнив слова Ведующей, — Я слышала это имя.

Элла вздрагивает. Оглядывается по сторонам, потом наклоняется ближе.

— Не надо громко об этом, — шепчет она, — Адепты боятся и вас, и его. Говорят, это древний дух, который пожирает магию миров. Он был заточён давно, но теперь он вернулся… — она мнётся, — И никто не знает, как его уничтожить, хоть попытки и были не так давно. Женщина очень похожая на вас впустила Безликого в своё тело и Академия чуть не погибла из-за неё. Мы думали всё закончилось, но вот образовался разлом.

— Разлом?

— Да, там, в лесу. Магия уходит через него к Безликому. Если ничего не сделать, наш мир погибнет. Мы не выживем без магии, она у нас в крови, — в её голосе слышится страх, — Ректор с женой сейчас в столице, служит императору. И он не вернётся, чтобы нас защитить, слишком высоки риски… Нужно найти способ закрыть разлом, но пока никто не знает как.

Я допиваю взвар. Ставлю кружку.

— Вы верите в судьбу? — спрашиваю я вдруг.

Элла смотрит на меня удивлённо.

— Наверное, — говорит она, — А вы?

— Не знаю, — отвечаю я, — Но иногда кажется, что всё происходит не случайно.

Мы сидим молча. Я смотрю на адептов, на их лица, на их страхи. Они понимают, что скоро всё может измениться.

— Спасибо за обед, — говорю я, поднимаясь, — Мне пора.

— Вы в лазарет? — Элла тоже встаёт.

— Да. Нужно разобрать снадобья.

— Тогда удачи, — она улыбается, — Если что — я в крыле для адептов, это по другому коридору, напротив преподавательского, в самой последней комнате.

Я киваю и выхожу. В коридоре останавливаюсь, прислоняюсь к стене.

Разлом, — думаю я, — Безликий. Магия уходит… А что если разлом действительно образовался из-за нашего перемещения в этот мир? Пока слишком сложно уложить это всё в голове.

Я иду обратно в лазарет.

Коридоры Академии пусты — в час после обеда все разошлись. Мои шаги гулко отдаются от каменных стен, но я стараюсь ступать тише. Не хочу, чтобы Роберт слышал меня издалека.

Подхожу к двери. Она приоткрыта — ровно настолько, чтобы сквозь щель пробивался свет и доносились голоса.

Голоса.

Роберт и Том.

Я замираю, сама не зная почему. Наверное, надо войти. Или хотя бы обозначить себя. Но что-то держит меня на месте.

— …ты уверен, что хочешь это рассказывать? — голос Тома звучит мягко, почти отечески, — Мне-то ты можешь, но не легче ли просто…

— Дину нужно это знать, — голос Роберта глухой, усталый, — Я однажды рискнул жизнью Лизы.

Том молчит. Я не дышу.

— Ты знаешь, откуда я на самом деле, — Роберт говорит медленно, словно вытаскивает слова из глубины, — Я родился здесь. В Интеррии. Но вырос в другом мире, без магии. И выжил благодаря хризопразу.

— Кристаллу жизни, — уточняет Том.

— Да. Он был со мной с детства. Я не знал, что это такое, но он давал мне силу и видения. Линии вероятности, — Роберт делает паузу, — И однажды я увидел её. Девушку. Лизу. Увидел, что она попадёт в этот мир. И что хризопраз должен быть с ней, в ней, чтобы перемещение состоялось.

— Тогда ты решил зашить камень в неё? — голос Тома звучит странно.

— Я сделал операцию. В моём мире, в больнице. Она лежала на столе, под наркозом, её нужно было вылечить, и я… я просто взял и вшил в конце операции хризопраз ей под кожу. Потому что знал: так нужно. Сама судьба привела её ко мне, — в голосе Роберта появляется горечь, — И я использовал её. Рискнул чужой жизнью, чтобы однажды самому вернуться домой. Не спрашивая разрешения, я изменил судьбу Лизы.

Тишина. Я сжимаю ручку сумки так, что костяшки белеют.

Он сам это сделал. Он знал. Всё знал. Меня накрывает волной ледяного шока.

— А Марьяна? — спрашивает Том. — Та девушка, о которой ты говорил, которая была с тобой в том мире в момент перемещения?

Роберт долго молчит. Я слышу, как он тяжело вздыхает.

— Она появилась случайно. Не в моих расчётах. Не в линиях вероятности. Просто не вовремя пришла в мой кабинет с дурацким вопросом, — его голос становится тише, — А потом пришёл тот псих с ружьём. Я оттолкнул её, в надежде что спасу. А вместо этого… вместо этого воронка забрала меня полуживого. А она осталась там. Я не знаю, жива ли она. Может, умерла от потери крови. Может, живёт себе в Петербурге, оперирует, и даже не вспоминает того идиота, который её игнорировал и отмахивался.

Я стою за дверью, не в силах двинуться. Внутри всё дрожит. Глаза щиплет.

Он не знает. И никогда не узнает.

Я отступаю от двери. Прислоняюсь к холодной стене, закрываю глаза. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно во всём коридоре.

Я делаю глубокий вдох. Потом ещё один.

— Войдёшь? — раздаётся из-за двери голос Роберта.

Я вздрагиваю. Заметил. Моё лицо начинает гореть от смущения.

Толкаю дверь и вхожу. Роберт сидит за столом, Том стоит у окна. Оба смотрят на меня. На лицах — ни тени смущения.

— Я… я не хотела подслушивать, — говорю я, — Дверь была открыта… Прошу прощения…

— Я знаю, — Роберт смотрит на меня в упор, — Я хотел, чтобы ты тоже узнала.

— Зачем?

— Чтобы ты понимала, с кем работаешь, — он усмехается, — Я не герой. Я использовал людей, чтобы вернуться домой. И я до сих пор не знаю, жива ли одна хорошая девушка. Всё из-за меня…

Я смотрю на него. На его руки, на его лицо. На то, как он сжимает край стола.

— Она умерла, — говорю я.

Роберт замирает. Его лицо бледнеет.

— Что?

— Марьяна Лебедева умерла, — повторяю я. Голос звучит ровно, хотя внутри всё сжимается.

— Откуда… откуда ты знаешь её имя? — он смотрит на меня с недоумением и подозрением.

— Ты только что называл его, — я не моргаю, — Я была за дверью.

Я чуть не прокололась на эмоциях. Роберт молчит. Он явно не помнит, произносил ли моё имя вслух.

— Как она умерла? — голос его звучит глухо.

— Не знаю, — я опускаю взгляд, — Я просто чувствую. Такая девушка не стала бы жить дальше без… — я замолкаю, — Неважно.

Том переводит взгляд с меня на Роберта, но ничего не говорит.

— Странная ты, Мара, — наконец произносит Роберт, — Слишком много знаешь для лесной целительницы. Слишком много загадок…

— Я просто слушаю и чувствую этот мир, — отвечаю я первое, что приходит в голову, — Это всё, что умею.

Он усмехается, но не зло. Устало.

— Ладно. Том, ты говорил, Дин ждёт?

— Да, — Том кивает, видимо, радуясь смене темы, — Пойдём, я провожу.

Роберт поднимается из-за стола, одёргивает рубашку. На секунду задерживает взгляд на мне.

— Присмотрите за лазаретом, Мара. Я ненадолго.

— Хорошо, — отвечаю я.

Они выходят. Дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

Стою у стеллажа, разглядывая склянки. В голове гудит. Мысли разбегаются, как испуганные птицы.

Он знал. Он всё знал про другой мир. Про хризопраз. Про Лизу. Он спланировал это. Практически преступление…

Я ставлю стеклянный сосуд на полку, но рука дрожит, и стекло звенит, ударяясь о соседнее.

— Твою ж мать, — шепчу я одними губами.

Роберт — не просто хирург из моего мира. Он из этого мира. Из магического. У него есть сила. Он видел линии вероятности. Он всегда был близок к этому миру духовно… Он тут не просто так… Он как Том? Как Дин? Как все они?

А я? Кто я в этом мире?

Я сажусь на стул, который недавно занимал Роберт. Он ещё тёплый. От него пахнет травами и смолой. Я закрываю глаза.

Он использовал Лизу. Хладнокровно рискнул её жизнью, чтобы попасть в этот мир. Он всегда ждал возвращения. А потом вмешалась я. Марьяна. Случайность, не вписанная в его расчёты.

Я вспоминаю его слова: «Она появилась случайно. Не в моих линиях вероятности». Значит, меня не должно было быть рядом с ним. Ни там, ни здесь.

Но сейчас я здесь. И он меня не узнаёт.

Открываю глаза. Смотрю на свои руки — красивые, тонкие, изящные пальцы. Не те, пухлые, которые когда-то вновь и вновь протягивали Роберту папку с ненужным проектом.

«Он не знает, кто я теперь. И никогда не узнает. Я для него — Мара. Лесная целительница», — в который раз я занимаюсь самоубеждением.

В горле встаёт ком. Я сглатываю.

«Я здесь чужая. Он здесь свой. У него брат, семья, прошлое, будущее», — эта мысль бьёт наотмашь, выбивая воздух из лёгких.

Потому что дело не в справедливости. Дело в нём. В том, что я, кажется, всё ещё люблю того Роберта, из моей старой жизни… Несмотря ни на что. И от этого ещё больнее.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нижняя губа предательски дрожит.

— Хватит, — говорю я себе, — Ты здесь, чтобы работать. Чтобы помогать, строить новую жизнь. А не для того, чтобы жалеть себя.

Я встаю, подхожу к сумке со снадобьями, начинаю выкладывать мешочки на стол. Один за другим. Аккуратно. Сосредоточенно.

«Роберт из этого мира. А я — нет. Но это ничего не меняет. Я справлюсь».

Я достаю последний мешочек — с пыльцой мёртвого цветка. Смотрю на него, и он вызывает у меня животный страх, словно я держу в руках очень опасное оружие.

Дверь лазарета скрипит, отвлекая меня.

В проёме стоит Вениам. Я видела его мельком сегодня утром — он помогал Тому в лазарете. Сейчас он выглядит растерянным, но не по-мальчишески — скорее, как человек, который не привык просить о помощи. На его руке — повязка, грязная, с какими-то тёмными разводами.

— Леди Мара, — он переминается с ноги на ногу, — вы не могли бы… я тут… ну, запачкал. Декан Том сказал, что вы теперь ассистентка и можете…

— Садись, — я киваю на стул, — Снимай повязку.

Он садится, осторожно разматывает бинты. Рана под ними чистая, заживает хорошо.

— Неплохо, — говорю я,— Кто тебя до этого перевязывал?

— Сам, — он криво усмехается, — Пытался. Не очень вышло.

— Вижу, — я беру новые бинты и мазь, — Держи руку.

Он послушно вытягивает руку. Я работаю быстро, аккуратно. Вениам смотрит на мои руки внимательно, с каким-то особым благоговением.

— У тебя хорошо получается, — говорит он, вдруг переходя на «ты», и я не возражаю, — Лучше, чем у некоторых целителей, которых я видел.

— Спасибо, — отвечаю я, не поднимая глаз.

— Ты где училась? Ну, до того как пришла к нам?

Я молчу. Он, кажется, понимает, что спросил что-то не то, и не настаивает.

— Ты сегодня полы мыл, что так испачкал повязку? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.

— В точку, — он усмехается, — За то, что склянки разбил. Господин Роберт сказал — никакой магии, только руки. Знаешь, мне даже понравилось. Вода тёплая, мыло приятно пахнет. А ты любишь мыть полы?

Я поднимаю на него глаза. Он улыбается — открыто, без тени фальши.

— В жизни не пробовала, — вдруг отвечаю я, осознанно соврав, — В лесу мы полы не моем.

— А что ты делаешь в лесу? — он смотрит с интересом.

— Всё, — говорю я, затягивая узел на повязке, — Травы собираю, зелья варю, раны зашиваю. От монстров убегаю.

— От монстров? — он поднимает бровь, и в его глазах мелькает озорная искра.

— Шучу, — я смеюсь, — Ну почти...

Вениам смеётся в ответ. Низко, по-мужски. Я смотрю на него и думаю, что он, наверное, мой ровесник или чуть младше.

— Готово, — говорю я, отступая на шаг, — Не мочи, не трогай. Через два дня на перевязку.

— Спасибо, Мара, — он поднимается и смотрит на меня уже серьёзно, — Ты очень добрая. Не то что некоторые…

Он не договаривает. Кивает и выходит.

Я остаюсь одна, собираю грязные бинты, раскладываю чистые. Мысли снова возвращаются к Роберту, к его признанию, к хризопразу. В груди камнем оседает тяжесть.

Дверь снова открывается.

— Я забыл спросить, — Вениам стоит на пороге. В его руках — цветок. Я никогда не видела таких. Лепестки нежно-розовые, почти прозрачные на краях, переливаются в свете лампы, словно внутри них течёт жидкое золото. Бутон крупный, тяжёлый, но стебель тонкий и изящный. Аромат нежный, сладковатый с нотками ванили и чего-то неуловимо пряного.

— Это тебе, — он протягивает цветок, — За помощь. Я… ну, просто спасибо.

Я беру. Лепестки прохладные, бархатистые. Запах окутывает, приятный, успокаивающий.

— Спасибо, — говорю я, — Он невероятный. Откуда он?

Вениам смущается. Отводит взгляд, трёт затылок.

— В теплице, у травников, — говорит он тихо, почти шёпотом, — В лаборатории Тома. Такие цветы там… ну, их немного. Я один взял… для тебя… Надеюсь, не заметят.

— Ты украл? — я поднимаю бровь, но не могу сдержать улыбки.

— Одолжил, — он поправляет меня, — Для хорошего дела.

Я смотрю на цветок, потом на него.

— Ты рисковал.

— Стоило того, — он пожимает плечами, но в глазах — смесь гордости и смущения, — Ты заслуживаешь красивых вещей, таких же прекрасных как ты, Мара.

Его слова — простые и искренние — на секунду пробиваются сквозь мою броню. Захотелось улыбнуться в ответ.

Я не знаю, что ответить. Мне ещё не говорили таких комплиментов.

— Спасибо, — повторяю я тихо, — Правда.

— Ну, — он кивает, — ладно. Я пойду. Если Том заметит цветок, а у него глаз-алмаз. Просто расскажи ему, что это я подарил его тебе.

Он уходит. На этот раз окончательно.

Я смотрю на цветок. Он пахнет так потрясающе, что кружится голова. Я ставлю его в маленькую баночку с водой. Лепестки чуть дрожат на сквозняке.

У меня здесь никого нет, — думаю я, — Кроме, может быть, этого парня и девушки Эллы.

Роберт

После работы в лазарете Том приводит меня в гостевые покои, где остановились Дин и Лиза. Я иду за ним, чувствуя, как напряжён каждый мой мускул. Не каждый день встречаешь брата, о существовании которого не знал большую часть жизни.

Дин открывает дверь. Он выше меня, шире в плечах, и в его тёмных, почти чёрных глазах — настороженность и надежда одновременно. Длинные каштановые волосы собраны в небрежный хвост, на скулах — лёгкая небритость. В нём чувствуется сила, но не та, что давит, а та, что притягивает. Он похож на хищника, который научился быть спокойным.

— Роберт, — говорит он, и это имя, произнесённое его голосом, звучит непривычно.

— Дин, — отвечаю я.

Мы стоим, смотрим друг на друга. Никто не протягивает руку для пожатия. Возможно, тут так не принято, или слишком много неизвестности между нами.

— Заходи, — Дин отступает в сторону, пропуская меня.

Внутри, на широкой кровати, сидит Лиза. Она прижимает к себе спящих малышей — двойняшек, которых приняла в лесу Мара. Лиза выглядит уставшей, но счастливой. Её каштановые волосы слегка растрёпаны, под глазами тени, но лицо светится изнутри. Я помню её другой — бледной, испуганной, лежащей на операционном столе. Сейчас передо мной совсем другой человек.

Увидев меня, она замирает.

Её глаза расширяются. Я вижу, как она узнаёт меня. Ведь я тот самый хирург. Тот, кто зашил ей под кожу хризопраз.

— Сколько лет прошло? — спрашивает она, разрушая неловкую паузу, в её голосе — удивление, — Ты выглядишь так же.

— Несколько месяцев, — отвечаю я, — С того дня прошло всего несколько месяцев.

— Не может быть, — Лиза качает головой, — Моему сыну восемнадцать. Я здесь уже восемнадцать лет...

Я смотрю на неё. Она не изменилась ни на день. Те же глаза, те же черты. Молодая, красивая, будто операция была вчера.

— Время течёт по-разному в наших мирах, — объясняет Том, стоя в дверях, — Здесь прошло почти два десятилетия. А в мире Роберта — всего несколько лун.

— Я должен извиниться, — начинаю я, но Лиза перебивает.

— Не надо, — её голос твёрже, чем я ожидал, — Ты не представляешь, как я тебе благодарна.

Я поднимаю глаза. Она улыбается и смотрит на меня — не зло, не с упрёком. Искренне.

— Это лучшее, что со мной случилось, — говорит она и смотрит на Дина, — Я встретила его. У меня есть семья, дети. Я счастлива.

Я смотрю на неё и не вижу ни тени притворства. Она действительно простила. Действительно считает, что та операция была благом. И от этого становится чуть легче дышать — впервые за всё время с момента пробуждения в лазарете.

Дин подходит к ней, кладёт руку на плечо. Между ними столько тепла и любви.

— Я всё равно виноват, — говорю я, — Я использовал тебя.

— А я использовала шанс, — отвечает Лиза, — И не жалею.

Я не знаю, что сказать. Она прощает меня. Легко, просто, без условий.

— Садись, — Дин указывает на стул, — Рассказывай, как ты здесь оказался.

Я сажусь. Рассказываю про выстрел, про воронку, упоминаю и Марьяну. Про то, как очнулся в лазарете и не знал, где я. Дин молчит в ответ.

— А что с нашими родителями? — спрашиваю я, когда пауза затягивается. — Ты знал их?

Дин мрачнеет. Лицо его становится жёстче.

— Мать... она была одержима. Стала демоницей, — говорит он глухо, — Она пыталась нас убить. Тебя выбросило в другой мир вместе с хризопразом, а я... я стал химерой. Оборотень и вампир в одном теле. Это её рук дело.

Я молчу. Внутри всё холодеет. Не это я ожидал услышать.

— А отец? — спрашиваю я.

— Настоящего отца я не знал, — Дин качает головой, — Я предполагаю, что он был оборотнем, как и я. Но точно не уверен. Меня воспитал Гереон Бэлмор. Он дал мне имя, дом, семью. Я считаю отцом его.

— И ты никогда не искал настоящего?

— Зачем? — Дин смотрит на меня спокойно, — Тот, кто растит и защищает, — тот и отец.

Я опускаю взгляд. В его словах есть правда, которую трудно оспорить.

— Как тебе Мара? — спрашивает Лиза, меняя тему, — Слышала, она помогает в лазарете?

— Она дочь Ведующей, — отвечаю я, — Целительница из леса.Теперь она моя ассистентка.

— Она хорошая, — Лиза кивает, — Я чувствую. Я видела её ауру, она очень необычная.

Я задумываюсь, не отвечаю. Я чувствую то же, но не уверен, что именно определение «хорошая» мне откликается.

В этот момент я замечаю в углу комнаты парня. Он сидит в кресле, листая книгу, но поднимает голову, когда я на него смотрю. Светлые волосы, серые глаза, тонкие черты лица. Он напоминает мне моё собственное отражение много лет назад.

Дин замечает, на кого устремлено моё внимание.

— Наш старший сын, — Дин улыбается, — Роберт.

Парень встаёт, подходит ко мне. Я встаю, чтобы поприветствовать его, протягиваю руку. Он почти одного роста со мной, и чем ближе он, тем сильнее я ощущаю странное чувство узнавания.

— Вы очень похожи на моего отца, — говорит он, пожимая мне руку в ответ.

— Он прав, — говорит Дин, — Мы с тобой одной крови.

Я смотрю на брата, на его сына. В них обоих есть что-то общее, и это что-то есть и во мне.

— Я назван в твою честь, — добавляет Роберт-младший, — Отец говорил, что ты когда-нибудь вернёшься.

Я перевожу взгляд на Дина. Он верил. Верил всё это время, пока я жил в другом мире и не знал о его существовании.

— Спасибо, — говорю я, — За то, что не забыл.

— Семья не забывает, — отвечает Дин.

— Мне пора на занятия, — Роберт-младший смотрит на время и вдруг, совершенно по-мальчишески, поправляет волосы — точь-в-точь как я сам делал в его возрасте. — Рад был познакомиться, дядя.

— Я тоже, — отвечаю я.

Он крепко пожимает мою руку и выходит. Дин провожает сына взглядом, и в этом взгляде — столько отцовской гордости, что у меня сжимается сердце.

Когда дверь закрывается, Дин поворачивается ко мне.

— Ты теперь часть нашей семьи, — говорит он и подаёт мне руку для рукопожатия, — И это не обсуждается.

Мара

Я просыпаюсь от мягкого утреннего света, просачивающегося сквозь плотные занавески. Несколько мгновений лежу неподвижно, привыкая к новому дню. Постельное бельё шелковистое, приятно скользит по коже. Подушка пахнет чем-то сухим и чистым, может быть, лавандой, а может, просто свежестью. В комнате тихо, только где-то далеко слышны шаги — Академия просыпается.

Я потягиваюсь, чувствуя, как мышцы слегка ноют. Но тело уже не кажется чужим. Оно моё. Я принимаю его таким, какое есть.

В дверь тихо стучат.

— Леди Мара? — голос Эллы, — Вы уже встали? Я принесла завтрак.

— Входи, — говорю я, садясь на кровати.

Элла проскальзывает в комнату с подносом в руках. По комнате тут же разносится аппетитный запах — жареное мясо с травами, свежий хлеб, только что из печи, и что-то сладкое, похожее на мёд. У меня текут слюнки.

На подносе — глиняная тарелка с дымящимся мясом, политым ароматной подливкой, ломоть хлеба с хрустящей корочкой, маленькая плошка с медовыми сотами и кружка какого-то напитка с молоком, похожего на кофе. Я подношу кружку к носу, вдыхаю.

— Что это? — спрашиваю я.

— Травяной элексир, — Элла улыбается, — Говорят, бодрит. — она задумывается, словно подбирая слово.

— Как кофе? — подсказываю я.

— Ко-фе? Наверно, — она кивает и улыбается, — Но у нас такого нет.

Я делаю глоток. Напиток горьковатый, с землистым оттенком, отдалённо напоминает цикорий. Не кофе. Совсем не кофе. Но пить можно.

— Господин Том сказал, что вы сегодня нужны в лазарете пораньше, — Элла ставит поднос на стол, — Вчера вечером вы не успели разобрать ваши снадобья, он хочет закончить с ними до приёма пациентов.

— Поняла, — киваю я.

Элла уходит, и я принимаюсь за еду. Пряное мясо тает во рту, подливка с нотками розмарина и чеснока. Хлеб наисвежайший, ещё тёплый. Мёд тянется золотистыми нитями. Я ем не спеша, наслаждаясь каждым кусочком.

Закончив, я иду в ванную комнату. У большого чана с холодной водой для умывания стоит второй — глубже и шире. От него поднимается лёгкий пар. Я опускаю руку — вода тёплая, почти горячая, чистая и прозрачная. Забираюсь внутрь, и она обволакивает тело, согревая мышцы, прогоняя остатки сна.

Дома, в Петербурге, горячая вода была чем-то обыденным — просто поверни кран и жди. Здесь же это — магия. Я уже начинаю привыкать к ней. И от этой мысли становится страшно. Что будет, если она исчезнет? Не только здесь, в Академии, а во всём мире? Исчезнет горячая вода, исчезнет свет, исчезнет защита. Всё, что кажется незыблемым, рассыплется в прах.

Академия погрузится во тьму. Лазарет останется без света и тепла. Мы с Робертом не сможем оперировать. Элла и Вениам, все, кого я встретила здесь, — они живут в этом мире, дышат магией, и без неё они обречены.

Я зажмуриваюсь и погружаюсь с головой, позволяя воде сомкнуться над макушкой. В ушах — глухой шум. Под водой мысли замедляются, страхи отступают. Я выныриваю, делаю глубокий вдох.

Не сейчас. Сейчас у меня есть работа. Есть пациенты, которым нужна помощь. Есть Роберт, который ждёт меня в лазарете. Я не могу спасти весь мир. Но могу помочь тем, кто рядом.

Я смотрю в зеркало. Отражение — девушка со светлыми волосами, серыми глазами, точеными скулами и пухлыми губками. Красивая. Я привыкла к этому лицу. Оно моё, и это прекрасно.

Я заплетаю косу на влажных волосах, поправляю платье и выхожу в коридор.

*

Лазарет встречает меня тишиной, которую нарушает лишь негромкий звон стекляшек. Том стоит у своего стола, пересыпает что-то из мешочков в специальные сосуды, подписывает их, ставит на полку. В воздухе витает запах травяных настоек — терпкий, горьковатый, с нотками мяты и чего-то пряного.

Роберт тоже уже здесь. Он раскладывает инструменты, проверяя, всё ли готово к работе. Поднимает голову, когда я вхожу, но ничего не говорит. Сразу возвращается к своему занятию.

— Доброе утро, —приветствую я первой.

— Доброе, — отвечает он, не отрываясь от дела.

Я прохожу к стеллажу, где возится Том.

— Привет, Мара, — Том отрывается от дела, улыбается, — Высыпалась?

— Да, спасибо, — киваю я, — Что с нашими снадобьями?

— Почти всё разобрал самостоятельно, — он показывает на аккуратные склянки, — Осталось твои кровоостанавливающие проверить. Они на основе многолистника?

— И крапивы, — уточняю я, — Ещё немного коры дребника для вязкости.

«Спасибо фармакологии, — мысленно благодарю я себя, — я мгновенно запоминаю названия лекарств».

Том одобрительно кивает.

— Ведующая дала тебе очень много ценных трав. Эсфирник, дрок, золотокорень... Она как знала, чем нас выручить.

— Она многое знает, — отвечаю я уклончиво.

— Хорошо, — Том возвращается к склянкам, — Позже закончим.

Я принимаюсь наводить порядок на рабочем столе. Роберт, не поднимая головы, продолжает работать с инструментами. Периодически я чувствую его взгляд — иногда он задерживается на мне дольше, чем нужно. Я стараюсь не оборачиваться.

«Не смотри», — мысленно приказываю я себе.

Он просто проверяет меня.

На столе, у края, стоит цветок. Тот самый, что вчера принёс Вениам. Нежно-розовые лепестки переливаются в свете лампы, аромат сладкий, как будто с нотками ванили. Я наклоняюсь, вдыхаю. Пахнет удивительно. Мне никогда не дарили цветов. Никогда. Я не знала, что это так приятно — смотреть на что-то красивое, что принадлежит только тебе.

Роберт замечает, куда устремлён мой взгляд. Кивает на цветок.

— Это Вениам принёс?

— Да, — отвечаю я коротко, но сердце подпрыгивает куда-то к горлу, — А вы откуда знаете?

Том тоже поднимает голову, смотрит на цветок, потом на Роберта, и в его глазах загорается озорной огонёк.

— Это я сразу приметил, что Вениам его умыкнул, — говорит он с усмешкой, — Мои любимые розовые виверны. Я их из-за восточных гор привёз, между прочим.

— Он одолжил, — поправляю я, — На время. Он из хороших побуждений, хотел поблагодарить, порадовать.

— На время? — Роберт наконец поднимает голову, и в его голосе сквозит холод, — И когда он собрался его возвращать? Когда завянет?

— Завянет — новый вырастет, — парирует Том, подмигивая мне, — А этого, глядишь, и не заметят. Хваткий паренёк!

Роберт хмурится, и я замечаю, как его челюсти напрягаются.

— Хороший парень, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, — Но он ещё ребёнок.

— Вениам — ребёнок? — Том поднимает бровь и смеется, — Ему двадцать один. Как будто ты в его возрасте уже людей на операционном столе резал.

Роберт бросает на Тома недовольный взгляд, но ничего не говорит.

— Он почти мой ровесник...— говорю я, смотря на Роберта в упор.

— Ну и что? — Роберт отводит глаза.

— А то, что не надо делать из него мальчишку.

Роберт резко поднимает на меня глаза. В его взгляде — раздражение и что-то ещё, чего я не могу разобрать.

— Ты слишком уж его защищаешь, — цедит он, — С чего бы вдруг?

Я чувствую, как кровь приливает к щекам.

— А с того, что он единственный из адептов, кто отнёсся ко мне по-человечески, кроме Эллы, — отвечаю я, не повышая голоса.

Том тихо посмеивается себе под нос, возвращаясь к склянкам.

Роберт замолкает. Его челюсти сжаты, взгляд уходит в сторону. Я тоже возвращаюсь к работе, чувствуя, как внутри всё кипит.

Я перебираю бинты и мази, стараясь не смотреть в сторону Роберта, но краем глаза всё равно замечаю, как он то и дело бросает на меня взгляды. Его руки двигаются резче обычного — он явно не в духе.

Том, чувствуя напряжение, оставляет снадобья и предательски выходит, сославшись на какие-то дела в хранилище.

Мы остаёмся вдвоём. Воздух между нами густеет, и я уже жалею, что вообще ввязалась в этот разговор про цветок.

Вдруг дверь распахивается с такой силой, что ударяется о стену.

— Господин Роберт! — на пороге стоит запыхавшийся адепт, — Там... Роберту Бэлмору плохо! Его несут!

— Что случилось? — голос Роберта звучит тревожно.

— Не знаю, — адепт еле переводит дыхание, — На лекции стало плохо, его вырвало, побелел как мел...

В коридоре шум. Я выхожу следом за Робертом и вижу, как несколько адептов несут на руках парня, он стонет и держится за правый бок.

— Сюда! — командую я, указывая на кушетку, — Кладите аккуратно!

Адепты осторожно перекладывают парня. Он в сознании, лицо серое, на лбу капли пота. Роберт уже рядом, его пальцы нащупывают пульс.

— Лихорадка, — бормочет он, переходя к пальпации живота, — Напряжение мышц, — парень тем временем вскрикивает, когда Роберт резко отнимает руку от брюшной стенки, — Боль в правой подвздошной области. Симптом Щёткина положительный.

Я смотрю на Роберта Бэлмора, и в голове само собой всплывает: аппендицит. В моём мире это диагностируют за минуты, оперируют и забывают. Но здесь нет ни антибиотиков, ни нормального наркоза. Только мы и наши руки.

— Острый аппендицит, — говорит Роберт, и я киваю, подтверждая его слова, — Нужно оперировать.

— Оперировать? — Лиза, которая только что вбежала в лазарет с Дином, бледнеет, — Но магия...

— Магия не поможет, — перебивает Роберт, — И времени нет. Рисковать нельзя.

Дин сжимает плечо Лизы, но сам выглядит не лучше — напряжённый, сжат как пружина.

— Чем я могу помочь? — спрашивает он.

— Зовите Тома и ждите за дверью, — Роберт моет руки, — Мара, готовьте все инструменты, которые есть.

Я не жду повторения. Мои руки сами знают, что делать.

Скальпели, зажимы, иглы — я раскладываю их в нужном порядке, проверяю свет, салфетки. Роберт тем временем рвёт чистую ткань на полосы — две из них он складывает в несколько слоёв и прилаживает к лицу завязками, делая подобие масок. Одну протягивает мне, и я закрепляю её позади головы. Они совсем как те, к которым мы привыкли в нашем мире. Только пахнут сушёными травами, а не антисептиком.

Том возвращается, и мы вместе обрабатываем руки травяной настойкой — жжётся.

— Нам нужны травы от воспаления, обезболивающие, — говорю я Тому, — Те, что положила Ведующая, они очень сильные.

— Зелье дали? — спрашивает Роберт.

— Да, — Том кивает на парня, который уже отключился, — Сильное. Проснётся только через несколько часов.

— Хорошо, — говорит Роберт, — Том, следи за его состоянием неотрывно, мы не знаем как отреагирует организм на полостную операцию. Начинаем.

Операция длится не больше часа. Я не слежу за временем.

Роберт делает разрез — ровно, экономно. Я подаю зажимы, отвожу края раны, убираю салфетками кровь. Мои руки двигаются сами — так, будто всю жизнь только этим и занимались. Я не думаю о том, кто я. Я просто делаю то, что должна. А Роберту практически не приходится мной руководить.

Он работает быстро, чётко. Я чувствую его рядом — его дыхание, его напряжение. Наши руки почти соприкасаются, и каждый раз, когда его пальцы задевают мои, меня пронзает током. Я чувствую жар его кожи, и от этого сбивается дыхание. На секунду я позволяю себе задержать руку чуть дольше, чем нужно, и вижу, как его кадык дёргается в ответ.

Роберт, кажется, тоже это чувствует.

Он на секунду замирает, встречается со мной взглядом поверх маски, и в его глазах я вижу нечто новое. Не просто оценку. Не просто удивление. А глубокое, почти благоговейное признание равного. Вдруг, его глаза темнеют и он смотрит уже как-то по-другому, словно хищник на жертву. От этого по моей спине бегут мурашки.

— Зажим, — его голос звучит чуть хрипло.

«Не отвлекайся», — твержу я себе.

Когда Роберт находит аппендикс — воспалённый, набухший, на грани разрыва — он замирает на секунду.

— Всё нормально? — спрашиваю я тихо.

Он поднимает на меня глаза. В них — странная смесь сосредоточенности и чего-то ещё. Чего-то, от чего у меня пересыхает во рту.

— У тебя руки дрожат, — говорит он негромко, и его голос звучит ниже обычного.

— Нет, — выдыхаю я, но мои пальцы на зажиме действительно чуть подрагивают.

Роберт накрывает мою руку своей — всего на секунду, чуть сжимает.

— Всё нормально. Ты справляешься. Лучше всех, с кем я работал.

И возвращается к операции, оставляя меня гадать, было ли это просто профессиональным ободрением или чем-то большим.

— Да, — говорит он, — Успели.

Он перевязывает аппендикс, накладывает аккуратный шов у его основания, удаляет, промывает. Его руки двигаются завораживающе. Я подаю иглу, нить. Он накладывает швы на мышцы, кожу — ровные, аккуратные, один за другим. Парень дышит ровно, пульс устойчивый. Том проверяет его состояние и кивает.

— Готово, — говорит Роберт, завязывая последний узел.

Я выдыхаю. Только сейчас замечаю, что всё это время почти не дышала.

Когда всё заканчивается, Роберт сообщает Дину и Лизе, что их сын будет жить, что всё будет хорошо. Лиза плачет, Дин обнимает её, и они долго благодарят нас — меня, Роберта, Тома. Я принимаю благодарность молча, чувствуя, как внутри разливается странное тепло.

Они смотрят на нас с Робертом как на спасителей, но я знаю: без него я бы не справилась. Без его точных, выверенных движений, без его спокойной уверенности. Он — ведущий хирург. Я — его помогающие руки. И в этот момент я понимаю: быть его руками — это именно то, чего я хотела. Не внимания, не любви. А этого — доверия.

Дин уводит Лизу, и в лазарете остаюсь только я, Роберт и Том. Том собирает инструменты, я протираю стол. Роберт сидит на стуле, устало откинувшись на спинку.

— Вы хорошо работали, — говорит он, обращаясь ко мне.

Я чувствую, что это не просто дежурная фраза.

— Спасибо, — отвечаю.

— Откуда вы знали, что делать? — спрашивает он, — Аппендицит. Полостная операция. Это не то, чему учат в лесу.

— Ведующая разное показывала, — я не поднимаю глаз, — Я действовала интуитивно.

Он замолкает. Я чувствую, что он не верит. Но не настаивает.

— Вы устали, — говорит он наконец, — Идите отдыхать.

— Хорошо, — киваю и выхожу из лазарета.

В коридоре прислоняюсь к стене, закрываю глаза.

Он не знает, — думаю я, — Он никогда не узнает.

Но внутри что-то радостно дрожит. Тепло, которое я не могу прогнать.

Мара

Вечер опускается на Академию тихо, почти незаметно. Я возвращаюсь в лазарет после ужина, чтобы проверить, всё ли в порядке. Роберт наверняка ушёл общаться с братом, Том — в хранилище. Я буду одна, и это хорошо. Можно спокойно разобрать неиспользованные снадобья, привести мысли в порядок.

Но когда я открываю дверь, я вижу его.

Роберт сидит на стуле у стеллажа, спиной ко мне. Рубашка сброшена, на полу — комок белой ткани. Мощные мышцы спины перекатываются под кожей, широкие плечи, узкая талия. Умопомрачительная фигура, как у профессионального пловца. Я не могу оторвать взгляд. Он пытается обработать рану на груди. Движения неловкие, резкие. Я замираю на пороге.

Он оборачивается. В его глазах — удивление, но не смущение. Скорее, досада, что его застали в таком положении.

— Мара, — говорит он, — Я думал, вы ушли.

— Я вернулась, — отвечаю я, и мой голос звучит неуверенно, даже смущённо, — Что случилось?

— Ничего, — он отворачивается, — Просто... рана почти зажила, но ещё побаливает. Неудобно обрабатывать.

Я вижу небрежно снятую повязку на его боку, на рёбрах. Рана от пули ещё требует внимания. Сердце сжимается, но я не подаю вида.

— Дайте я помогу, — говорю я и делаю шаг к нему.

Роберт колеблется секунду, потом кивает. Садится ровнее, опускает руку.

Я подхожу. Беру с полки баночку с мазью, чистые салфетки. Снимаю старую повязку. Рана заживает хорошо, края розовые, без воспаления. Но кожа вокруг стянута, и это явно больно.

— Почему вы не позвали Тома? — спрашиваю я, нанося мазь.

— Он занят, — Роберт смотрит прямо перед собой, — И я не привык просить о помощи.

— Это глупо, — говорю я, не поднимая глаз, — Иногда помощь нужна.

— Вы всегда такая заботливая? — в его голосе звучит лёгкая усмешка.

— Только с теми, кто не умеет о себе позаботиться, — парирую я.

— Туше, — Роберт усмехается и поднимает руки в сдающемся жесте.

Я чувствую его дыхание — тёплое, ровное. Наши колени почти соприкасаются, и каждый раз, когда это происходит, меня словно пронзает током.

Я задерживаю дыхание, боясь выдать свой трепет. Его кожа под моими пальцами — горячая, гладкая, с проступающим рельефом мышц. Я чувствую, как они перекатываются при каждом его движении.

— Вы чуть не умерли, — говорю я тихо, чтобы отвлечься от собственных ощущений.

— Да, — отвечает он, — Повезло.

— Не везение, — я поднимаю глаза, — А Том вас спас. И вы сами. Вы сильный.

Он смотрит на меня. В его взгляде — усталость и что-то ещё, мягкость.

— Вы тоже сильная, Мара, — говорит он, — Вы прошли через лес, через... — он замолкает, трёт лицо руками, — Слушай, Мара...

Я замираю. Он перешёл на «ты».

Случайно? Намеренно? Его голос звучит иначе — мягче, интимнее, словно этим «ты» Роберт только что переступил какую-то невидимую черту.

— Ты необычная девушка, — продолжает он, не глядя на меня, — И я не знаю, что с этим делать.

Я молчу. Внутри всё дрожит.

— Я тоже не знаю, Роберт, — тихо отвечаю я.

Мы смотрим друг на друга. Пауза между нами становится тягучей, почти осязаемой.

— Давай помогу тебе разобрать снадобья, — говорит он, и я слышу облегчение в его голосе, — Вместе быстрее.

— Хорошо, — отвечаю я, а сердце бьётся в груди словно маленькая птичка в клетке.

Роберт так и сидит без рубашки. Я стараюсь откровенно его не рассматривать, но взгляд всё равно скользит по широким плечам, рельефным мышцам на груди и животе. Мои щёки горят, так что кожу пощипывает.

Я подхожу к стеллажу, беру стремянку, залезаю наверх, пытаюсь сделать хоть что-то, чтоб перестать разглядывать Роберта. Тянусь, доставая пустые банки с верхней полки.

— Осторожнее, — бросает он.

— Я справлюсь, — отвечаю не оборачиваясь.

Но в следующий миг моя нога соскальзывает с перекладины. Я вскрикиваю, теряю равновесие и лечу вниз.

Роберт подхватывает меня за секунду до того, как я ударяюсь об пол. Его руки — горячие, сильные — обнимают мою талию. Моя грудь прижимается к его обнажённой груди. Я чувствую его кожу, его сердцебиение, его запах — древесный, пряный, с нотками смолы.

Мы замираем. Я смотрю в его глаза, пропадаю в этой серой бездонной тьме. Он смотрит на меня.

— Ты как? — спрашивает он хрипло.

— Жива, — выдыхаю я чуть слышно.

Роберт держит крепко, не отпускает. Я не отстраняюсь.

— Спасибо, — говорю одними губами.

Я вижу, как расширяются его зрачки, как взгляд падает на мои губы и задерживается там. Его пальцы на моей талии сжимаются чуть сильнее, почти до боли — и от этой боли по телу разливается горячая волна.

— Всегда пожалуйста, — отвечает он, опаляя жаром своего дыхания мои губы.

Я чувствую, как его пальцы сжимаются на моей талии. Ещё секунда — и я не знаю, что произойдёт.

Дверь лазарета распахивается.

— Мара!

Я вздрагиваю. Вениам стоит на пороге, счастливый, возбуждённый.

— А я тебя ищу! — похоже, он не осознал нашей случайной близости с Робертом, — Пойдём гулять, там звёзды сегодня — небо как на ладони!

Роберт медленно отпускает меня, его взгляд темнеет.

— У неё дела, — говорит он вкрадчиво, но в его голосе слышится сталь, — Она занята.

Вениам переводит взгляд с меня на Роберта, его голый торс, на то, как близко мы стоим. Его лицо вытягивается.

— А... ну... так я подожду, — бормочет он.

— Не нужно, — Роберт берёт меня за локоть, отводя к стеллажу, — Мара будет занята до ночи.

Вениам смотрит на меня вопросительно. Я чувствую, как мои щёки пылают с новой силой. Тупо пялюсь на стеллаж! Хочу провалиться сквозь землю!

— Извини, Вениам, — говорю я, — В другой раз.

Он кивает, разочарованно вздыхает и выходит. Дверь закрывается.

Роберт отпускает мой локоть, но не отходит. Он стоит так близко, что я чувствую его каждой клеточкой своего тела — жар его кожи, его дыхание на своём затылке.

— Неплохо было бы надеть рубашку, — говорю я, поворачиваясь к нему лицом и стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А что, отвлекает? — он поднимает бровь, и в его глазах мелькает усмешка.

Роберт ставит руки на стеллаж по бокам от моей головы, нависая надо мной. Я молчу.

— Ммм? — он безмолвно повторяет вопрос, рукой проводя по чуть отросшим уже платиновым волосам.

Этот жест — такой простой и такой его — почему-то заводит меня сильнее, чем полуобнажённый торс. Я вспоминаю, как часто видела его в операционной, когда он точно так же поправлял волосы перед тем, как надеть хирургическую шапочку.

— Смущает, — честно признаю́сь я, облизывая сухие губы.

— Хорошо, — он буквально пожирает меня взглядом.

У меня начинает кружиться голова.

Роберт, наконец, отстраняется, усмехаясь, и натягивает рубашку.

— Не хочу смущать свою ассистентку.

— Слишком поздно, — бурчу я, вновь отворачиваясь к стеллажу.

Я делаю вид, что перебираю склянки, хотя всё уже практически на своих местах. Роберт молчит. Он продолжает стоять довольно близко, что я чувствую его тепло, его запах, его присутствие в моём пространстве. Сердце колотится где-то в горле, внизу живота ноет, ладони взмокли. Я не могу больше находиться рядом.

— Я пойду, — говорю я наконец, — Уже поздно.

— Хорошо, — отвечает он, — Завтра... продолжим... с тобой...

Я киваю и выхожу, не в силах взглянуть на него.

В коридоре я иду, почти не видя дороги. Ноги сами несут меня вперёд, а в груди всё трепещет, сердце стучит так, что отдаётся в висках. Под ложечкой сжимаются тысячи пружинок, в горле пересохло. Я пытаюсь унять внутреннюю дрожь.

Что это было? — спрашиваю я себя, — Почему он так смотрел? Почему я не отстранилась?

Я не нахожу ответа. Внутри всё горит. Я помню его руки на своей талии, его кожу под своими пальцами, его дыхание на своём лице. Я хочу забыть — и не могу.

В своей комнате я долго не могу уснуть. Ворочаюсь, смотрю в потолок. Перед глазами — его лицо, его обнажённая грудь, к которой я прижималась, его тёмно-серые глаза.

— Прекрати, — приказываю я себе вслух, — Ты здесь не для этого.

Но мысли не слушаются.

Наконец, я проваливаюсь в сон.

Мне снится Ведующая.

Она стоит в тумане, её лицо серьёзное, почти суровое. В руках — посох, который светится тусклым зелёным сиянием.

— Мара, — говорит она, — Разлом расширяется. Безликий набирает силу. Магия уходит, и скоро этот мир погибнет.

— Что я могу сделать? — спрашиваю я.

— Ты прошла через разлом, — отвечает Ведующая, — Ты — иномирянка. Переход таких, как ты, даёт Безликому энергию. Теперь ты можешь стать ключом.

— Ключом? — я не понимаю.

— Если ты войдёшь в разлом, — она говорит медленно, — Ты сможешь закрыть его изнутри. Но цена... ты должна будешь покинуть этот мир. Вернуться туда, откуда пришла.

— В свой мир? — я чувствую, как внутри всё обрывается.

— Да, — Ведующая смотрит на меня, — Это единственный способ закрыть разлом, если Безликий не будет уничтожен. Ты уйдёшь — и равновесие восстановится. Но помни — есть опасность, что ты останешься в безмирье навсегда, ведь в тебе нет магии.

— А если убьют Безликого? — спрашиваю я.

— Тогда разлом может закрыться сам. Но Безликий силён. Уже слишком поздно.

— Что мне делать? — шепчу я.

— Решать тебе, — отвечает Ведующая, — Но помни: время уходит.

Туман рассеивается. Я просыпаюсь в холодном поту.

Слёзы душат, волнами подкатывая к горлу. Внутри всё сжимается, тугой ком невозможно проглотить. Пальцы холодеют, по спине бегут мурашки. Я сижу на кровати, обхватив колени руками, и мелко дрожу.

Я не хочу возвращаться, — думаю я, — Я не хочу покидать этот мир. Не хочу оставлять... его.

Но я знаю, что должна быть готова ко всему.

Утром я прихожу в лазарет. Роберт уже здесь, Том и Дин тоже. Они стоят у стола, склонившись над картой. Я останавливаюсь в дверях, не решаясь войти.

— Мара, проходи, — Том замечает меня, — Мы как раз обсуждаем ситуацию.

Я подхожу. Роберт бросает на меня короткий взгляд, но ничего не говорит.

— Безликий набирает силу, — Дин мрачен, — Я чувствую его. Он питается магией, которую вытягивает из мира через разлом.

— И чем больше магии уходит, тем он сильнее, — добавляет Том, — Замкнутый круг.

Дин рассказывает, как когда-то убил свою мать-демоницу, которая впустила в себя древний дух. Тот дух, Безликий, не погиб — он лишь лишился тела.

— Потом он вселился в Адель, и Академия чуть не пала, — продолжает Том, — Теперь Безликий снова здесь. Он использует разлом, открывшийся при переходе Роберта из другого мира.

— Переход из другого мира дал ему энергию, — Дин смотрит на карту.

Том кивает.

— Роберт оказался здесь не случайно. Его перемещение разорвало ткань миров. Безликий воспользовался этим и теперь пьёт магию через эту рану.

Я опускаю взгляд. Чувство вины тяжестью ложится на плечи. Я тоже прошла через разлом, — думаю я, — Значит, и я виновата. Мой переход тоже дал ему силу.

Но я молчу. Никто не знает, кто я на самом деле.

— Но мы не можем изменить прошлое, — говорит Дин, — Нужно думать о будущем. Мы пойдём к разлому. Убьём Безликого — и, возможно, разлом закроется сам.

— Я пойду с вами, — говорю я, поднимая голову.

— Нет, — Роберт резко оборачивается, — Ты останешься здесь.

— Я могу помочь, — настаиваю я, — Если кто-то будет ранен.

— Ты целительница, а не воин, — его голос жёсткий, — Твоё место в лазарете.

— Он прав, Мара, — Том смотрит на меня мягко, — Безликий опасен. Ты можешь пострадать.

— Я знаю, — отвечаю я, — Но я не могу сидеть сложа руки.

Дин переводит взгляд с меня на Роберта.

— Пусть идёт, — говорит он, — Она не слабая.

Роберт сжимает челюсти, но ничего не говорит.

— Решено, — Дин кивает, — Выступаем через три дня.

«Они не знают... — думаю я, — Они не знают, что я задумала».

Следующие два дня пролетают как в тумане. Лазарет не опустевает ни на минуту. Адепты приходят с ожогами, порезами, вывихами — магия сбоит всё чаще, и теперь даже простые заклинания могут покалечить.

Том, как обычно, пытается разрядить обстановку шутками.

— Брон, — говорит он, — в следующий раз, когда будешь колдовать, проверь, не направлено ли заклинание на тебя самого.

— А разве так можно?

— Ты только что доказал, что можно!

Я тихо усмехаюсь, накладывая швы на рассечённую ногу другого адепта. Роберт работает молча, но я чувствую его взгляд. Он часто смотрит на меня, когда думает, что я не вижу.

— Мара, — Том подходит ко мне, — твои кровоостанавливающие творят чудеса. Тот парень с глубоким порезом восстановился уже через час.

— Ведующая научила, — отвечаю я.

— Передай ей спасибо, — Том улыбается, — Если бы не твои снадобья, мы бы уже сидели без запасов.

Я киваю, но внутри всё сжимается. Если бы не я, — думаю я, — может, и разлома бы не было.

Раненых всё больше. Каждый новый пациент — напоминание о том, что этот мир слабеет.

Вечером я остаюсь одна. Сижу в своей комнате на кровати, смотрю в окно. За стёклами — темнота.

Я не скажу им, — решаю я, — Они будут пытаться убить Безликого. А если не получится... я сделаю то, что должна.

Достаю из тайника маленький холщовый мешочек — пыльцу мёртвого цветка. Я сохранила это для себя. Смотрю на него. Сердце замирает, по спине пробегает холодок.

Если меня поглотит разлом, я не хочу чувствовать боль. И не хочу возвращаться в свой мир. Я лучше останусь в межмирье, лучше умру, чем вернусь туда, где меня ничего не ждёт.

Я прячу мешочек обратно.

В дверь тихо стучат.

— Леди Мара? — голос Эллы, — Вам записка.

Я открываю дверь. Элла протягивает мне сложенный листок.

— От Вениама, — она улыбается, — Он ждёт вас на прогулку. Говорит, звёзды сегодня особенно красивые.

Я смотрю на записку. Неровный почерк, несколько сбивчивых строк: «Мара, выходи, пожалуйста. Я у входа в твоё крыло. Звёзды невероятные. Не пожалеешь. Вениам».

Я колеблюсь секунду. Потом киваю. Решаю немного проветриться.

— Скажи ему, я выйду.

Элла убегает. Я надеваю плащ, выхожу в коридор.

Вениам ждёт, как и написал. Увидев меня, он радостно улыбается.

— А я боялся, что ты не придёшь!

— Пришла, — отвечаю я.

Мы выходим во двор. Ночной воздух свеж и прохладен после пересыщенной атмосферы лазарета. Он обволакивает лицо, щекочет ноздри запахами свежей травы и влажной земли. Я делаю глубокий вдох, и лёгкие наполняются этой живительной прохладой, прогоняя остатки дневной усталости. Ветерок играет с выбившимися из косы прядями, и я невольно закрываю глаза, наслаждаясь этим мимолётным ощущением свободы. Напряжение в плечах постепенно отпускает. Небо над нами — чёрное, бездонное, усыпанное звёздами. Они мерцают, переливаются, словно живые, и смотрят на меня с высоты, напоминая, как мал и хрупок на самом деле этот мир. На миг мне становится легче, но тут же тяжесть возвращается отчаянным напоминанием о том, что я должна сделать.

— Красиво, — говорю я.

— Да, — Вениам смотрит на меня, а не на небо, — Очень.

Я делаю вид, что не замечаю.

Мы гуляем по саду около часа. Вениам рассказывает об Академии, о своих друзьях, о том, как мечтает стать сильным магом. Я слушаю, киваю, иногда улыбаюсь. Но мысли мои далеко.

Как же прекрасен и удивителен этот мир, — думаю я, — Я не хочу, чтобы он погиб из-за меня.

Я должна запомнить здесь всё. Запомнить звёзды, этот сад, и даже этого парня, который смотрит на меня с надеждой. Роберта...

Всё это может исчезнуть. Лучше уж исчезну я.

Когда мы возвращаемся, Вениам останавливается у двери.

— Мара, — говорит он и берёт меня за руку, — ты какая-то... не такая сегодня. Что-то случилось?

— Всё хорошо, — я вежливо улыбаюсь, убирая ладонь, — Просто устала.

— Ты лжёшь, — он смотрит в мои глаза очень внимательно, — Но я не буду спрашивать. Если захочешь поговорить — я буду рядом.

— Спасибо, — отвечаю я.

Вениам кивает и уходит. Я закрываю дверь, прислоняюсь к косяку.

Я сжимаю кулаки.

Я должна это сделать, — думаю я, — Я должна закрыть разлом. Даже если придётся... уйти.

— Я не знаю, смогу ли, — шепчу я в пустоту. — Но точно попытаюсь.

Роберт

Я стою у окна лазарета, когда вижу их. Мара и Вениам возвращаются явно с прогулки. Она улыбается — той улыбкой, которую я редко замечал. Он что-то говорит, жестикулирует, а она слушает, иногда кивает.

Внутри поднимается странное чувство. Не злость. Что-то другое. Тяжёлое, липкое.

— Ревнуешь? — раздаётся голос Дина за спиной.

Я оборачиваюсь. Дин стоит, вальяжно прислонившись к стене, и смотрит на меня с усмешкой.

— Не смеши, — отвечаю я, — Она моя ассистентка.

— Ага, — Дин не верит, — Поэтому ты смотришь на неё так, будто она — твоя истинная.

— У меня нет метки, как на тебе с Элизабет, у неё тем более. И быть не может. Вообще, почему мы это обсуждаем?

— Метки не главное, — Дин пожимает плечами, — Я истинность почувствовал задолго до того, как она проявилась. Только был дураком.

Я молчу.

— Мара необычная, — продолжает Дин. — И ей нужен кто-то сильный, кто будет рядом. Не Вениам.

— Ты слишком много говоришь, — бросаю я.

— А ты слишком мало делаешь, — парирует он и уходит.

Я остаюсь у окна, смотрю на пустой двор и думаю о ней. О том, как её глаза расширились, когда я поймал её у стремянки. О том, как она сказала «смущает» — честно, без кокетства, и от этого ещё более обезоруживающе.

Дин прав. Я ревную. И это пугает меня больше, чем Безликий.

Мара

Я ложусь, закрываю глаза. Передо мной — лицо Роберта. Его руки, его голос, его взгляд.

Прости, — думаю я, — Прости, что не сказала тебе правду. Прости, что...

Я не договариваю.

И, сглотнув слёзы, отворачиваюсь к стене. Я стараюсь больше ни о чём не думать.

Мара

Я просыпаюсь оттого, что солнечный луч падает на лицо — тонкий, тёплый, щекотный. Я чувствую, что ещё очень рано. Веки тяжёлые, словно налитые свинцом, и открывать их совершенно не хочется. Лежу, уткнувшись носом в подушку, и просто дышу — медленно, глубоко, наслаждаясь последними каплями безмятежности. Простыня подо мной прохладная, гладкая, пахнет лавандой и чем-то неуловимо чистым. Я тянусь всем телом, выгибаю спину, чувствую, как хрустят позвонки, как мышцы наливаются теплом. Мои пальцы скользят по шёлковистой ткани, сжимают край одеяла. Всё такое осязаемое, такое настоящее. Такое... живое.

А потом реальность обрушивается — тяжёлая, удушающая, как лавина, от которой не увернуться. Завтра мы идём к разлому. Завтра всё решится.

Я сажусь на кровати. Разминаю шею, кручу головой, чувствую, как тянется кожа, как кровь разгоняется по телу. Ступни касаются холодного каменного пола, и я вздрагиваю от контраста.

Сегодня у меня есть один день. Один день, чтобы побыть новой собой. Чтобы... попрощаться.

В дверь стучат — тихо, деликатно, как всегда.

— Леди Мара? — голос Эллы звучит приглушённо.

— Входи.

Она проскальзывает в комнату с подносом в руках. Завтрак — дымящаяся каша с мёдом, ломоть свежего хлеба, кружка травяного взвара. И стопка чистой одежды. Элла ставит поднос на стол, поправляет и без того ровно лежащую салфетку.

— Господин Том просил передать, что сегодня приёма не будет, — говорит она, и в её голосе мне слышится тревога, которую она пытается скрыть. — Всех раненых уже выписали, а новых... пока нет. Занятия у адептов временно отменили. Он сказал, вам нужно отдохнуть перед походом.

Я киваю, хотя в груди уже зарождается протест. Отдых — это хорошо. Но я знаю: оставшись наедине с собой, я сойду с ума. Мысли сожрут меня заживо, перетрут в труху, и к вечеру от меня останется только оболочка.

— Я всё равно пойду в лазарет, — говорю, отводя взгляд от подноса. — Подготовлю то, что может понадобиться в дороге.

Элла смотрит на меня с тревогой, прикусывает губу, но не спорит. Она уже поняла: если я что-то решила, меня не переубедить.

Я выхожу из комнаты, но у двери останавливаюсь. Тайник. Я возвращаюсь, опускаюсь на колени и достаю из-под незакреплённой половицы у изголовья кровати маленький холщовый мешочек. Пыльца мёртвого цветка. Мой билет в один конец. Ведующая сказала, что это для самых тяжёлых. Что ж, завтра, возможно, настанет именно такой случай. Я кладу мешочек в сумку, к остальным снадобьям. Том наверняка будет проверять снаряжение перед выходом — и если он не найдёт пыльцу, могут возникнуть вопросы, на которые я не смогу ответить. Вечером, когда все разойдутся, надо будет разделить её на две части. Одну — в общую сумку, для видимости. Другую — оставить при себе. Так надёжнее.

Я иду по коридору, и каждый шаг отдаётся в груди глухим эхом. Я ведь почти поверила, что у меня получится. Что эта комната станет моей, что я смогу пустить здесь корни, стать кем-то важным и нужным. И вот теперь всё это — лишь песок, утекающий сквозь пальцы. Всему хорошему, что ещё даже не успело толком начаться, уже пришёл конец.

В лазарете тихо и пусто. Я захожу и на мгновение замираю на пороге. Здесь всё пропитано запахом трав — горьковатым, терпким, с нотками мяты и полыни. И запахом чистоты — той особенной, больничной, от которой у меня всегда сжималось сердце. И... его ароматом. Роберта. Древесным, смолистым, с едва уловимой горчинкой. Я ловлю себя на том, что ищу его глазами, но его ещё нет.

Я прохожу к стеллажу, начинаю перебирать склянки. Кровоостанавливающие, обезболивающие, противовоспалительные. Всё, что может спасти жизнь в полевых условиях. Пальцы двигаются сами — берут, переставляют, движения механические, а мысли далеко.

Завтра. Завтра я, возможно, умру. Или исчезну. Или вернусь в свой мир, что для меня почти одно и то же. Я сжимаю маленький пузырёк из тёмного стекла и чувствую, как к горлу подступает ком — тугой, горячий, мешающий дышать. Я не хочу уходить. Я только начала жить. Только начала чувствовать себя нужной, важной, настоящей. Собой.

Дверь скрипит. Я не оборачиваюсь, но знаю — это он.

— Ты чего так рано? — говорит Роберт, — Приёма сегодня нет.

Его голос звучит устало. Глухо. Он явно плохо спал.

— Не могла усидеть в комнате, — отвечаю я, не поднимая глаз, — Решила перепроверить запасы.

Он подходит ближе. Я чувствую его тепло — оно окутывает меня, как нагретый солнцем камень. Его аромат — древесный, смолистый, с горьковатой ноткой трав — заполняет лёгкие. Он встаёт рядом, почти вплотную, и тянется к полке над моей головой.

— Давай помогу.

Его рука касается моей, когда мы одновременно берёмся за одну склянку, это не может быть случайностью. Я вздрагиваю — от неожиданного прикосновения, от тепла его кожи, от того, как остро я это чувствую. С его пальцев срываются крошечные золотистые искры и гаснут в воздухе, оставляя после себя лёгкое, едва уловимое потрескивание.

— Ого, — выдыхаю я, не в силах сдержать удивление, — Это что-то новое.

Роберт смотрит на свою руку с лёгким, почти детским изумлением.

— Кажется, это магия. И она явно реагирует на тебя.

Отвожу взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянец — горячий, предательский. Этот мужчина стоит непозволительно близко. Слишком тёплый. Слишком... всё. Я растерянно молчу...

Мысленно себя одёргиваю и начинаю раскладывать снадобья по сумкам. Роберт уже проверяет инструменты. Всё выглядит, словно дальнейшего диалога не требуется, но это не так. Тишина между нами густая, тягучая, полная недосказанности. Каждый звук — звон стекла, шорох ткани, дыхание — кажется оглушительным.

— Мара, — наконец не выдерживает он.

Я замираю, но не оборачиваюсь.

— Ты сегодня какая-то... не такая.

— Какая? — мой голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит.

— Слишком тихая. Слишком спокойная. Как будто... — он запинается, подбирая слова, — Как будто ты что-то для себя решила, что-то важное... и теперь просто ждёшь.

Я молчу. Сердце пропускает удар. Он слишком хорошо меня чувствует. Слишком хорошо для человека, который знает новую меня всего несколько недель.

— Мы все можем не вернуться, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Разве это не повод быть... собранной?

— Не уводи разговор.

Он откладывает инструмент — слышу, как металл тихо звякает о дерево, — и подходит вплотную. Я стою спиной, чувствую его дыхание на своей макушке — тёплое, прерывистое. Кожа на затылке покрывается мурашками.

— Ты что-то скрываешь, — говорит он, и его голос вибрирует где-то у моего уха. — Я вижу. Ты смотришь на меня так, будто... будто в последний раз. Что ты задумала?

Я резко разворачиваюсь. Мы оказываемся лицом к лицу, так близко, что я вижу каждую серебристую прожилку в его тёмно-серых глазах, каждую тень, залёгшую под ресницами. Его дыхание касается моих губ — тёплое, с привкусом мятного травяного взвара.

— А если и так? — вырывается у меня, и голос дрожит, срывается, — Что ты сделаешь? Запрёшь меня в комнате? Свяжешь?

Он молчит. Смотрит на меня долго, изучающе — так, что я чувствую себя прозрачной, прочитанной до дна. Потом его рука поднимается и осторожно, почти невесомо касается моей щеки. Пальцы у него тёплые, чуть шершавые — пальцы хирурга, привыкшие к точным, выверенным движениям.

— Я не знаю, — говорит он хрипло, — Но я найду способ удержать тебя от глупостей.

Я задерживаю дыхание. Воздух между нами становится плотным, вязким, как мёд. Его пальцы скользят по моей скуле — медленно, изучающе, словно он хочет запомнить каждую чёрточку. Заправляют выбившуюся прядь за ухо. Я чувствую, как внутри всё плавится, растекается теплом от этого простого, почти невинного прикосновения. Мои губы приоткрываются сами собой. Я вижу, как его взгляд падает на них, как темнеют его глаза.

Он наклоняется. Медленно. Давая мне время отстраниться.

Я не отстраняюсь.

Наши губы встречаются — осторожно, почти робко, словно мы оба боимся спугнуть этот момент. Вкус у него горьковатый, травяной, с едва уловимой сладостью. Я замираю, не дыша, чувствуя только тепло его губ, его дыхание, его пальцы, которые теперь скользят по моей шее, ныряют в волосы. Я тянусь к нему, прижимаюсь ближе, и поцелуй становится глубже, отчаяннее — словно мы оба знаем, что этот миг может не повториться.

Мир сужается до этой минуты. До его губ. Его рук. Его сердца, которое бьётся где-то под моей ладонью — быстро, гулко, в унисон с моим.

Я забываю обо всём — о разломе, о пыльце, о том, что завтра может не наступить. Есть только он. Только его руки, прижимающие меня к себе так, словно я — единственная опора в шторме. Только его губы, которые целуют меня с отчаянием, граничащим с болью.

Пожалуйста, пусть этот миг не прекращается...

И тут дверь лазарета с грохотом распахивается.

— Господин Роберт! Леди Мара!

Я вздрагиваю и отшатываюсь, словно обожжённая. На пороге стоит запыхавшийся Вениам. Его глаза расширяются, когда он видит нас — стоящих слишком близко, с раскрасневшимися лицами и сбитым дыханием. Он открывает рот, закрывает, снова открывает.

— Там... там декан Том зовёт всех в главный зал. Срочное совещание перед походом.

Роберт отстраняется. Я чувствую, как холод мгновенно заполняет пространство между нами — резкий, отрезвляющий.

— Идём, — говорит он коротко и выходит первым, даже не взглянув на меня.

Я выдыхаю и на негнущихся ногах иду следом.

*

Роберт

В главном зале уже собрались все. Дин — собранный, напряжённый, с хищным прищуром почти чёрных глаз. Лиза с малышами на руках — бледная, но спокойная. Том — с неизменной лёгкой улыбкой, которая сегодня кажется вымученной. Несколько старших адептов боевого факультета жмутся у стены. На столе разложена карта с отметкой разлома — алым, пульсирующим пятном в самом сердце леса.

— Итак, — начинает Дин, когда мы с Марой заходим, — Выступаем завтра на рассвете. Путь займёт около суток. Разлом находится в глубине леса, в месте, где граница этого мира истончилась до предела.

— Твари, — добавляет Том, и его голос звучит буднично, словно он говорит о погоде, — Их будет много. Разлом высасывает из мира магию, а взамен выбрасывает этих созданий. Они агрессивны, быстры и не боятся ничего.

Я смотрю на Мару. Она стоит, опустив глаза, сжимая край мантии побелевшими пальцами. О чём она думает? Что скрывает за этим непроницаемым лицом?

— Теперь о главном, — Дин обводит всех тяжёлым взглядом, — Безликий. Он где-то там, у разлома. Мы не знаем точно, в каком он состоянии — бестелесном или уже обрёл форму. Но одно известно наверняка: когда он почувствует наше приближение, он попытается завладеть чьим-то телом. Это его природа — он не может долго существовать без физической оболочки. Будьте готовы. Его сила растёт с каждым часом. Мы должны уничтожить его, и тогда разлом, возможно, закроется сам.

— А если нет? — тихо спрашивает Мара, и её голос звучит странно — слишком ровно, слишком спокойно.

Дин смотрит на неё. Долго. Изучающе.

— Тогда будем действовать по ситуации. Но сначала — Безликий.

Совещание заканчивается. Все расходятся готовиться. Замечаю, как Мара выскальзывает из зала — быстрая, бесшумная, словно тень. Я иду за ней. Она направляется в сторону жилого крыла, но я перехватываю её в коридоре.

— Мара, постой.

Она останавливается, но не оборачивается. Её плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. Я подхожу ближе — медленно, осторожно, как к испуганному зверю.

— Что ты скрываешь? — мой голос звучит тихо, почти умоляюще. — Я вижу, как ты смотришь на меня. Как ты молчишь. Ты что-то знаешь о разломе. Что-то, чего не знаем мы.

Она молча оборачивается, но смотрит в пол. Только плечи чуть вздрагивают.

— Посмотри на меня, — прошу я.

Она медленно поднимает взгляд. В её глазах — слёзы, крупные, дрожащие на ресницах. Она смотрит на меня, и в этом взгляде — такая бездна боли, что у меня перехватывает дыхание.

— Я не могу тебе сказать, — шепчет она, — Пожалуйста, не заставляй.

— Почему?

Она качает головой, отступает на шаг. Слёзы уже текут по щекам беззвучно.

— Потому что... — она замолкает, кусает губу, — Просто не могу.

Я делаю шаг к ней, беру за плечи — осторожно, едва касаясь.

— Мара... что бы там ни было, мы справимся. Вместе. Слышишь?

Она смотрит на меня, и в её взгляде что-то надламывается. Она открывает рот, словно хочет что-то сказать, но не решается. А потом просто качает головой, высвобождается из моих рук и уходит — быстро, почти бегом, оставляя меня одного в пустом коридоре.

Я стою, глядя ей вслед, и чувствую, как внутри разрастается холодная, липкая тревога. Она что-то задумала. Что-то, о чём я не имею ни малейшего понятия. И я не знаю, как её остановить.

Мара

Я почти бегу в свою комнату. Захожу, захлопываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и сползаю на пол. Ноги не держат. Слёзы душат, но я не даю им воли — зажимаю рот ладонью и просто дышу, часто, поверхностно, пытаясь унять дрожь в теле.

Я чуть не рассказала ему. Чуть не призналась, что я Марьяна Лебедева, что я пришла из другого мира, что моё перемещение тоже питает разлом. Что только я здесь лишняя! Что я — часть проблемы и, возможно, единственное решение...

Я сжимаю в руках сумку, где лежит мешочек с пыльцой мёртвого цветка. Мой билет в один конец.

Нет. Я не скажу ему. Если он узнает, он не отпустит меня к разлому. Он попытается найти другой способ. А времени нет. Завтра на рассвете мы выступаем.

*

Вечер опускается на Академию тихо, почти незаметно. Я стою у окна в своей комнате и смотрю, как последние лучи солнца окрашивают небо в багровые, болезненно-красные тона. Красиво. И жутко. Как прощание.

В дверь стучат.

— Войдите.

Это снова Элла. В её руках — поднос с ужином. Она ставит его на стол, и я замечаю, что руки у неё чуть дрожат.

— Вы не пришли на ужин. Господин Том велел передать, чтобы вы хорошо поели, — говорит она. — И ещё... там Вениам ждёт в коридоре. Хочет поговорить.

Я выхожу. Вениам стоит, прислонившись к стене, и крутит в пальцах какой-то цветок — нежно-розовый, полупрозрачный, с золотистыми прожилками. Увидев меня, он выпрямляется, и я вижу, как он пытается придать лицу бодрое выражение. Получается не очень.

— Мара, — начинает он и замолкает, подбирая слова, — Я... хотел пожелать удачи. И сказать... ты только вернись, ладно? Я ещё не всё тебе показал. Звёзды, помнишь? Мы так и не досмотрели.

Я смотрю на него — молодого, искреннего, с надеждой в глазах, которую он так старательно прячет за напускной весёлостью. И улыбаюсь — впервые за весь день по-настоящему.

— Если смогу, обязательно вернусь.

Он кивает, потом вдруг шагает вперёд и неловко обнимает меня. Я на мгновение замираю. Его объятия тёплые, чуть неуклюжие, пахнет от него уличной свежестью. Ободряюще похлопываю его по спине и молчу.

— Береги себя, — говорит он, отстраняясь, — И... удачи.

Он уходит, а я возвращаюсь в комнату. Сажусь ужинать, но кусок в горло не лезет.

Завтра. Завтра всё решится.

*

Я иду в лазарет, когда коридоры уже пустеют. Внутри полумрак, тишина. Зажигаю магический светильник, достаю из сумки пыльцу и два пустых мешочка с полки — из тех, что мы используем для фасовки трав. Аккуратно, сосредоточенно пересыпаю часть серой мерцающей пыли в один из них, затягиваю и кладу в общую сумку со снадобьями. Второй, с остатками пыльцы, опускаю в карман платья.

Дверь скрипит. Я вздрагиваю.

Роберт стоит на пороге.

— Что это? — спрашивает он, глядя на мои руки.

Я замираю. Мешочек всё ещё у меня в пальцах. Сердце ухает в пятки. Я не ждала его. Не сейчас. Не сегодня.

— Пыльца мёртвого цветка, — отвечаю тихо, и губы у меня дрожат. — Если принять её, душа отделяется от тела. Человек живёт, но не чувствует ничего. Ни боли, ни страха.

Он смотрит на пыльцу, потом на меня. В его глазах — непонимание. Он не знает, зачем мне такое снадобье. Для раненых? Я же сказала — «если принять её». Для себя?

— Зачем оно тебе? — спрашивает он, и голос звучит глухо.

Я молчу. Отвожу взгляд. Чувствую, как по щеке скатывается слеза.

— Мара... — он делает шаг ко мне, берёт за плечи, заставляя посмотреть на него, — Что ты задумала?

Я качаю головой, кусаю губу. В глазах — такая буря эмоций, что у меня самой перехватывает дыхание.

— Я не могу сказать, — шепчу я, — Пожалуйста, не спрашивай, не заставляй.

— Но почему? Я же вижу — ты что-то скрываешь. Что-то, что пугает тебя до смерти.

Я смотрю на него, и в моём взгляде он, кажется, читает ответ — но не понимает его. Он ускользает, как вода сквозь пальцы. Я действительно чего-то боюсь.

— Кто ты, Мара? — шепчет он, — Кто ты на самом деле?

Я молчу. Только влага течёт по щекам, без всхлипов, как вода по стеклу. Он отпускает мои плечи и поднимает руку к моему лицу. Стирает слезу большим пальцем — медленно, осторожно, и я чувствую, как дрожу под его прикосновением.

— Я не знаю, кто ты, — говорит он хрипло. — Но я знаю, что не могу тебя потерять. Не сейчас. Не так.

Я смотрю на него, и во мне что-то ломается — как плотина, не выдержавшая напора воды. Я подаюсь вперёд и впиваюсь в его губы. Поцелуй — отчаянный, жадный, как последний глоток воздуха. Он отвечает, прижимая меня к себе. Одной рукой скользит по моей спине, чувствуя каждый изгиб, вторую запускает в волосы, притягивая ближе, не в силах насытиться.

Я чувствую его желание — оно пульсирует в каждой напряжённой мышце, в сбитом дыхании, в том, как сильно его пальцы впиваются в мою спину. Его пальцы нащупывают край моего платья, но он останавливается. Не так. Не сейчас. Сначала — разлом. Сначала — выжить. А потом...

— Прости, — выдыхаю я, отстраняясь. — Я не могу. Пожалуйста, забудь.

— Мара...

— Просто забудь.

Я выскальзываю из его рук, хватаю сумку и выбегаю из лазарета. Он остаётся стоять посреди пустого лазарета, глядя на закрытую дверь.

Роберт

Я опускаюсь на стул и закрываю лицо руками. В тишине слышно только моё дыхание — тяжёлое, неровное.

— Кто же ты? — шепчу я в пустоту, — Почему мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь?

В лазарете тихо. Только серая пыльца всё ещё мерцает на столе, словно песчинки в последних песочных часах этого мира. Я смотрю на них и понимаю: завтра я буду рядом с ней, что бы ни случилось. Я не позволю ей подвергнуть себя опасности. Даже если для этого придётся заслонить её собой.

Мара

Рассвет встречает нас серым, низким небом, обещающим дождь. Я стою у ворот Академии, поёживаясь от утренней сырости, и смотрю, как последние приготовления подходят к концу. Дин проверяет крепления на своей походной сумке, его движения скупые, выверенные. Том что-то тихо обсуждает с Лизой, которая вышла проводить нас, прижимая к себе спящих малышей. Её лицо бледное, под глазами залегли тени, но она держится — прямая, спокойная, только пальцы крепко сжимают край детского одеяла.

Чуть поодаль переминаются с ноги на ногу в нетерпении двое адептов боевого факультета — Квазар и Диелла. Дин настоял, чтобы они пошли с нами. Драконы, пусть и молодые, могут пригодиться, если придётся прорываться с боем. Квазар — темноволосый парень с лихим взглядом, выглядит собранным, даже воодушевлённым — это не первая его настоящая вылазка. Диелла — поджарая коротко стриженная девушка, хмурится, но молчит, сжимая рукоять короткого меча.

Роберт стоит рядом со мной, закинув на плечо сумку с инструментами. Он не отводит взгляд, как я боялась. Наоборот — глядит прямо, открыто, и в его серых глазах я читаю тревогу. Не за себя. За меня. От этого теплеет где-то под рёбрами, и я поспешно отворачиваюсь. Не время. Не сейчас.

— Все готовы? — голос Дина пронзает утреннюю тишину.

Мы киваем. Дин обводит нас взглядом и добавляет:

— Идём пешком. Перекидываться не буду — силы нужно беречь для встречи с Безликим. Драконам тоже пока оставаться в человеческой ипостаси. Без крайней нужды магию не тратим.

Лиза подходит к мужу, поднимается на цыпочки и целует его в щёку — быстро, почти сухо, но я вижу, как дрожат её губы. Дин крепко прижимает её к себе на мгновение, что-то шепчет на ухо, она улыбается. Дин отпускает Лизу и разворачивается к воротам.

— Выступаем.

Я поправляю маленький кинжал на поясе и шагаю вслед за остальными. Холодный утренний ветер покалывает щёки, забирается под ворот плаща, заставляя ёжиться. Я чувствую, как напрягаются мышцы спины, как тянет плечи под лямками сумки. Тело готовится к долгому пути — настороженное, собранное, живое.

Мы выходим за пределы Академии, и чаща сразу смыкается вокруг нас — плотная, влажная, полная шорохов. Я иду третьей, за Дином и Томом, Роберт держится справа от меня. Квазар и Диелла замыкают. Под ногами хлюпает влажная листва, пахнет прелью, грибами и чем-то ещё — едва уловимым, металлическим, словно кровь. Кажется, будто лес тоже чувствует магическую утечку. Деревья стоят настороженные, притихшие, словно ждут чего-то.

Первые часы проходят в молчании. Я тревожно прислушиваюсь к каждому звуку, вздрагиваю от треска ветки под ногой, от внезапного крика птицы где-то в кронах. Роберт идёт рядом, и я кожей чувствую его присутствие — тёплое, надёжное. Иногда он бросает на меня короткие взгляды, проверяя, всё ли в порядке. Я отвечаю лёгкой улыбкой. Словно между нами нет ничего, что стоило бы прятать. Словно я не готовлюсь к худшему.

К полудню мы делаем короткий привал у ручья, больше напомнающего небольшую горную реку. Вода в нём прозрачная, быстротечная, с каменистым дном. Том опускается на корточки, зачерпывает ладонью воду, пробует.

Я замираю, вглядываясь в изгиб берега, в нависшую над водой ветку старого дерева, и где-то в глубине памяти всплывает картинка: ночь, страх, погоня и этот самый ручей, спасший мне жизнь. Неужели тот самый? Сердце сжимается — то ли от тревоги, то ли от странного чувства, что лес ведёт нас по старым следам.

— Можно пить, — говорит Том, вытирая губы, — Чистая. Набирайте фляги.

Я опускаюсь рядом, наполняю свою флягу, пью. Вода обжигает горло, прогоняет усталость.

— Как ты? — голос Роберта раздаётся за спиной, и я невольно вздрагиваю.

— Нормально, — отвечаю, не оборачиваясь.

Он садится рядом, на поваленное дерево, и протягивает мне полоску вяленого мяса. Я беру, наши пальцы соприкасаются, и с его руки срываются золотистые искры. Он хмурится, глядя на них, но ничего не говорит.

— Твоя магия, — тихо говорю я, — Она снова проявляется...

Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё переворачивается. Роберт — хирург, учёный, человек из моего мира, мира без волшебства. И вот он сидит рядом, а с его пальцев слетают магические искры. Я до сих пор не могу привыкнуть к мысли, что он — часть этого мира, а не моего. Что он всегда был его частью.

— Да, — он сжимает и разжимает кулак, — Я не понимаю, откуда она берётся. Но чувствую её всё сильнее. Она как... как вторая кожа. Только горячая.

Я киваю, откусываю кусок мяса. Оно жёсткое, солёное, но голод притупляет. Мы сидим в тишине, и я ловлю себя на том, что мне хорошо. Вот так, просто рядом с ним. Даже несмотря на всё, что я держу в себе.

— Пора, — Дин поднимается и закидывает сумку на плечо, — До темноты нужно пройти как можно дальше.

Мы снова углубляемся в лес. Чем дальше, тем более жуткой становится тишина. Птицы замолкают, даже ветер стихает, словно лес задерживает дыхание.

— Разлом близко, — негромко произносит Дин, и его голос звучит глухо, словно издалека.

А потом где-то слева раздаётся треск. Не ветка — что-то крупное, грузное ломится сквозь кусты. Я вздрагиваю всем телом. Этот звук я уже слышала. В ту ночь, когда бежала одна через лес. Тогда он предвещал появление твари. Внутри всё холодеет.

Дин вскидывает руку, жестом приказывая всем остановиться. Мы замираем.

Тишина. Слишком тихо. Я слышу только своё дыхание и стук сердца в ушах.

Треск повторяется. Ближе.

— Приготовьтесь, — шепчет Дин.

И тут она вылетает из кустов.

Тварь. Чёрная, клочковатая, с горящими жёлтыми глазами. Я узнаю её мгновенно. Та самая. Та, что гналась за мной в мой первый день в этом лечу. Сердце ухает в пятки, но тело реагирует быстрее — я отскакиваю в сторону, выхватывая кинжал.

Дин уже в ипостаси крылатого волка.

Я на миг замираю, глядя на него. Огромный, чёрный, с кожистыми крыльями, он кажется сошедшим из древних легенд. Даже сейчас, когда я уже видела его таким, зрелище завораживает. Он сбивает тварь с ног, прижимает к земле, но из чащи вылетают ещё две. Том выставляет перед собой посох, с кончика которого срывается бледный, едва заметный луч света — магия на пределе, но этого хватает, чтобы отпугнуть ещё одного монстра.

Квазар и Диелла перекидываются в драконов — два мощных зверя, чёрный и золотой, взмывают над поляной, отвлекая тварей огнём.

Следующее чудовище выскакивает из-за дерева и бросается на Роберта.

Я вижу, как он пытается увернуться, но монстр быстрее. Когтистая лапа обрушивается на него, и он падает, прижимая руку к бедру. Между пальцев мгновенно проступает кровь. Алая, яркая, слишком много.

— Роберт! — мой крик вырывается сам.

Я бросаюсь к нему, забыв о страхе.

Один из драконов пикирует, отбрасывая монстра в дерево, и снова взлетает к небу. Среди густых крон дракону сложно развернуться и оставаться в воздухе.

Тварь визжит, но быстро поднимается, разворачиваясь для нового прыжка, её жёлтые глаза впиваются в меня.

В голове вспыхивает воспоминание: вода. Она боится воды.

— В ручей! — кричу я, хватая Роберта за руку, — Она не пойдёт в воду! Доверься мне!

Он не колеблется. Ни секунды. Я хватаю его за руку и мы вместе бросаемся в ледяной поток, падаем. Вода смыкается над головой, обжигает холодом, но я не отпускаю руку Роберта.

Мы выныриваем, отплёвываясь, и я тяну его за собой на середину потока, ноги нащупывают каменистое дно. Ручей здесь неглубокий — вода доходит до пояса, но течение быстрое, сбивает с ног.

Тварь мечется по кромке воды, скулит, скалится, но не заходит. Лапы её поджимаются, словно от боли, каждый раз, когда она касается влажной земли.

— Она... действительно не идёт, — выдыхает Роберт, прижимая меня к себе. Его руки сжимаются на моей талии, и я чувствую, как они чуть дрожат — то ли от холода, то ли от боли.

Его лицо бледное, он покачивается, горячая кровь из раны на бедре расплывается в прозрачной воде розовыми облачками и уносится течением. Я обхватываю его за плечи, помогая удержаться на ногах.

— Тише, — шепчу я, — Замри. Она уйдёт. Только держись, — понимаю, что если он потеряет сознание от кровопотери, мне будет не удержать его мощное тело.

Дин, Том и драконы расправляются с оставшимися тварями. Я слышу рык, визг, глухие удары, потом всё стихает.

Дин в человеческом облике подходит к берегу и протягивает нам руку.

— Теперь здесь безопасно.

Мы кое-как выбираемся из ручья, мокрые, дрожащие. Роберт шагает с трудом, его дыхание тяжёлое, прерывистое. Он быстро оседает возле дерева. Том сразу склоняется над рваной раной на его бедре.

— Похоже задета бедренная вена, — хрипло говорит Роберт.

Я быстро оказываюсь рядом, готовая помогать.

Дин тем временем проводит ладонью, окутывая нас тёплым воздухом. Ткань мокрой одежды мгновенно перестаёт липнуть к коже, становится сухой. Слава местным богам, что его магии пока на это хватает.

— Спасибо, — спешно выдыхаю я.

Том осматривает глубокие порезы от когтей на бедре Роберта, из них продолжает сочиться кровь.

Я, не теряя времени, уже вынимаю из своей сумки бинты, мешочек с кровоостанавливающим порошком и протягиваю Тому. Он присыпает этим порошком рану, и кровь останавливается почти мгновенно, запекаясь алым желеобразным гелем.

— Отличное средство, — бормочет Том, накладывая тугую повязку, — Кость не задета, мышцы целы. Заживёт.

Я опускаюсь на землю рядом с Робертом, беру его за руку, чтобы немного подбодрить. Он смотрит на меня, и в его взгляде — что-то новое. Не просто благодарность. Что-то глубже.

— Ты спасла меня, — говорит он.

— Ты тоже меня спасал, — отвечаю я, отводя глаза, — Мы квиты.

— Нет, — он качает головой, — Не квиты.

Том заканчивает перевязку, и Роберт морщится от боли, но не отводит взгляда от меня. Я чувствую, как между нами снова сгущаются эмоции, как исчезает стена, которую я так старательно возводила.

— Нужно идти, — голос Дина возвращает меня к реальности, — До темноты мы должны найти укрытие. Разлом уже близко. Твари станут нападать чаще.

Мы поднимаемся. Роберт, прихрамывая, идёт сам, но я держусь рядом, готовая подставить плечо. Он не просит, но и не отстраняется.

К вечеру мы находим небольшую пещеру в скалистом склоне. Внутри сухо, пахнет землёй и известью. Дин разводит костёр, и мы садимся вокруг, усталые, измотанные. Том достаёт еду и делит её на всех. Я почти не чувствую вкуса — слишком устала.

После ужина Дин, Том и адепты устраиваются у входа в пещеру, выставив защитные чары — насколько это возможно при утекающей магии. Мы с Робертом остаёмся у огня. Он сидит, вытянув раненую ногу, и смотрит на пламя. Я ловлю себя на том, что не могу отвести от него взгляд.

Вдруг он хмурится и оттягивает край пропитанной кровью повязки.

— Что такое? — я подаюсь вперёд, заглядывая ему в лицо, — Болит?

— Нет, — он качает головой, и в его голосе звучит удивление, — Смотри.

Я опускаю взгляд на его бедро. Под повязкой, накрученной прямо поверх порванных когтями штанов, кожа чистая, розовая, и рана... раны больше нет. Только тонкий белый шрам, который прямо на глазах бледнеет и тоже исчезает.

— Этого не может быть, — шепчу я, — Неужели это порошок?

Роберт смотрит на меня, и в его глазах я вижу ту же растерянность, что и в своих.

— Я не знаю, — говорит он тихо, — Я просто не чувствовал ничего...

Он поднимается и, чуть прихрамывая — скорее по рефлекторно, чем от боли, — подходит к Тому. Тот осматривает зажившее бедро, хмурится, потом его лицо озаряется пониманием.

— Регенерация, — говорит Том задумчиво. — Как у оборотня. Значит, и у тебя должна быть вторая ипостась. Дин — крылатый волк. Возможно, ты тоже волк. Или... кто-то ещё. Нужно время, чтобы это проявилось в нашем мире.

Я слышу эти слова и моё сердце замирает.

Роберт возвращается ко мне, садится рядом. Я тянусь к его руке, и с наших пальцев снова срываются золотистые искры.

— Ты меняешься, Роберт, — говорю тихо.

Я не знаю, как это объяснить, не знаю законов магии, но вижу — с ним происходит что-то важное. Что-то, что пугает и завораживает одновременно.

Он сжимает мою ладонь, и я чувствую, как тепло разливается от этого прикосновения.

— Мара, — вдруг говорит он, не поворачиваясь, — Что же скрываешь ты?

Сердце пропускает удар.

— Я не...

— Не лги, — он поворачивается ко мне, и в его глазах — не злость, не упрёк. Что-то, чему я не могу подобрать имя, — Я не знаю, что ты задумала. Но я чувствую — ты готова на что-то... страшное.

Он замолкает. Я вижу, как он борется с собой — между желанием вытрясти из меня правду и страхом спугнуть.

Его пальцы, всё ещё сжимающие мои, еле заметно подрагивают. Я знаю этот жест. Так он держал скальпель перед самой сложной операцией — не дрожь волнения или страха, а дрожь напряжения момента, когда каждое движение должно быть выверенным, и от этого зависит всё.

— Я не прошу тебя рассказать всё о себе. Просто пообещай, что не сделаешь глупость. Что дашь нам шанс…— Роберт многозначительно не договаривает.

Я смотрю на него, и слова застревают в горле. Сейчас я не могу пообещать ничего. Не могу, потому что знаю — другого пути может не быть. Но я не хочу ему лгать. Не в этот миг.

— Я постараюсь, — шепчу я наконец и в смущении забираю свою ладонь из его горячей руки.

Он выдыхает. Долгий, тяжёлый выдох. Я понимаю, что этого недостаточно. Что «постараюсь» — не «обещаю». Но это всё, что я могу ему дать.

Он смотрит на меня долго, потом кивает — словно принимает этот полуответ. Его рука снова настойчиво находит мою, и он переплетает наши пальцы. Тепло окутывает меня изнутри от этого простого прикосновения, заполняя пустоту в груди.

— Этого достаточно, — вдруг говорит он тихо, — Пока достаточно.

Мы сидим так, держась за руки, и смотрим в огонь. Завтра мы дойдём до разлома. Завтра всё решится. Но сегодня, в этой маленькой пещере, под треск костра, я позволяю себе просто быть. С ним. Рядом.

Роберт

Я просыпаюсь среди ночи оттого, что костёр почти погас. В пещере темно, только несколько угольков тлеют алым. Мара спит рядом, завернувшись в дорожный плащ, её дыхание ровное, спокойное. Моя рука всё ещё сжимает её пальцы — мы так и не разомкнули их.

Я смотрю на неё в полумраке. Тусклый огонь костра отбрасывает мягкие тени на её красивое нежное лицо, и в этом свете она кажется совсем юной, беззащитной. Но я знаю — это обман. В ней столько силы, сколько я не видел ни в ком.

Я вспоминаю, как она отчаянно бросилась ко мне, когда тварь напала. Как тащила в воду, не раздумывая. Как держала меня, помогая устоять на ногах в быстром течении, пока Дин и Том добивали тварей. В её глазах тогда был страх — не за себя, за меня. И что-то ещё. Что-то, от чего сжимается сердце.

Я подношу её руку к губам и осторожно, едва касаясь, целую тыльную сторону ладони. Она не просыпается, только вздыхает чуть глубже и придвигается ближе.

Завтра. Завтра мы дойдём до разлома. И я сделаю всё, чтобы она вернулась. Даже если для этого придётся заслонить её собой. Чего бы мне это ни стоило.

Мара

Мы выходим из пещеры на рассвете. Небо над лесом тяжёлое, свинцовое, низкое — будто сам мир придавили сверху чугунной плитой. Я кутаюсь в плащ, но холод идёт изнутри — липкий, противный страх, который я стараюсь заглушить. Рядом со мной Роберт. Он молчит, но его присутствие ощущается каждой клеточкой. Мы не говорили о вчерашнем. Не нужно. Всё уже сказано — взглядами, прикосновениями… тем поцелуем в Академии, который я оборвала, потому что боялась не выдержать.

Дин ведёт нас через чащу. Деревья здесь мёртвые — стволы почернели, ветви обуглились, словно по лесу прошёлся пожар. Земля под ногами сухая, потрескавшаяся, из трещин сочится слабый багровый свет, словно через них проглядывает ад. Воздух пахнет гарью и чем-то сладковато-тухлым, тошнотворным — так пахнет гниющая плоть, это я знала не понаслышке.

— Чувствуете? — голос Тома звучит напряжённо, — Магия здесь почти исчезла, природа гибнет. Ещё немного, и мир останется совсем без защиты.

— Значит, мы обязаны успеть, — отрезает Дин.

Мы выходим на поляну, и я замираю.

Разлом раскинулся прямо на земле — огромная рваная рана в ткани мира, уходящая в никуда. Он похож на массивное уродливое зеркало, только вместо отражения в нём клубится багро-чёрная тьма. Края раны колышутся, словно живые, и от них исходит стужа — не телесная, а какая-то глубинная, проникающая в самую душу. Вокруг разлома всё мертво: деревья превратились в серую труху, трава рассыпается в пыль при малейшем прикосновении, словно недавно здесь извергалось жерло вулкана. И тишина. Абсолютная, давящая, от которой звенит в ушах.

— Вот мы и на месте, — шепчет Квазар, и я слышу, что его голос дрожит.

Я смотрю на разлом и чувствую, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Ужас. Настоящий, животный ужас, от которого немеют пальцы и перехватывает дыхание.

Вот оно. То, к чему я шла. То, что я должна... что? Закрыть? Но как? Я не знаю. Ведующая не сказала. Она лишь указала путь. Моя рука сама тянется к сумке, где лежит мешочек с пыльцой. Ещё рано. Но без неё шагать туда я не готова.

И тут воздух вокруг нас сгущается.

Из разлома вытекает чёрный туман — густой, маслянистый, он как пар от сухого льда, стелется по земле, обволакивает ноги. Я чувствую, что холод проникает сквозь сапоги, поднимается выше, сковывает мышцы. А потом туман начинает обретать форму.

Передо мной вырастает фигура. Человеческая. Знакомая до боли.

— Мама? — вырывается у меня шёпот.

Она стоит в нескольких шагах, в своём старом ситцевом платье, с усталой улыбкой на лице. Протягивает ко мне руки.

— Марьяша, — зовёт она, и её голос — тот самый, родной, который я не слышала столько лет, — Иди ко мне, доченька. Я так скучала.

Я делаю шаг. Ноги двигаются сами собой. В голове пусто, только одно желание — обнять её, прижаться, почувствовать тепло. Она умерла, когда мне было двенадцать. Я так долго мечтала увидеть её снова...

— Мара! — голос Тома прорывается сквозь пелену, — Это иллюзия! Не смотри ей в глаза!

Я заставляю себя моргнуть. Иллюзия мамы дрожит, но не исчезает. Она всё ещё здесь, и её руки всё ещё тянутся ко мне. Я отвожу взгляд — и вижу его. Роберта. Моего Роберта. Его кабинет. Он стоит у окна в своей бирюзовой хирургичке и смотрит на меня с издевательской, насмешливой улыбкой, от которой у меня сжимается сердце.

— Лебедева, — говорит он, и его голос звучит устало и пренебрежительно, — Хирургия не для женщин. Идите рожайте.

А потом дверь распахивается. Мужчина с ружьём. Красные глаза, запах перегара. Грохот выстрела. Роберт падает, на его груди расплывается алое пятно. Я кричу, бросаюсь к нему, но мои руки проходят сквозь его тело. Он смотрит на меня — и его глаза пустеют.

— Нет... — шепчу я, а на глаза наворачиваются слёзы, — Нет, нет, нет...

— Мара! — снова голос Тома, теперь жёстче, — Всё, что ты видишь — не настоящее! Борись!

Я делаю шаг назад. Ещё один. Зажмуриваюсь и трясу головой.

— Убирайся, — шепчу я, и голос дрожит. — Ты не Роберт. Ты просто тень. Мой Роберт никогда бы так не посмотрел на меня. Даже в тот день, когда сказал эти слова.

И когда открываю глаза — иллюзия исчезает.

Я оглядываюсь.

Дин застыл. Перед ним стоит женщина с длинными белыми волосами и пустыми глазами. Она тянет к нему руки, а он не может пошевелиться. Рядом с ней — другая фигура: я узнаю Элизабет, истекающую кровью, лежащую на большом плоском камне. Дин смотрит на них, и я вижу его яростный оскал с клыками значительно длиннее человеческих.

Том сжимает посох. Перед ним — вереница теней. Они мелькают. Мужчины, женщины, дети — они смотрят на него с укором, протягивают руки, шепчут что-то. Лицо древнего мага выглядит так, словно он сопротивляется из последних сил.

Квазар и Диелла стоят на коленях, прижав руки к ушам. Перед Квазаром — фигура высокого мужчины с суровым лицом. Губы мужчины шевелятся, но Квазар зажимает уши, не желая слышать. Диелла рычит, отбиваясь от невидимого врага — перед ней стоит она сама, только искажённая, с глазами, полными ненависти.

А Роберт... Роберт смотрит прямо перед собой. Перед ним — я, то есть Марьяна Лебедева. Рыжие волосы, веснушки, старый медицинский халат. Я, то есть она, лежит на полу его кабинета, и из раны на её груди хлещет кровь. Её глаза пустеют, а он стоит и не может ничего сделать.

— Я же врач, мужчина, — шепчет он не шевелясь, — Я должен был что-то сделать...

— Роберт! — я бросаюсь к нему, хватаю за плечи. — Это всё не настоящее! Слышишь? Это иллюзия!

Он переводит взгляд на меня, и я вижу, как к нему медленно возвращается осознание. Он моргает, трясёт головой, и черты его лица твердеют.

— Безликий показал мне... — голос Роберта срывается, — Я видел её... Неважно. Я в порядке.

— Он питается нашими страхами, — говорит Дин, и его голос звучит глухо, надломленный, — Не поддавайтесь. Это всё ложь.

Из разлома вытекает новая волна тумана. На этот раз он не формирует иллюзий, а сгущается в центре поляны, обретает материальную, человеческую форму. Высокая, сутулая фигура, длинные конечности, голова... Я узнаю его. Тот самый мужчина. С ружьём. Красные глаза, небритое обезумевшее лицо. Только теперь его глазницы пусты, а вместо зрачков горят багровые огни.

Безликий принял облик моего самого страшного кошмара.

— Вы пришли, — его голос звучит сразу отовсюду, проникает под кожу, отдаётся вибрацией в костях, — Глупцы. Думаете, сможете остановить меня? — его смех раскатывается громом.

Дин перекидывается в крылатого волка и мгновенно бросается на тварь. Чёрные крылья рассекают воздух с глухим свистом. Том вскидывает посох, с кончика срывается луч света — ярче, чем раньше, словно близость разлома пробудила в нём остатки сил. Квазар и Диелла взмывают в небо драконами, извергая пламя.

Безликий отмахивается от них, как от назойливых мух. Его конечности удлиняются, превращаются в гигантские щупальца, которые хлещут по поляне, пытаясь сбить с ног тех, кто на земле. Одно из них обрушивается на Дина прямо в полёте. Глухой удар, и крылатое волчье тело врезается в мёртвое дерево. Дерево рассыпается в труху. Дин пытается подняться, но лапы подкашиваются.

Том уворачивается от второго щупальца, но край задевает его плечо, и он падает на одно колено, сжимая посох побелевшими пальцами, его лицо искажается от боли. Квазар и Диелла пикируют следом, поливая тварь огнём, но пламя лишь скользит по чёрной плоти, не причиняя вреда. Безликий забавляется.

Роберт внезапно бросается вперёд. Что он может сделать против чудовища?!

Я вижу, как руки Роберта начинают светиться — уже не маленькими искрами, с них срывается ровное золотое сияние, напоминающее огненные столпы. Его могущественная сила сама рвётся наружу, отвечая на ярость. Роберт в два шага оказывается вплотную к Безликому и бьёт его своим светом. Тварь отшатывается, шипя. На чёрной плоти неожиданно для всех остаётся дымящийся след.

Я смотрю на Безликого, он свирепеет.

— Червь! — разносится его гудящий рык по поляне. — Ты смеешь бросать вызов богу?! Я сотру тебя в пыль вместе с этим жалким миром!

Надо спешить. Разлом пульсирует, растёт, и я вижу то, чего не замечала раньше. Из груди Дина, из рук Тома, из самого Роберта тянутся тонкие, едва заметные струйки света. Энергия утекает? Разлом высасывает из них жизненную силу, втягивает в себя, словно голодный зверь. А обратно, из разлома к Безликому, тянется тёмный, маслянистый энергетический жгут, словно пуповина, подпитывая его. Если ничего не сделать сейчас, он поглотит нас всех. А потом — весь мир.

Я достаю мешочек с пыльцой мёртвого цветка. Руки дрожат, но я развязываю его быстро. Серая, мерцающая пыльца переливается в тусклом свете. Она наготове мне помочь, избавить от возможных страданий. Я не знаю, как именно закрою разлом. Ведующая не объяснила, только сказала: «Ты должна войти». И я верю ей. Потому что больше верить некому. Это шанс.

Я смотрю на Роберта. Он словно стал больше, мощнее, крупнее. Он бьётся с Безликим в рукопашную, его руки объяты золотым огнём, лицо преисполнено силой и яростью. Он прекрасен в этот миг. И я хочу запомнить его таким. Живым. Сражающимся.

Я думаю о том, что так и не сказала ему главного. Не призналась, что люблю. Не объяснила, почему скрывала правду. Может, оно и к лучшему. Зачем ему теперь эта боль? Пусть помнит Мару — лесную целительницу, которая была его ассистенткой. А Марьяна Лебедева... она исчезнет вместе с разломом навсегда.

— Прости, — шепчу я одними губами, а мои глаза застилают слёзы.

Я закусываю губу и шагаю к разлому.

— МАРА! — вдруг крик Роберта разрывает воздух.

Я не оборачиваюсь. Не могу. Если обернусь — не смогу уйти.

Я вижу, как он бросается ко мне, но Безликий перехватывает его, отшвыривает в сторону. Я не останавливаюсь.

Разлом передо мной. Огромный, пульсирующий, дышащий тьмой. Я присаживаюсь и протягиваю руку, касаясь его края. Стужа. Ледяная, могильная стужа пронзает пальцы, поднимается выше. Я встаю и делаю решительный шаг вперёд.

И оказываюсь внутри.

Мир за моей спиной исчезает. Я парю́ в невесомости, словно в толще воды — тело больше не слушается, движения замедляются, становятся плавными, чужими. Я окунулась в зеркальную гладь разлома — вижу всё, что происходит снаружи, но звуки доносятся приглушённо, словно сквозь толщу воды. Роберт рвётся и кричит что-то, но я не слышу слов. Безликий разворачивается ко мне, он единственный меня видит, его пустые глазницы вспыхивают. Он наконец всё понимает.

Я смотрю на края разлома. Они начинают стягиваться. Медленно, но я чувствую это каждой клеточкой тела — рана в ткани этого магического мира затягивается. Потому что я здесь. Потому что когда-то я прошла через разлом, спровоцировав его, но теперь моё присутствие внутри заставляет его закрываться.

Вокруг меня сгущается тьма. Она давит, сжимает, тянет куда-то в глубину, в бездонную пустоту. Я чувствую, как меня засасывает, словно в воронку, в вакуум, где нет ни верха, ни низа, ни воздуха, ни времени. Боль приходит не сразу — сначала это просто давление, словно на грудь положили бетонную плиту. Затем она прорастает внутрь — каждая клеточка моего тела одновременно сжимается в точку и разрывается изнутри на миллиарды осколков, которые сталкиваются и вновь дробятся в бесконечном цикле. Мне кажется, что так и выглядит ад — бесконечная, болезненная пустота, в которой ты навсегда один.

Я всё ещё сжимаю в кулаке развязанный мешочек с пыльцой. Сейчас. Теперь можно, когда разлом точно закрывается, а обратной дороги нет. Я сделала то, за чем пришла. И я хочу, чтобы боль прекратилась.

Я подношу мешочек к губам и глубоко вдыхаю всё, что в нём есть.

Новая вспышка боли — ещё ярче, ещё невыносимее. А потом — пустота. Я больше себя не чувствую, не чувствую тела. Не чувствую страха. Не чувствую ничего. Внутри только холодное, спокойное осознание: всё кончено.

Последнее, что я вдруг вижу — галлюцинация. Лицо Роберта. Искажённое ужасом, болью, мольбой. Он кричит моё имя, я читаю по губам, я не слышу.

Мрак.

Роберт

Мара входит в разлом. Я вижу это словно в замедленном кино. Каждое её движение — шаг, взмах руки, поворот головы — растягивается на вечность. Я кричу, но мой голос тонет в грохоте битвы. Бросаюсь к ней, но Безликий отшвыривает меня, как тряпичную куклу.

Я падаю. Поднимаюсь. Снова падаю.

Она шагает внутрь, и я вижу, как её тело погружается в разлом — словно плывёт во тьме. Она больше не идёт, а именно плывёт, и движения её становятся плавными, замедленными. Сквозь багровое марево я вижу её глаза — в них слёзы, но она не отводит взгляда. Смотрит прямо на меня, будто прощаясь навсегда. Тонкий, хрупкий силуэт, в котором столько несгибаемой силы. У меня перехватывает дыхание.

— НЕТ!

Она оборачивается и подносит что-то к губам. В её руке — мерцающая пыль. Осознание пронзает меня, как удар молнии: пыльца мёртвого цветка! Та самая. Она не отдала её Тому. Она оставила её себе, чтобы... И тут тьма окончательно смыкается вокруг Мары.

Внутри меня что-то ломается. Что-то древнее, первобытное, что спало всю мою жизнь — и вот теперь оно просыпается. Я чувствую, как по телу разливается жар. Не боль. Что-то иное. Что-то, что рвётся наружу, и я не могу это остановить. Не хочу.

Я смотрю на свои руки — они светятся. Уже не золотыми искрами, а алым, пульсирующим огнём. Жар поднимается от груди к горлу, заполняет каждую клеточку. Кости хрустят, перестраиваясь, кожа натягивается, превращаясь в чешую. Мир вокруг меняется: краски становятся ярче, звуки — острее, запахи — резче. Я чувствую запах страха, исходящий от Безликого. Чувствую горечь магии, всё ещё утекающей в разлом. Чувствую Мару — слабый, почти угасший аромат лесной земляники.

Я больше не человек.

Моё тело растёт, вытягивается, за спиной разворачиваются огромные крылья. Чешуя — алая, как свежая кровь, переливается в свете разлома. Я открываю пасть, и из горла вырывается рёв — низкий, вибрирующий, от которого дрожит земля.

Безликий замирает. Его глазницы устремляются на меня, и в них я будто читаю удивление. Страх?

Тварь в ответ начинает тоже увеличиваться в размерах, отращивая новые щупальца.

— Алый дракон... — выдыхает Том где-то позади, — Этого не может быть...

Я не слушаю. Я вижу только разлом. И Безликого, который стоит между мной и Марой.

Я бросаюсь вперёд. Мои когти вонзаются в чёрную плоть чудовища, и оно вопит — пронзительно, истошно. Я рву его на части, вкладывая в каждый удар всю свою ярость, всю боль, всё отчаяние. Он пытается сопротивляться, но я сильнее. Я чувствую, как магия пульсирует во мне — древняя, мощная, необузданная.

Безликий не сдаётся. Он обвивает меня новыми гигантскими щупальцами, сжимает, пытаясь раздавить, душит. Я рычу, пытаюсь вырваться, но тщетно, щупальца лишь крепче сдавливают моё новое тело, пытаются сломать крылья.

И в этот момент с неба пикирует огромная тень.

Вскидываю голову — это гигантский дракон. Его чешуя сверкает в багровом свете разлома, как расплавленный металл. А на драконьей спине сидит хрупкая девушка — с острыми чертами лица и горящими решимостью глазами. Я не знаю их. Никогда не видел. Но чувствую, они пришли на помощь.

— Держись! — внезапный голос врывается в моё сознание, глубокий, властный, — Меня зовут Ренор. Я ректор Академии. Дыши глубже, парень. Огонь идёт из сердца. Чувствуй его, не борись, просто выдыхай.

Я невольно следую его наставлениям. Делаю вдох, чувствую, как жар концентрируется в груди, и выдыхаю. Из моей пасти вырывается столб алого пламени, который обрушивается на Безликого. Тварь визжит, корчится, её плоть плавится, и он отпускает меня.

Дракон, назвавший себя ректором, тоже атакует — извергает яркое белое пламя на Безликого. Дин, Том и драконы-адепты присоединяются. Безликий ревёт, уменьшается в размерах.

Но моё внимание возвращается к разлому, он всё ещё открыт. Мара там. Я вижу, как тьма поглощает её, как её фигура становится всё тоньше, прозрачнее.

Времени не осталось!

Я отрываюсь от битвы и бросаюсь к разлому. Безликий пытается меня остановить, но Ренор перехватывает его.

— Иди! — рычит он, без слов читая мои намерения, — Мы справимся!

Я ныряю в разлом.

Края энергетической раны смыкаются за моей спиной. Граница мира всё ещё прозрачная, но закрыта. Я слышу, как Безликий издаёт последний, истошный вопль. Вижу через пелену, как он истлевает, рассыпаясь чёрным пеплом.

Портал в тот же миг будто перестаёт существовать. Но я внутри, по другую сторону.

Здесь мрак. Холод. Тишина.

Я взмахиваю крыльями, лечу сквозь пустоту, не чувствуя тела, не слыша звуков. Вокруг — ничего. Только бесконечная, давящая чернота.

Я не знаю, сколько я здесь. Минуту? Час? Вечность? Только одна мысль пульсирует в сознании: найти её. Найти Мару.

И я вижу вдалеке!

Девушка парит в густой тьме, без движения, без дыхания, словно в толще морской пучины. Её глаза закрыты, лицо спокойное, словно она спит.

Я хватаю её огромными драконьими лапами, но осторожно, прижимаю к себе. Она ледяная. Слишком ледяная. Белая. Её кожа — как лёд, её губы — как мрамор. И я знаю, что это может значить.

«Я здесь. Я тебя не отпущу. Я нас вытащу». — Дракон словно отделяется от моего сознания и сам говорит с бездыханной Марой.

Прижимаю её и чувствую, что внутри поднимается жар. Тот самый, драконий. Я не знаю, как открыть портал обратно. Но Дракон хочет этого. И я хочу так сильно, что уверен — сама вселенная должна подчиниться.

Интуитивно выдыхаю огонь в пустоту, в то место, где только что была рана на ткани мира. Алое пламя ударяет, и пустота поддаётся. Вспыхивает яркий свет. Маленькая искра вонзается в ткань тьмы, поджигая её, оставляя пропалину, которая растёт, ширится, превращаясь в сияющий портал. Я вижу сквозь него поляну, деревья, Дина и Тома. Наконец, я делаю отчаянный рывок с Марой в драконьих лапах и вырываюсь наружу.

Падаю на землю уже человеком, прижимая Мару к груди. Она не дышит. Её сердце молчит.

— Том! — мой крик разрывает тишину.

Я кладу Мару на спину, пытаюсь реанимировать.

Том уже рядом. Он кладёт руки на грудь Мары, закрывает глаза, что-то шепчет. Его лицо становится сосредоточенным, потом мрачнеет.

— Остановись. Мара жива, — говорит он, и я чувствую, как внутри что-то отпускает, — Но она под действием пыльцы мёртвого цветка. Душа отделена. Я не могу её разбудить.

— Что можно сделать? — мой голос звучит хрипло, отчаянно.

Я стою на коленях перед бездыханным телом девушки. Том смотрит на меня, потом на Мару.

— Есть только один шанс. Ведующая. Пыльца — её творение, только она знает, как вернуть душу. Нужно отнести Мару к ней. И быстро. По воздуху. У нас мало времени.

Поднимаюсь. Я снова человек, но чувствую прилив невероятной силы.

— Я смогу? — вырывается у меня. — Я не понимаю, как мне снова трансформироваться в дракона…

Ренор подходит ко мне и кладет руку на плечо.

— Ты справишься, ты и есть дракон! — говорит он, — Слушай своё тело. Оно знает, что делать. Закрой глаза. Почувствуй его внутри. Потянись к алому дракону.

Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Где-то внутри, под сердцем, я чувствую его. Он ждёт. Я зову его — и он откликается. Тело снова вытягивается, чешуя покрывает кожу, крылья разворачиваются за спиной. Я открываю глаза и вижу мир острым драконьим зрением.

— Хорошо, — кивает Ренор, — Теперь лететь. Крылья — продолжение твоих рук. Хвост — баланс. Летать — как дышать для дракона. Просто доверься себе.

Я осторожно, невероятно осторожно беру Мару в передние лапы. Она такая хрупкая, такая лёгкая. Я прижимаю её к груди, туда, где под алой чешуёй бьётся сердце.

— Куда? — спрашиваю я, мысленно обращаясь к ректору.

— На восток, к океану, — отвечает Ренор, его голос звучит в моей голове, — Увидишь старую хижину на берегу. Там живёт Ведующая. Она поможет.

Он кладёт руку на меня.

— Я не полечу с тобой. Истощённый отряд нужно защитить, проводить до Академии. Но ты справишься. Ты — алый дракон. Таких не было тысячи лет. Лети. И спаси её.

Я опускаю голову в знак согласия. Расправляю крылья — огромные, теперь я ощущаю их в полной мере. Делаю шаг, другой, третий — и взмываю в небо. Всё происходит само собой.

Ветер свистит в ушах. Земля уходит вниз, становится маленькой, неважной. Только моя Мара имеет значение — холодная, бездыханная, но живая.

Она со мной. Я чувствую её слабое, едва уловимое сердцебиение. Или мне кажется? Не важно. Я буду верить.

Восток. Океан. Хижина на берегу.

Я лечу, и в голове только одна мысль: «Успеть. Успеть. Успеть».

Где-то внизу мелькает лес, потом поля, потом снова лес. Я не замечаю времени. Только ветер, только её холодное тело у моей горячей груди.

И вот впереди — бескрайняя синяя гладь. Океан.

Я снижаюсь, высматривая хижину. И вижу её — маленькую, покосившуюся, с трубой, из которой вьётся дымок. Ведущая должна быть там!

Приземляюсь на песок, немного неловко, поднимая тучу брызг. Осторожно опускаю Мару на землю и сам падаю чуть поодаль, тяжело дыша. Первый полёт так далеко дался мне нелегко. Крылья сами собой складываются, чешуя втягивается, и я снова становлюсь человеком. Поднимаюсь на ноги. Одежда чудесным образом материализуется на мне — я удивлённо оглядываю себя, но сейчас не до этого.

Я опускаюсь на колени рядом с Марой.

Дверь хижины открывается. На пороге стоит старуха — маленькая, сгорбленная, с седыми волосами до пояса. Она смотрит на Мару, потом на меня.

— Принёс, — произносит она не вопрос, а утверждение, в её голосе — вековая усталость, — Внутрь, быстро.

Я подхватываю Мару на руки, прижимая крепко к себе, как самое ценное, что у меня есть, и иду в хижину.

Я переступаю порог. Ведующая закрывает за мной дверь. В доме пахнет травами и дымом. Я кладу Мару на деревянную лежанку, куда указывает старуха, и отступаю на шаг.

Ведующая склоняется над Марой, проводит рукой по бледному лбу.

— Ты хоть понимаешь, что она сделала? — спрашивает она, не поднимая глаз.

— Нет, — мой хриплый голос почти срывается, — Она шагнула в разлом, а я... я не успел её остановить. Она что-то знала, да? Что-то, о чём молчала всё это время.

— Она знала, — Ведующая качает головой. — Знала с самого начала.

Роберт

В хижине пахнет травами и дымом. Густой, горьковатый аромат висит в воздухе, смешиваясь с запахом старого дерева и морской соли, которую ветер заносит в каждую щель. Я кладу Мару на деревянную лежанку, куда указывает Ведующая, и она кажется мне фарфоровой куклой — безвольной и почти невесомой. Взгляд профессионально сканирует её тело, выхватывая тревожные знаки: неестественная бледность, синюшность губ, поверхностное, едва заметное дыхание. Мозг, привыкший к экстренным ситуациям, мгновенно выстраивает алгоритм реанимации, но я понимаю — здесь это бесполезно. Прижимаю пальцы к её шее, к тому месту, где должна биться сонная артерия, и задерживаю дыхание. Есть. Слабое, редкое, почти угасающее биение, но оно есть. Она жива... пока ещё жива.

Мои руки чуть дрожат от напряжения после битвы, после того, как я впервые перекинулся в зверя и обратно. К новой форме существования придётся привыкать. Но сейчас не до этого. Сейчас всё, что имеет значение — это Мара.

Ведующая закрывает дверь на засов. В хижине становится темнее, только огонь в очаге отбрасывает пляшущие тени на бревенчатые стены. Старуха подходит ближе. Маленькая, сгорбленная, седая. Её морщинистое лицо непроницаемо, но в глазах я вижу боль, глубокую и застарелую, въевшуюся в душу за долгие годы. Она смотрит на Мару, и я замечаю, как дрожат её сухие пальцы, когда она прикасается к бледной щеке. Долгая пауза, тяжёлый вздох. Она медлит, и я холодею. Если даже она колеблется — значит, всё хуже, чем я думал.

— Пыльца мёртвого цветка, — наконец, говорит Ведующая, проводя сухой ладонью над лицом Мары. Голос ровный, но я слышу в нём надтреснутость. — Сильная доза. Гораздо больше, чем можно принимать. Она вошла в разлом, не так ли?

Я киваю. Голос отказывается работать. Напряжение перевалило за все мыслимые пределы, сердце колотится, отбивая грубый ритм за грудиной, и я сжимаю кулаки.

— Глупая девчонка, — разочарованно ворчит старуха, но в её голосе нет злости, только горечь, — Я же сказала — только в крайнем случае. Это было не для неё!

— Видимо для неё это был крайний случай, — хрипло отвечаю я. Собственный голос кажется чужим, сорванным. — Она каким-то образом закрыла разлом. Спасла всех. А теперь... вы ведь сможете её вернуть?

Ведующая смотрит на меня. Долго, изучающе. Её взгляд пронзает насквозь. Я чувствую себя прозрачным перед этими глазами — так, словно она видит не только моё лицо, но и всё, что у меня внутри. Каждую мысль. Каждое чувство.

— Пыльца отделяет душу от тела, — говорит она после паузы, которая, казалось, тянулась вечность, — Душа уходит в межмирье — это энергетическая пустота между мирами. Вернуть её может только сильная магия. Очень сильная. У меня такой нет.

Старуха замолкает, а моё сердце обрывается в пропасть.

— Но есть другая, — внезапно она хватает меня за руку и долго вглядывается в моё лицо.

Затем Ведующая переворачивает мою ладонь вверх. Смотрит на линии крупных вен, змеящихся под кожей на предплечье. Её пальцы холодные, сухие, как старый пергамент, повторяют их рисунок. Я чувствую, как под этими прикосновениями кровь начинает бежать быстрее, словно отзываясь на невысказанный зов.

— Ты — алый дракон. Я почувствовала твою трансформацию даже отсюда, у океана. Весь лес дрожал. Я ощущаю твою силу — она пока нестабильна, необузданна, но в ней есть ядро невероятной мощи.

Она отпускает мою руку и смотрит мне в глаза.

— Кровь алого дракона — мощнейший источник жизни. С её помощью можно попробовать вернуть её душу. Но я не обещаю. Такого не делал никто. Я не знаю, получится ли... И выдержишь ли ты!

Я сглатываю. В горле пересохло. Перед глазами на мгновение встаёт картина: Мара, уходящая в разлом, её прощальный взгляд, её губы, беззвучно шепчущие «прости». Я не мог остановить её тогда. Но сейчас... сейчас у меня есть шанс всё исправить. Пусть даже ценой собственной жизни.

— Сколько?

— Много. Очень много. Ты ослабнешь. Есть риск умереть.

— Мне плевать.

Слова срываются с губ быстрее, чем я успеваю подумать. Я знаю, что это правда. Без неё моя жизнь ничего не стоит. Я готов отдать всю свою кровь до последней капли, всю свою силу, всего себя, лишь бы Мара вновь открыла глаза.

Ведующая усмехается сухо, почти одобрительно.

— Хорошо. Тогда не будем терять время.

Старуха отходит к старому дубовому шкафу, стоящему в углу комнаты. Открывает скрипучую дверцу, достаёт маленький нож с изогнутым лезвием — сталь тускло блестит в свете очага, и глубокую глиняную чашу, покрытую потускневшей глазурью.

— Садись. И давай сюда руку.

Я подчиняюсь. Она берёт мою ладонь, переворачивает запястьем вверх. Прикладывает нож. Лезвие холодит кожу. Я делаю глубокий вдох.

И вдруг — резкая, короткая боль. Нож рассекает кожу, и кровь, тёмно-вишнёвая, почти чёрная в полумраке, устремляется в глубокую чашу горячей непрерывной струёй. Она будто ждала этого — рвётся наружу с каждым ударом сердца, словно хочет поскорее исполнить своё предназначение. Словно сама знает, для чего её выпустили.

Я чувствую, как с каждым мощным толчком крови во мне становится всё меньше. Голова начинает кружиться, перед глазами плывут тёмные пятна, в ушах нарастает глухой шум. Но я сжимаю зубы до скрежета и смотрю только на Мару. На её бледное красивое лицо. На закрытые глаза. На губы, которые, клянусь, снова улыбнутся мне.

Ведующая убирает чашу, наполненную до краёв. В полумраке мне кажется, что кровь в ней мерцает, живёт своей собственной жизнью, пульсирует в такт моему сердцу. Старуха быстрым движением перевязывает мне руку куском чистой ткани, туго затягивает узел. Затем она смешивает мою кровь с какими-то травами — сушёными, пахучими, — добавляет несколько капель из тёмного пузырька, что-то шепчет. Её губы двигаются беззвучно, но я чувствую, как воздух вокруг чаши начинает вибрировать, сгущаться, светиться — мягко, золотисто, словно кровь превращается в жидкое золото.

— Иди и держи её голову, если стоишь на ногах, — командует старуха из-за плеча.

Я сажусь рядом с Марой, приподнимаю её голову и кладу себе на колени. Ведующая подносит чашу к её губам, разжимает зубы деревянной ложкой — осторожно, почти нежно. Затем начинает вливать ей зелье — каплю за каплей, медленно, терпеливо.

Золотистая жидкость уже наполовину в ней, и я вижу, как по телу Мары пробегает дрожь. Слабая, почти незаметная, но кожа под моими пальцами вдруг теплеет на какой-то краткий, неуловимый миг.

— Теперь нужно закрепить, — говорит старуха, — Раздевай её.

— Что? — я замираю в нерешительности.

— Раздевай, говорю. Девку голышом не видел что ли? — бросает старуха.

Я смотрю на Ведующую и вижу, что она совершенно серьезна.

— Видел, — мои пальцы тянутся к Маре, но на мгновение застывают. Я врач. Я видел сотни, тысячи обнажённых женщин. Я знаю, что тело — это просто тело, набор мышц, костей и сосудов. Ничего личного. Но это не чьё-то тело. Это Мара. И я чувствую, как внутри поднимается трепет. Не смущение, а что-то другое — благоговение перед хрупкостью и красотой, которые я боюсь нарушить даже взглядом.

— Но это другое.

— Другое, — передразнивает Ведующая с плохо скрываемым раздражением. — Шевелись! Иначе не подействует. Снимай одежду. Или рви. Она без сознания, ей всё равно, а время уходит.

Я берусь за край платья Мары. Ткань плотная, грубая, сразу не поддаётся, и я дёргаю сильнее. Платье трещит по шву. Ещё одно движение — платье расходится до пояса. Я продолжаю тянуть, освобождая её плечи, грудь, живот. Прохожусь по бёдрам, стараясь не задерживаться взглядом на обнажённой коже. Но она слишком красива. Слишком хрупка. Слишком дорога мне.

Ведующая тем временем берёт чашу с остатками моей крови. Обмакивает в неё указательный палец и начинает рисовать на коже Мары замысловатые узоры. Её движения быстрые, точные — она знает, что делает. Кровавые линии ложатся на плечи, спускаются к груди, обвивают живот, перетекают на бёдра, покрывая постепенно всё тело.

— Переверни её, — командует старуха, не отрываясь от работы.

Я осторожно поворачиваю Мару на бок, потом на живот. Она по-прежнему без сознания. Ведующая продолжает рисовать — теперь на спине, вдоль позвоночника, по лопаткам, словно раскрывая невидимые крылья. Её прикосновения больше не кажутся мне просто частью ритуала. Я вижу, как она вкладывает в каждый символ всю свою вековую мудрость.

— Готово, — говорит наконец Ведующая, отступая. Её лицо покрыто испариной. Сейчас она кажется совсем старой. — Теперь жди. Душа сама найдёт дорогу. Если захочет. А она захочет. Слишком сильно она тебя любит.

Она вытирает руки о тряпку и швыряет её в печь.

— Баня там, — старуха кивает на дверь в дальнем конце хижины, — Если она всё-таки очнётся, кровь нужно будет отмыть. Тщательно, всю до последней капли. Печь истопленная. Вода горячая.

Ведующая бросает на меня строгий взгляд, и я вижу в нём тень сомнения.

— Я не знаю, очнётся ли она. Я сделала всё, что могла. — Она смотрит на меня с грустной полуулыбкой.

— Ты знаешь, кто она? — спрашиваю я.

— Знаю, — отвечает Ведующая. — Я знаю всё. И я рада, что она когда-то выбрала тебя.

Она подходит к двери, берёт свой посох. Я смотрю на неё и понимаю — она уходит.

— Куда вы?

— Моё время здесь закончилось, — говорит тихо старуха, — Я выполнила то, ради чего оставалась. Теперь ты позаботься о ней. Передай мои слова: «Ты хорошо прожила эту жизнь, дочка. Теперь живи свою».

Ведующая выходит за дверь. Я слышу, как скрипят доски крыльца под её ногами, потом всё стихает. Выглядываю в окно и вижу, как она идёт к океану — прямая, спокойная. Она подходит к кромке воды и решительно шагает дальше. Тихие волны касаются её ног, потом колен, потом плеч. Она не останавливается. Просто уходит в воду, и туман смыкается за ней. Исчезает. Словно её никогда не было.

Я возвращаюсь к Маре. Опускаюсь на колени рядом с лежанкой. Чувство, которое охватывает меня, трудно описать словами — это смесь благодарности, скорби и какой-то отчаянной, всепоглощающей нежности. Я беру Мару за руку — всё ещё холодную, но уже чуть теплее, чем раньше. Подношу к губам и целую тыльную сторону ладони. Потом запястье. Потом каждый пальчик. Наклоняюсь выше, касаюсь губами её лба. Осторожно, невесомо целую закрытые веки. Кончик носа. Губы — холодные, но уже не ледяные.

Замысловатые алые разводы на её коже, проступающие сквозь полумрак, светятся едва заметно, словно маленькие угольки тлеют под кожей.

— Возвращайся, — шепчу я, прислоняясь лбом к её лбу. — Пожалуйста. Я жду.

И замираю так, слушая её дыхание.

Узоры на коже Мары продолжают слабо мерцать в темноте.

Мара

Кажется, мы снова задремали. Теперь я просыпаюсь первой. Солнечный свет заливает хижину, рисуя золотые полосы на старом деревянном полу. Роберт тихо спит рядом — его дыхание ровное, глубокое, рука всё ещё лежит на моей талии. Я не шевелюсь. Просто смотрю на него: на рассыпавшиеся по подушке платиновые волосы. Я вдруг замечаю, как сильно они отросли за это время — гораздо быстрее, чем могли бы в нашем мире. Но ему это невероятно идёт.

Перевожу взгляд на своё запястье. Метка всё ещё здесь, мягко отливает золотым светом. Доказательство того, что всё случившееся — не сон.

Я осторожно выбираюсь из его объятий и из-под одеяла, ноги касаются прохладного шероховатого пола. Накидываю на плечи старый, но очень мягкий плед и прохожу к столу. На нём стоит большой деревянный короб, словно Ведующая заранее приготовила его для нас. Я открываю его и нахожу там свежий хлеб, творог, сыр и лесные ягоды. Они волшебным образом прохладные, словно их только что достали из холодильника. Магия. Удивительная, простая, домашняя магия.

Нахожу чистую воду в маленьком котелке над очагом, бросаю туда горсть чайных трав, которые я приметила у Ведующей ещё в первое своё посещение. Аромат сухих цветков смешивается с запахом дерева, дыма и соли. Запах этого дома.

— Ты не спишь, — голос Роберта звучит хрипло со сна.

Он подходит сзади — обнажённый, горячий, и обнимает меня за плечи, зарываясь носом в мои волосы. Я чувствую его кожу, его тепло, его дыхание. Мы стоим так несколько долгих минут, жар его тела проникает сквозь плед, сквозь мою кожу, куда-то глубже — туда, где до сих пор жил холод пустоты.

— Нам пора, — говорит он после долгой паузы, — Нужно возвращаться.

— Знаю, — отвечаю я.

Мы завтракаем молча. Свежий хлеб с сыром, творог с ягодами, горячий травяной чай. Простая еда, но она кажется самой вкусной в моей жизни. Я смотрю на стены хижины, на пучки трав под потолком, на старый деревянный шкаф в углу. Ведующая ушла. Её больше нет. Но здесь, в этой хижине, она всё ещё жива. В каждой доске, в каждой сухой травинке, в запахе моря, который проникает сквозь каждую щель.

Немного порывшись в вещах Ведующей, я нахожу себе подходящее простое платье. Потом обвожу хижину взглядом, пытаясь запомнить каждую деталь. Вот выбоина в половице, которую я заприметила ещё в тот первый раз. Вот пучок лаванды, перевязанный выцветшей лентой. Здесь ничего не изменится. И в то же время — всё уже никогда не будет прежним.

Я беру со спинки стула плед — клетчатый, вытертый до мягкости, в который куталась утром. Подношу к лицу: пахнет травами, золой, морем. Больше всего — морем.

— Это всё, что я возьму с собой, — говорю я, — Всё, что останется у меня от неё.

Роберт кивает.

Я сворачиваю плед и прижимаю к груди. Затем выхожу наружу. Он следует за мной.

На берегу я останавливаюсь. Подставляю лицо лёгкому бризу и солнечным лучам. Океан сегодня спокойный — серо-голубой, сливающийся с небом на горизонте. Волны лениво накатывают на песок. Та самая полоска прибоя, где я впервые открыла глаза в этом мире. Где Ведующая нашла меня.

Роберт подходит ближе и берёт меня за руку, наши пальцы переплетаются.

— До Академии два дня пешком через лес, — говорит он, — Твари ещё могут бродить. А по воздуху — несколько часов. Я донесу тебя… Если ты не боишься.

Я смотрю на него. На его серые глаза, на удлинившиеся платиновые волосы, которые сейчас мягко треплет ветер.

— Я не боюсь, — отвечаю я, — С тобой мне ничего не страшно.

Роберт смотрит с одобрением и даже с азартом, потом отходит на много шагов, словно желая показать мне представление. Я вижу, как он делает глубокий вдох, а потом слышу странный, вибрирующий звук, похожий на низкочастотный гул.

И я вижу это.

Его тело начинает меняться. Кости перестраиваются с хрустом, кожа натягивается, превращаясь в чешую, за спиной разворачиваются огромные кожистые крылья. Это завораживает. Пугает и притягивает одновременно. Я не могу отвести взгляд.

И вот — он стоит передо мной.

Дракон. Гигантский. Он занимает половину берега. Его чешуя алая, как закатное солнце над океаном, и переливается, словно жидкий рубин. Крылья — мощные, с лёгким отливом в золото. Он поворачивает голову и смотрит на меня. Глаз — большой, с вертикальным зрачком, радужка переливается цветами — от янтарного к глубокому алому.

Я не дышу. Где-то глубоко внутри, под рёбрами, просыпается древний, животный страх. Я видела драконов. Квазар. Диелла. Но этот — другой. Этот — Роберт.

И я не была готова.

— Роберт? — испуганный шёпот срывается с губ.

Дракон моргает. Медленно. Узнающе. Он не двигается. Просто ждёт. А потом расправляет крылья — широко, во весь размах, — и с силой отталкивается от земли. Песок взлетает тучей. Он поднимается в воздух — сначала неуверенно, потом всё мощнее — и делает круг над берегом. Его тень скользит по воде, по песку, по мне. Я задираю голову и слежу за ним. Алое на фоне ярко-синего. Невозможно красиво.

Он делает второй круг — уже увереннее. Потом третий — совсем легко, словно летал так всю жизнь.

Наконец он мягко опускается на берег. Песок скрипит под его лапами. Я делаю шаг к нему. Потом ещё один. Дракон по-прежнему неподвижен. Его глаз следит за мной — внимательно, но без угрозы. Я подхожу ближе и протягиваю руку. Пальцы касаются чешуи на его плече — твёрдой, гладкой, горячей, даже раскалённой.

И вдруг что-то меняется. Чешуйки под моей ладонью начинают двигаться — едва заметно, словно шерсть, которую гладят против роста. Они смягчаются. Становятся уступчивее, нежнее. Я провожу рукой выше, и дракон издаёт низкий, вибрирующий звук — даже не рык, а что-то среднее между урчанием кота и глубоким выдохом.

— Ты... — я не нахожу слов.

Он мягко трётся головой о моё плечо. Массивной, бронированной головой, которая могла бы раздавить меня в лепёшку, он осторожно, почти невесомо проводит по моему боку. Я не удерживаюсь и запускаю пальцы в складки около челюсти. Там чешуя совсем мягкая, как пух. Дракон закрывает глаза. Урчание становится громче.

— Ты ластишься, — выдыхаю я.

Мой голос дрожит — не от страха, а от переполняющей нежности, от изумления, от того, как это невероятно.

Он снова выдыхает.Дымное тепло окутывает меня с головы до ног. Я прислоняюсь лбом к его морде и закрываю глаза. Мы стоим так несколько долгих минут.

Наконец он отстраняется и опускает крыло, приглашая меня забраться. Я неловко взбираюсь ему на спину. Там, где чешуя касается моего тела, она становится невероятно мягкой, бархатной, и от дракона исходит мощное, ровное тепло. Я прижимаюсь к нему всем телом и крепко вцепляюсь в лепестки его бархатистой чешуи.

— Лети, — шепчу я очень тихо, но он слышит.

Дракон расправляет мощные крылья и взмывает в небо. Ветер свистит в ушах, но мне тепло. Мне хорошо. Мне радостно. Мы летим над океаном, над лесом. Я смотрю вниз и вижу мир, который едва не погиб. Мир, который мы спасли. Сверху он кажется таким хрупким, таким маленьким. Я прижимаюсь к тёплой шее дракона и чувствую, как он набирает силу. Его движения становятся увереннее, мощнее. Он чувствует то же, что и я. Он тоже возвращается домой.

*

Мы снижаемся над Академией. Моё сердце колотится где-то у горла от изобилия впечатлений. Дракон закладывает плавный круг над главной башней и опускается на внутренний двор. Его лапы касаются каменных плит с глухим стуком. Крылья складываются, поднимая облако пыли. Я неожиданно легко соскальзываю с его спины и чувствую, как подгибаются ноги — не от слабости, а от того, что земля слишком твёрдая после долгого полёта.

У входа в главное здание стоят двое. Высокий, широкоплечий мужчина с серебристыми волосами, собранными в низкий хвост. Его лицо спокойно, но в глазах — властная сталь, словно он здесь хозяин. Он оценивает ситуацию мгновенно, как могущественный воин, готовый ко всему. Рядом с ним — нежная юная девушка. Невысокая, рыжеволосая, с большими светлыми глазами. Она всматривается в моё лицо с нескрываемой тревогой — и я вижу в её взгляде: тень узнавания, тень страха.

Роберт перекидывается обратно и встаёт рядом со мной. Его рука касается моего плеча, и от этого простого движения мне становится легче.

— Ренор, — говорит он коротко. — Мы вернулись.

— Я вижу, — отвечает Ренор и протягивает руку в знак приветствия.

Его голос глубокий, обволакивающий. Он переводит взгляд на меня, и вдруг его глаза задерживаются на моём запястье. Там, где светится метка истинности. Он замечает такую же на руке Роберта. Его бровь чуть приподнимается.

— Истинность. Этого я не ожидал, — он поворачивается к девушке, — Эрлиона, посмотри. Они связаны меткой. Такого не могло быть с Адель. Её душа была отравлена. Истинность не могла бы проявиться у одержимой.

Ренор властно кладёт руку на её талию и слегка прижимает к себе.

— Посмотри на её ауру, Эри. Ты сама всё поймёшь.

Эрлиона медлит, смотрит на меня с недоверием. Я вижу, как в её глазах борются страх и желание поверить. Она поднимает руку — и я чувствую лёгкое прикосновение магии. Сканирование. Мягкое, деликатное.

— Аура чистая, — говорит она наконец, но голос у неё дрожит, — Совсем другая. Ничего общего с той тьмой... — она замолкает, всё ещё вглядываясь в моё лицо, — И внешность... Она изменилась. Стала мягче. Нежнее. Даже черты лица уже не те.

— Так и есть, — отвечаю я и мой голос звучит твёрдо, — Я знаю, на кого похожа. Знаю, что она сделала. Но я — не Адель. Меня зовут Мара.

Эрлиона смотрит на меня долго. Потом выдыхает — шумно, с облегчением, словно сбрасывает с плеч тяжесть, которую несла очень долго. Она делает шаг вперёд и протягивает мне руку.

— Я Эрлиона. Можно просто Эри. Добро пожаловать домой, Мара.

Я пожимаю её ладонь — тёплую, мягкую, дружелюбную. И чувствую, как внутри что-то отпускает.

*

Следующие несколько часов проходят как в тумане — светлом, тёплом, долгожданном. После разговора с Ренором и Эрлионой нас с Робертом буквально подхватывает волна. Я не успеваю опомниться, как мы оказываемся в большом обеденном зале — том самом, где обычно собираются преподаватели и адепты. Высокие сводчатые окна заливают помещение предзакатным светом, и длинный стол, накрытый специально для нас, кажется островком уюта в этом огромном, величественном пространстве. Сегодня здесь только свои, и за столом — все, кто стал мне дорог в этом мире.

Дин и Лиза сидят рядом, плечом к плечу, такие светлые и счастливые. Их двойняшки — те самые, которых я приняла в лесу, — мирно посапывают в плетёной колыбели. При виде меня Лиза подходит и молча обнимает. Крепко. По-настоящему, с радостью и благодарностью. Я чувствую, как дрожат её плечи.

— Ты вернулась, — шепчет она мне в ухо, — Я знала. Знала, что ты справишься.

— Без вас бы не справилась, — отвечаю я.

Дин подходит следом. Он не обнимает — просто кладёт руку на моё плечо и смотрит мне в глаза.

— Ты спасла мою жену. Моих детей. Помогла спасти этот мир. Я твой должник, Мара. Навсегда.

Я качаю головой, но он не слушает возражений. Просто отступает, уступая место другим.

Том уже здесь. Он сидит во главе стола с таким видом, будто ничего особенного не произошло, но я замечаю, как подозрительно блестят его глаза. Он поднимает кубок в мою сторону.

— А я ведь говорил, что она справится, — заявляет он с довольной ухмылкой. — Ещё когда ты спорил, Роб, что женщин в хирургию не берут.

— Я не спорил, — бурчит Роберт, но уголки его губ подрагивают в улыбке. — Я просто... ошибался.

— О, это нужно записать! — Том картинно хлопает по столу. — Роберт Бэлмор признал ошибку! Исторический момент!

Я смотрю на них и чувствую, как внутри разливается тепло. Роберт — тот самый мужчина, который когда-то смотрел на меня с ледяным высокомерием и цедил сквозь зубы: «Хирургия не для женщин». А теперь он рядом, открыто признает свою неправоту перед всеми. И улыбается. Мне. Себе. Этому миру. Своей семье — брату, его жене, их детям. Он изменился. Мы оба изменились. И это, пожалуй, самое большое чудо из всех, что с нами случились.

Все смеются. Даже Роберт. Его плечи расслабляются, и я чувствую, как уходит напряжение последних дней. Мы садимся за стол. Еда вкусная — жареное мясо, свежий хлеб, горячее вино, зелень, овощи. Я ем и не могу остановиться.

Роберт-младший, сын Дина и Лизы, подсаживается ближе. Я помню, как мы оперировали его, как я подавала инструменты, как молилась про себя, чтобы всё получилось. Теперь он сидит напротив, живой и здоровый, и с любопытством разглядывает нас.

— Так это вы — та самая Мара? — спрашивает он, и в его голосе звучит искреннее восхищение, — Которая приняла роды у мамы в лесу? И которая закрыла разлом?

— Я, — отвечаю я, — Но разлом мы закрыли вместе. Без твоего отца, без Тома, без Роберта ничего бы не вышло.

— И без тебя, — добавляет мой Роберт и накрывает мою ладонь своей.

Роберт-младший замечает этот жест. Переводит взгляд на наши переплетённые пальцы. Потом — на метку, которая слабо светится на наших запястьях.

— Истинность? — спрашивает он, и его брови взлетают вверх с детской непосредственностью, — У вас? Уже?

— Уже, — отвечает Роберт с улыбкой.

— Роберт, это не вежливо! — щурит глаза на сына Лиза, — Ну хоть кто-то в этой семье догадался быстро, — подмигивает она моему Роберту.

Дин фыркает.

— Я тоже догадался. Просто не сразу. Был занят.

— Вот именно, — весело подхватывает Том, — Но Роб всего-то и успел: чуть не умереть, превратиться в алого дракона, спасти истинную из разлома, отдать ей свою кровь. И всё — за каких-то пару недель.

— Том, — предупреждающе начинает Дин.

— Молчу, молчу. — Том поднимает руки в примирительном жесте, но глаза его смеются.

Я смотрю на них — на Дина, который ловит мой взгляд и чуть заметно кивает, словно говорит: «Ты теперь одна из нас». На Лизу, которая укачивает проснувшегося малыша. На Роберта-младшего, который с аппетитом уплетает мясо. На Тома. На Роберта — моего Роберта, — чья рука всё ещё сжимает мою. Я дома.

Вдруг, в зал робко заглядывает Вениам и несмело подходит к нам. Его шаги чуть замедленные, словно он не до конца уверен, стоит ли подходить. В руках он держит цветок — нежно-розовый, полупрозрачный, с золотистыми прожилками. Я уже знаю этот цветок.

— Мара, — говорит он, останавливаясь в нескольких шагах. Его голос звучит глухо.

Я поднимаюсь. Мы стоим друг напротив друга. Я вижу, как он переводит взгляд с моего лица на метку на запястье, потом на руку Роберта.

— Ты жива, — говорит он наконец. И в этих словах — облегчение. Огромное, сметающее всё.

— Жива, — подтверждаю я.

Он кивает. Молча протягивает мне цветок.

— Когда Дин и Том вернулись и рассказали, что случилось у разлома... — он замолкает, подбирая слова. — Я не знал, верить ли. Они сказали, ты вошла внутрь, чтобы закрыть его. Что без тебя ничего бы не вышло. А потом... что ты не вернулась. Я не спал всю ночь. Я молился всем богам, каких знал. Даже тем, в которых не верил.

Я беру цветок. Лепестки прохладные, бархатистые. Вениам переводит взгляд на Роберта. Он напрягается. Я вижу, как дёргается кадык.

— Я рад за вас, — говорит молодой человек.

И я слышу — он правда рад. Пусть и с горчинкой. Пусть и через силу.

— Ты заслуживаешь счастья, Мара. Вы оба заслуживаете.

Он делает шаг назад и вдруг улыбается — той самой мальчишеской улыбкой, которую я запомнила.

— Только знай, — добавляет он уже на ходу, — если этот алый дракон будет тебя обижать, у меня есть опыт поджигания бровей. Отработанная техника.

Роберт позади меня издаёт короткий смешок.

— Я запомню, — весело отвечаю я.

Вениам подмигивает и уходит. А я смотрю ему вслед и чувствую тихую, светлую благодарность.

*

После обеда, когда мужчины отходят к камину в другом конце зала обсудить какие-то дела с ректором Ренором, Лиза и Эрлиона переглядываются и, словно по молчаливому уговору, подсаживаются ко мне с двух сторон. У Лизы на коленях посапывает один из близнецов, но это не мешает ей выглядеть решительной и сосредоточенной. Эрлиона пододвигает стул ближе, и я чувствую себя окружённой.

— Так, — говорит Лиза тоном, не терпящим возражений, — У вас истинность. Когда свадьба?

Я едва не давлюсь собственной слюной.

— Мы... мы ещё не думали, — отвечаю я, чувствуя, как щёки густо заливает румянец. — Всё произошло так быстро. Разлом, Роберт, возвращение...

— Вот именно, — подхватывает Эрлиона, — Всё произошло быстро. И поэтому тянуть нельзя. Вы уже истинная пара. Метка проявилась. Что ещё нужно?

— Ну, как минимум… платье? — бормочу я смущенно первое что приходит в голову.

— Платье мы организуем, — отмахивается Лиза. — Это не проблема. Главное — дата. И место. И гости. Мы с Эри уже всё продумали.

— Что?! — я перевожу взгляд с одной на другую.

— Свадьбу сыграем здесь, в Академии, — заявляет Эрлиона, — Большой зал, гости, музыка. У Ренора есть доступ к императорским поварам — он договорится. Вы заслужили праздник. Настоящий. На весь мир.

— Я... я не знаю, — я комкаю край платья, — Это всё так неожиданно.

— Мара, — Лиза берёт меня за руку и заглядывает в глаза. — Ты прошла через разлом. Ты спасла моего сына, моих малышей, меня саму. Ты спасла этот мир. Ты заслужила не просто свадьбу — ты заслужила всё. И Роберт тоже. Особенно он.

Я перевожу взгляд на Роберта. Он стоит у камина с Дином и Ренором, но я вижу, что он прислушивается. Его плечи напряжены, а кончики ушей предательски покраснели. Он услышал! Господи, как же неловко!

— Роберт! — Эрлиона замечает мой взгляд и окликает его, — Иди сюда. Мы тут решаем вашу судьбу.

Я готова провалиться сквозь землю.

Роберт оборачивается к нам. Я вижу в его глазах ту же смесь смущения и радости, что переполняют меня. Он подходит, и Дин с Томом, обменявшись усмешками, следуют за ним.

— Твоя истинная считает, что свадьба — это слишком неожиданно, — сообщает Лиза. — Мы с Эри считаем иначе. Что скажешь?

Роберт смотрит на меня. Долго. Серьёзно. Потом уголки его губ приподнимаются — едва заметно.

— Я скажу, что если Мара согласна, то я — «за». Я женился бы на тебе хоть завтра, хоть в той хижине, хоть на краю разлома. Но если нам предлагают праздник... — он пожимает плечами. — Почему бы и нет?

— Вот! — торжествующе произносит Эрлиона. — Мужчина сказал своё слово.

Я смотрю на Роберта. На его уставшее, но такое родное лицо. На метку, которая светится на его запястье. На наших друзей, которые окружили нас, как семья.

— Хорошо, — сдаюсь я, — Будет свадьба. Большая.

Лиза хлопает в ладоши, Эрлиона просияла, Дин картинно поднимает кубок. Начинается весёлый галдёж: кто-то предлагает звать самого Императора, кто-то спорит о цветах и музыке. А я смотрю на этот хаос и просто счастливо улыбаюсь.

*

Когда суета вокруг свадьбы немного утихает, я делаю глубокий вдох. Душу гложет то, что я должна рассказать. Они стали мне семьёй, но я знаю — то, что я скажу сейчас, может разрушить всё. Но я больше не хочу лгать. Пусть решают сами. Мара я или нет — не важно. Я больше не боюсь.

— Я должна вам кое-что рассказать, — говорю я, и мой голос чуть дрожит, — О себе. О том, кто я на самом деле. Откуда я.

В комнате повисает тишина. Лиза поднимает голову от близнецов. Дин хмурится. Том замирает. Эрлиона и Ренор переглядываются.

— Я не дочь Ведующей, — продолжаю я, — То есть... тело — да. Но душа — нет. Я не родилась в этом мире. Я попала сюда так же, как Роберт. Через пространственную воронку. Из мира, где нет магии. Из города под названием Санкт-Петербург.

Я замолкаю, собираясь с духом. А потом решаюсь — сказать всё. До конца.

— И ещё кое-что... Разлом, который едва не уничтожил этот мир, — он открылся из-за меня. Мой переход спровоцировал его. Поэтому я и должна была закрыть его. Пусть даже ценой своей жизни.

Том подаётся вперёд и качает головой.

— Ты ошибаешься, Мара, — говорит он, и его голос звучит на удивление мягко. — Я изучил природу этого разлома вдоль и поперёк. Ты не была его причиной. Ты стала его ключом, да. Проводником. Но открыла его не ты — его открыл Безликий. Он использовал энергию твоего перехода, как использовал бы любой другой всплеск магии. Если бы не ты, он нашёл бы другой способ. Другую жертву. Другой проводник.

Он делает паузу и смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты не виновата, девочка. Ты была инструментом в чужих руках. А потом взяла судьбу в свои и исправила её.

Повисает пауза. А потом Лиза встаёт. Медленно. Она смотрит на меня округлившимися глазами — не с ужасом, не с недоверием, а с каким-то затаённым, дрожащим узнаванием.

— Петербург? — переспрашивает она, — Ты сказала — Петербург?

— Да, — отвечаю я, — А что?

Она прижимает ладонь к груди.

— Я тоже оттуда, — говорит она, и голос её срывается, — Я родилась и выросла в Петербурге. Была обычной студенткой, училась на психолога. Я попала сюда почти двадцать местных лет назад. Думала, что я одна такая.

Теперь моя очередь замирать и удивляться. Мы смотрим друг на друга — две девушки, две чужачки, которые нашли новый дом в одном и том же магическом мире.

— Этого не может быть… — шепчу я.

— Может, — говорит Лиза. — Ты — доказательство. Мы обе — доказательство.

Мы молчим. Рядом со мной Роберт обнимает меня за плечи. Рядом с Лизой встаёт Дин. Два брата, две истинные пары, два мира, переплетённые судьбой и магией.

— Это не просто совпадение, — говорит наконец Том.

Он выглядит задумчивым, даже немного взволнованным.

— Две девушки из одного мира, из одного города, обе истинные для родных братьев из древнего магического рода. Это судьба. Или, возможно, сам этот мир выбирает себе защитниц. Тех, кто пройдёт через пространство. Тех, кто изменит ход истории.

Лиза подходит ко мне ближе. Её глаза блестят от слёз. Она берёт меня за руки.

— Значит, мы сёстры, — говорит она тихо, — Может, не по крови. Но по духу. По судьбе. По миру, который нас породил.

— Сёстры, — повторяю я за ней, чувствуя, как по моим щекам тоже текут слёзы.

Я смотрю на всех, кто собрался здесь, и до конца не верю, что это происходит со мной. Ещё недавно я была чужой, скрывалась, боялась каждого шороха. А теперь — у меня есть семья. Настоящая. И названная сестра из моего родного города. Кто бы мог подумать, что в другом мире я найду то, чего мне так не хватало дома.

Лиза обнимает меня, и я прижимаюсь к ней. Мы стоим так — обе, прошедшие через немыслимое и нашедшие друг друга. А потом я слышу, как Эрлиона шмыгает носом, а Ренор весело говорит что-то про то, что его Академия превращается в приют для иномирян.

— Я рад, что все сейчас в сборе, — после паузы Ренор вдруг начинает говорить властно и громко, все затихают, — Рад иномирянам в Интеррии, и в Академии. Разлом закрыт. Безликий уничтожен. Магия восстанавливается. Но эта победа далась нам дорогой ценой. Мы едва не потеряли наш мир. Мы едва не потеряли друг друга.

Он обводит всех взглядом. Задерживается на мне и Роберте.

— Я видел своими глазами, как Мара вошла в разлом, — продолжает он. — И как Роберт вытащил её оттуда. Эти двое спасли не только Академию, но и наш мир. И я думаю, что такие люди не должны оставаться просто целителями при академии.

Он делает паузу.

— Я хочу создать отдельную Академию Целительства. Не факультет — полноценную академию, которая будет готовить лекарей и даже хирургов. Тех, кто умеет лечить не только магией, но и руками. А Том Грей станет её ректором.

Том, который до этого вальяжно развалился на стуле, резко выпрямляется. Его лицо вытягивается.

— Что? — переспрашивает он, — Я? Ректором?

— Ты, — подтверждает Ренор с лёгкой усмешкой, — Древнейший из ныне живущих магов. Целитель, переживший сотни реинкарнаций. Ты знаешь о жизни и смерти больше, чем кто-либо. Кому, как не тебе, возглавить новую академию?

Том открывает рот, закрывает, потом проводит рукой по волосам.

— Вообще-то я планировал спокойную старость. Зелья, травы, тишина...

— Старость отменяется, — отрезает Ренор и переводит взгляд на нас с Робертом. — А вы, Роберт и Мара, станете главными магистрами этой академии. Ваш опыт, ваши знания, ваши навыки — они уникальны для этого мира. Вы будете учить новых целителей. Тех, кто сможет лечить без магии. Тех, кто будет спасать жизни.

Я задерживаю дыхание. Новая академия. Главные магистры. Мы. Я и Роберт. Ещё несколько недель назад я была никем — просто девчонкой-интерном, потом липовой лесной целительницей без прошлого, без имени, без права на будущее. А теперь...

Роберт сжимает мою ладонь.

— Мы согласны, — говорит он.

Я киваю, не в силах говорить.

— Вот и отлично, — Ренор поднимает кубок, — Тогда за новую Академию. За её будущих учеников. И за тех, кто будет учить их спасать жизни.

Все поднимаются. Звон кубков, смех, радостные голоса. Я смотрю на Роберта, и он смотрит на меня. В его серых глазах — обещание. Обещание долгой, трудной, невероятной жизни вместе.

*

Вечером Роберт находит меня в нашей комнате, которую любезно выделили нам в ректорском крыле. Он только что вернулся — летал с ректором и его учениками, осматривал территорию вокруг Академии, помогал добить остатки тварей, что ещё бродили у границ леса.

Я стою у окна. Он подходит сзади и обнимает меня за плечи.

— Я разговаривал со своим драконом о тебе, — говорит он.

— Что?

— Я его не контролировал тогда, на берегу — Роберт замолкает, подбирая слова, — Он к тебе ластился сам. Как огромный кот. Я чувствовал это — его... привязанность. Он признал тебя, он ощущает тебя... своей. Его тянет к тебе.

Я поворачиваюсь к Роберту и улыбаюсь. Кладу голову на его горячую грудь. Дракон внутри него признал меня. Истинность — это больше, чем магия. Больше, чем метка. Это связь, которую не разорвать. Связь, которая сильнее разлома. Сильнее смерти.

Роберт целует меня долго и невероятно нежно. Потом мы стоим у окна и смотрим, как садится солнце. Слова больше не нужны.

Над Академией загораются первые звёзды. Где-то внизу, во дворе, слышен смех адептов. Жизнь продолжается. И мы — её часть.

Мара

Я просыпаюсь одна.

Солнечный свет заливает комнату — мягкий, золотистый, совсем не похожий на тот суровый утренний луч, что будил меня когда-то в студенческой общаге в Петербурге. Я потягиваюсь в постели и невольно улыбаюсь — вспоминаю, как просыпалась там: в духоте, с мыслью, что сегодня снова увижу Роберта и снова не скажу ему ни слова. Сжимала подушку, перебирала в голове несуществующие диалоги, в которых он наконец замечал меня. А теперь я просыпаюсь в его мире. И он будет спать рядом со мной каждое утро. И мне не нужно придумывать слова. Я просто скажу их.

Здесь, в Академии, даже солнце другое — ласковое, обволакивающее. Я потягиваюсь в постели, и простыня скользит по коже — шёлковая, прохладная.

Моя рука сама собой тянется к запястью. Метка на месте. Всё ещё светится — мягко, золотисто. Я смотрю на неё и улыбаюсь. Всего несколько недель назад я была никем — лесной целительницей с чужим лицом и украденной жизнью. А теперь я — истинная пара алого дракона. Будущая жена мужчины моей мечты. Будущий главный магистр Академии Целительства.

Сегодня моя свадьба.

В дверь стучат — деликатно, но настойчиво.

— Мара, ты уже проснулась? — голос Лизы звучит взволнованно и радостно одновременно, — Мы с Эри пришли. Пора готовиться!

— Входите, — отзываюсь я, садясь на кровати.

Дверь распахивается, и в комнату впархивают две миловидные молодые женщины. Лиза — с сияющими глазами, с корзиной в руках. Эрлиона — с ворохом ткани, который при ближайшем рассмотрении оказывается платьем. Моим свадебным платьем.

— Мы всю ночь трудились, — говорит Лиза, ставя корзину на стол. — Точнее, Эри колдовала, а я руководила.

— Руководила она, — смешно фыркает Эрлиона, — Лежала на диване и командовала: «Добавь кружева, добавь блёсток, нет, это слишком ярко».

— Я была музой! — протестует Лиза.

Я смеюсь. С ними легко. С ними — как с родными.

Они раскладывают платье на кровати, и я замираю. Оно прекрасно. Нежного сливочного оттенка, с тончайшим кружевом на лифе и длинными, струящимися рукавами. Юбка — пышная, но не громоздкая, расшитая мельчайшими серебряными нитями, которые переливаются в свете утреннего солнца. Никакой вычурности. Только изящество. Только нежность.

— Девочки... — выдыхаю я, — Это... это невероятно!

— Ты ещё в зеркале себя не видела, — улыбается Эрлиона, — Беги умываться, снимай сорочку. Будем превращать тебя в невесту.

Следующие два часа проходят как в тумане. Девочки усаживают меня перед зеркалом, и начинается волшебство. Эрлиона колдует над моими волосами — заплетает, укладывает, вплетает в косу крошечные бусины, которые мерцают при каждом движении. Лиза, пристроившись рядом, делает лёгкий макияж мерцающими кистями и какой-то волшебной пудрой.

— Знаешь, Мара, когда я выходила замуж за Дина, у нас была совсем другая свадьба. Огромная, пышная, во дворце Финнисов. Сотни гостей, королевский оркестр, платье, которое шили три месяца. Я едва не упала в обморок от волнения, когда шла к алтарю.

— Но ты всё равно была счастлива? — спрашиваю я.

— Я была самой счастливой женщиной на свете, — отвечает Лиза, — Потому что рядом был Дин. Потому что я знала: это навсегда. Истинность не ошибается.

Эрлиона заканчивает с причёской и отступает на шаг, любуясь результатом.

— Ну вот. Осталось только платье.

Они помогают мне надеть его. Ткань ложится идеально — словно её шили прямо на мне. Лиза застёгивает длинный ряд крошечных пуговиц на спине, а Эрлиона поправляет кружево на плечах.

— Кстати, — говорит Лиза, выходя за дверь, — У меня кое-что для тебя есть. От Роберта.

Я оборачиваюсь. Лиза снова появляется в комнате. В её руках — букет. Огромный, пышный, из тех самых розовых виверн, что растут только в теплице Тома. Тех самых, что когда-то подарил мне Вениам. Только этот букет во много раз больше. Роскошнее. И к стеблю привязана маленькая записка.

Я беру её дрожащими пальцами. Почерк Роберта — уверенный, размашистый. Всего несколько слов: «Теперь цветы для моей жены буду дарить только я. Жду тебя. Люблю. Р.»

Я прижимаю записку к груди и чувствую, как к горлу подступает трепетный ком.

— Ну-ну, — говорит Лиза, — только не плачь. Тушь потечёт. Мы над ней столько возились!

Я смеюсь сквозь слёзы.

— Хорошо. Не буду.

Наконец они подводят меня к зеркалу. Я смотрю на своё отражение — и не узнаю себя. Вернее, узнаю. Но по-новому. Я провожу пальцами по гладкой, безупречной коже. Вспоминаю веснушки, которые ненавидела — они покрывали всё лицо, и я мечтала спрятать их под слоем тонального крема. Вспоминаю рыжие волосы, которые вечно путались, торчали во все стороны и никак не хотели лежать ровно. Мне не хватает их. Странно, но это правда. Те веснушки, та рыжина, та нескладная Марьяна — она заслужила это счастье не меньше, чем я. Может быть, даже больше. Но это тело — теперь моё. И я принимаю его. С благодарностью. С любовью.

Эта роскошная молодая женщина в зеркале — не Марьяна Лебедева, которая когда-то бежала за автобусом с сумкой наперевес, и даже не та Мара, что шла через лес с одним лишь желанием выжить.

Это я. Новая. Настоящая. Счастливая.

— Это я, — шепчу я. — И я так счастлива.

Роберт

Я стою у окна в своих покоях и пытаюсь завязать шейный платок. Попытка номер пять. Безуспешно. Пальцы, которые держали скальпель в сотнях операций, отказываются слушаться. То ли платок бракованный, то ли я волнуюсь больше, чем готов признать.

— Давай помогу, — раздаётся голос Дина за спиной.

Он подходит и ловкими движениями завязывает платок. Я смотрю на него — на своего брата, которого не знал большую часть жизни, а теперь не представляю жизни в этом мире без него.

— Спасибо, — говорю я.

— Не за что, — он отступает на шаг и оглядывает меня с ног до головы, — Выглядишь как настоящий жених.

— Я и есть настоящий жених.

— Ну да. Алый дракон. Спаситель мира. Будущий главный магистр. А платок завязать не можешь.

Я усмехаюсь.

— Когда-то я и представить не мог, что буду стоять здесь. В родном мире. Готовясь взять в жёны такую девушку...

Дин прислоняется к стене и складывает руки на груди.

— А в том мире? У тебя кто-то был? Ты был женат?

Я качаю головой.

— Нет. Я и не собирался. Менял женщин как... — я замолкаю, подбирая слово, — как перчатки. Сегодня одна, завтра другая. Мне казалось, что брак — это не для меня. Скучно. Ограниченно. А теперь я безумно хочу только её одну. Ирония судьбы.

Дин кивает.

— Я знал. Когда встретил Лизу, я тоже думал, что схожу с ума. А потом понял: это не сумасшествие. Это истинность. И от неё не убежать.

— Я и не хочу убегать.

Я смотрю на своё отражение в окне. Серебристо-серый камзол, волосы уложены назад, метка на запястье мягко светится в утреннем свете. Я вспоминаю её — ту рыжую, упрямую девчонку, что когда-то нелепо стояла в дверях моего кабинета с папкой в руках и смотрела на меня с отчаянной надеждой. Я гнал её. Отталкивал. Говорил, что хирургия не для женщин. А теперь она станет моей женой.

— Я знал её раньше, — говорю я вслух, — В том мире. Она была моей студенткой. Я ей отказывал. А она всё равно приходила. Снова и снова. Наверно я чувствовал что-то уже тогда. Но гнал. Возможно, боялся...

Дин молчит, слушает.

— А потом я узнал её в этом мире. И понял. Это судьба. Не просто истинность. Не просто магия. Это она. Всегда была она.

Дин кладёт руку на моё плечо.

— Ты счастливчик, — говорит он. — Ты нашёл её. Дважды. Не каждый получает такой шанс.

— Я знаю. И я его не упущу.

— Тогда пошли. — Он хлопает меня по плечу. — Твоя невеста уже, наверное, вся извелась от ожидания.

*

Мара

Большой зал Академии преобразился до неузнаваемости. Там, где ещё вчера стояли длинные столы для трапез, сегодня — цветочные арки и магические светильники, парящие под потолком, словно стайка золотистых светлячков. Вдоль стен — скамьи, на которых уже собрались гости. Их немного, но каждый дорог.

Дин и Лиза сидят в первом ряду. Двойняшки мирно посапывают в плетёной колыбели у ног Лизы. Роберт-младший, нарядный и торжественный, сидит рядом. Том — при полном параде, в белой мантии с золотым шитьём — среди гостей. Ренор и Эрлиона — плечом к плечу, как два неразлучника. Квазар и Диелла — вытянувшиеся в струнку, словно на военном параде. Вениам и Элла — чуть поодаль, но я замечаю, как Элла что-то шепчет ему на ухо, и он улыбается.

И вдруг — звук фанфар. Тяжёлые двери распахиваются, и в зал входит он.

Его Императорское Величество Максимилиан собственной персоной.

Высокий, черноволосый, в золотых доспехах. Его появление производит эффект разорвавшейся бомбы: гости вскакивают, кланяются. Но он лишь отмахивается — мол, сидите, сегодня я не правитель, а просто гость. Он проходит через весь зал к Ренору, пожимает ему руку, что-то говорит, потом к Тому, Дину и Роберту и, наконец, переводит взгляд на меня, чуть заметно улыбаясь. Я склоняюсь в поклоне, чувствуя, как сердце готовится выскочить из груди.

Император. На моей свадьбе.

Музыка меняется — теперь звучит что-то нежное, струнное. Дин, который вызвался быть посажёным отцом, берёт меня за руку и ведёт к алтарю.

Роберт стоит у алтаря. В парадном серебристо-сером камзоле, с идеально уложенными платиновыми волосами, с той самой лёгкой небритостью, которая ему так идёт. Он смотрит на меня — и в его глазах я вижу всё. Любовь. Гордость. Обещание.

Дин передаёт мою руку Роберту. Его пальцы сжимаются вокруг моих — тёплые, надёжные, родные.

— Ты прекрасна, — шепчет он.

— Ты тоже, — отвечаю я.

Его Императорское Величество Максимилиан занимает место в центре алтаря перед нами. По залу пробегает изумлённый шёпот — сам Император проведёт церемонию. Я замираю, не в силах поверить в происходящее. Он обводит зал спокойным, властным взглядом, и воцаряется тишина.

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать союз двух людей, которых сама магия признала принадлежащими друг другу, — начинает Император. Его голос звучит глубоко и проникновенно, — Роберт и Мара прошли через смерть, через страх, через межмирье. И они вернулись. Вместе. Сильнее, чем прежде. Я знаю их историю и считаю честью для себя провести эту церемонию.

Я слышу, как за спиной всхлипывает Лиза. Эрлиона шмыгает носом. Даже суровая Диелла, кажется, смахивает что-то с ресниц.

— Есть ли у вас слова, которые вы хотели бы произнести сейчас друг для друга?

Роберт смотрит на меня. Его глаза — серые, глубокие, как грозовое небо. Он делает вдох.

— Мара. Я клянусь тебе, что больше никогда не отвернусь. Что никогда не скажу, что ты недостаточно сильна, недостаточно умна, недостаточно талантлива. Потому что ты — всё это. И больше. Ты — моя истинная. Моя любовь. Моя жизнь. Моя судьба. Сегодня. Завтра. Всегда.

Я чувствую, как по щекам текут слёзы.

— Роберт, — мой голос дрожит, но я продолжаю, — Я клянусь, что больше никогда не буду убегать. Не буду прятаться за чужими именами и чужими лицами. Потому что рядом с тобой я — настоящая. Ты увидел меня настоящую. Ты полюбил меня. И я люблю тебя. Сегодня. Завтра. Всегда.

— Властью, данной мне короной и магией, — провозглашает Император, — объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Роберт наклоняется. Его губы касаются моих — нежно, трепетно. И в этот момент наши метки ослепительно вспыхивают. Золотой свет разливается по залу, заставляя гостей ахнуть. Я чувствую, как тепло разливается от запястья по всему телу, как внутри что-то окончательно встаёт на свои места.

Теперь — навсегда.

*

Пиршественный зал встречает нас музыкой и смехом. Столы ломятся от яств — королевские повара, которых пригласил Ренор, превзошли самих себя. Жареные перепела, мясо, запечённые овощи, изобилие фруктов в медовой глазури, изысканные десерты, невероятно вкусное вино. Я ем, но почти не чувствую вкуса — слишком много эмоций.

Я замечаю краем глаза, как Максимилиан поднимается из-за своего императорского места. Он обходит зал неспешным шагом, по пути обмениваясь парой слов с Ренором. И вдруг я понимаю, что он направляется прямо к нам. Император по-простому опускается на свободный стул напротив меня и Роберта. Его золотые доспехи мягко позвякивают при движении. Он откидывается на спинку стула с видом человека, который решил позволить себе немного отдохнуть после долгих официальных церемоний, и с искренним любопытством переводит взгляд с меня на Роберта.

— Значит, вы все из другого мира? — спрашивает он, и в его голосе звучит неподдельный интерес, — Из мира, где нет магии?

— Именно так, Ваше Величество, — отвечает Лиза. — Ни магии, ни драконов, ни истинности. Только люди. И их наука.

Он переводит взгляд на меня.

— Леди Лиза попала сюда почти двадцать лет назад, верно? И стала истинной парой Дина Бэлмора. А вы, леди Мара, — истинная пара его брата. Две женщины из одного мира, из одного города, связанные с двумя братьями из древнего рода. Поразительно.

— Это судьба, — тихо отвечаю я и опускаю глаза в смущении.

— Возможно, — он задумчиво кивает, — А возможно, ваш мир не так уж далёк от нашего. Может быть, стоит наладить сотрудничество? Посылать в Петербург наших людей — пусть учатся вашей медицине, науке. А ваших специалистов — приглашать сюда.

Он произносит это с лёгкой усмешкой, но в его глазах — искренний интерес.

— Если вы найдёте способ открывать переходы без риска создать новый разлом, я только «за», — говорю я.

— Об этом пусть думают маги, — отмахивается он, — А я — правитель. Моё дело — видеть возможности. И кажется, я вижу их прямо перед собой.

Он переводит взгляд на Роберта. Его глаза изучают моего мужа — спокойно, оценивающе.

— Алый дракон, — произносит Император, — Я читал о таких в древних хрониках. Говорят, алые драконы рождаются раз в тысячу лет. Они сильнее прочих. Их пламя — особенное. Оно не только разрушает, но и возрождает. Ты знал об этом?

Роберт качает головой.

— Я вообще не знал, что я дракон, до недавнего времени.

Император усмехается.

— Значит, тебе предстоит многое узнать. Я пришлю тебе копии хроник из императорской библиотеки. Возможно, они помогут.

— Благодарю, Ваше Величество.

— И ещё, — Максимилиан подаётся вперёд, — Я хочу, чтобы ты знал: Империя в долгу перед тобой. Перед тобой и твоей женой. И я не забываю долгов, — он поднимает кубок, — За алого дракона и его истинную. За новую Академию. За будущее, которое вы создаёте.

— За будущее! — подхватывают все.

*

Позже, когда ужин подходит к концу, Ренор поднимается со своего места. Звон кубка призывает к тишине.

— Дорогие гости, — начинает он, — Сегодня мы празднуем не только свадьбу. Сегодня мы празднуем начало новой эры.

Он делает паузу.

— Сейчас. В присутствии его Величества Максимилиана. Я объявляю о создании Академии Целительства. Отдельной, самостоятельной академии, которая будет готовить лекарей и хирургов. Тех, кто умеет лечить не только магией, но и руками. Ректором станет Том Грей — древнейший маг, целитель, переживший сотни жизней. А главными магистрами — Роберт и Мара. Те, кто доказал, что сила — не только в магии. Сила — в знаниях. В умениях. В любви.

Зал взрывается аплодисментами. Том, который до этого момента что-то жевал, давится и запивает вином. Я смеюсь. Роберт сжимает мою руку.

— Получилось, — шепчу я.

— Получилось, — отвечает он.

*

Том

Ну вот. Ректор. Я — ректор.

Ещё вчера я, декан, сидел в своей лаборатории, перебирал травы и мечтал о тихой старости. А теперь Ренор объявляет на весь зал, что я возглавлю новую Академию. И Император довольно кивает. И все аплодируют. Не отвертишься.

Я делаю глоток вина. Потом ещё один. Может, это шутка? Нет, Ренор не шутит. Он вообще редко шутит. Особенно в присутствии Императора.

Новая Академия. Новые студенты. И эти двое — Роберт и Мара — мои главные магистры. Те, кто резал живых людей без магии и спасал их. Те, кто прошёл через межмирье.

Я оглядываю зал. Молодожёны танцуют. Он смотрит на неё так, что даже мне, древнему магу, можно сказать старику в молодом крепком теле, становится тепло. А ведь я помню его первый день здесь. Помню, как он очнулся после ранения и первым делом спросил про какую-то Марьяну. И вот — она здесь.

Судьба — странная штука. Иногда она закручивает такие узлы, что даже мне, прожившему сотни жизней, не распутать. А иногда — сама распутывает. Но всегда приводит людей туда, где они должны быть.

Я поднимаю кубок, глядя на Роберта и Мару.

— За судьбу, — говорю я себе под нос. — За её дурацкое, невероятное, прекрасное чувство юмора.

*

Вениам

Я стою у колонны и смотрю, как они танцуют. Роберт и Мара. Вернее, теперь уже — лорд и леди Бэлмор. Истинная пара. Муж и жена.

Я знал, что так будет. Знал с того самого момента, как увидел их вместе после возвращения. И я принял это. Правда принял. Но где-то глубоко внутри всё равно саднит — не от ревности, нет. От понимания, что я никогда не чувствовал ничего подобного. Ни к кому. Ещё не был также счастлив.

— Ты чего тут один стоишь? — раздаётся звонкий голос за спиной.

Я оборачиваюсь. Элла. Раскрасневшаяся, с бокалом вина в руке. Волосы выбились из причёски, глаза блестят.

— Да вот, решил передохнуть, — уклончиво отвечаю я.

— Передохнуть? На свадьбе? — она фыркает, — Это не годится. Идём танцевать!

Я качаю головой.

— Я не танцую.

— А придётся.

Она хватает меня за руку и тащит почти в самый центр зала. Я не сопротивляюсь. Она лёгкая, смешливая, и от неё пахнет цветочными духами..

Мы кружимся в танце. Движения простые, я почти не сбиваюсь. Элла смотрит на меня снизу вверх — у неё удивительные глаза, зелёные, с золотистыми искорками у зрачка. Раньше я не замечал. Вернее, замечал, но не придавал значения.

— Ты сегодня какая-то другая, — говорю я.

— Какая?

— Не знаю. Более...

— Красивая? — она лукаво улыбается.

— Нет. То есть да, красивая, конечно. Но не только. Ты увереннее, что ли.

— Может, это платье, — она пожимает плечами.

— Может, не в платье дело.

Она краснеет. Опускает глаза. Я вдруг понимаю, что всё это время она была рядом. Помогала в лазарете, поддерживала, когда я переживал. И я не замечал. А теперь — заметил.

— Знаешь, — говорю я, когда музыка заканчивается, — тут недалеко есть сад. Том теперь повсюду выращивает свои виверны. Ночью они восхитительно светятся. Хочешь посмотреть?

Элла поднимает глаза. Удивлённые. Радостные.

— Хочу!

Мы выходим из зала. Ночной воздух прохладный, пахнет цветами и свежей травой. В саду действительно красиво — розовые виверны мерцают в темноте, как крошечные звёзды.

— Красиво, — шепчет Элла.

— Очень, — отвечаю я.

И сам не понимаю, говорю ли я о цветах.

Элла улыбается — той самой улыбкой, которую я видел сотни раз, но никогда не замечал по-настоящему. Она протягивает руку и срывает одну виверну. Лепестки мерцают, как живое золото.

— Знаешь, о чём я мечтаю? — спрашивает она.

— О чём?

— Окончить Академию. Стать целительницей. И, может быть, когда-нибудь... выйти замуж. За хорошего человека.

Я смотрю на неё. На золотистые искорки в зелёных глазах. На то, как она прижимает светящийся цветок к груди.

— Может быть, этот человек уже рядом, — говорю я, подмигивая, — Просто ты не замечаешь.

Она поднимает глаза. И в этом взгляде столько надежды, что у меня перехватывает дыхание.

*

Мара

Первый танец. Волшебная музыка льётся откуда-то из-под потолка сама собой, невидимый оркестр играет что-то медленное, тягучее, и мы кружимся в центре зала. Рука Роберта лежит на моей талии — горячая, уверенная. Моя — на его плече. Я чувствую, как перекатываются мышцы под тканью праздничного камзола.

Он наклоняется ближе. Его дыхание касается моего уха.

— Ты самая красивая женщина в этом мире, — шепчет он и от этого я чувствую мурашки на затылке.

— Ты преувеличиваешь.

— Я никогда не преувеличиваю. Ты же знаешь — я врач. Я привык оперировать фактами.

Я смеюсь, но смех обрывается, когда его пальцы чуть сильнее сжимаются на моей талии. Он притягивает меня ближе — так близко, что я чувствую жар его тела сквозь все слои одежды. Его сердце колотится в груди — быстро, гулко, в унисон с моим.

— Я хочу тебя прямо сейчас, — говорит он.

Не шепчет — говорит. Открыто. Прямо. В его серых глазах пляшет огонь. Тот самый, драконий, но сейчас он не пугает. Сейчас он зовёт. Обещает.

— Сегодня я покажу тебе то, чему не учат в медицинском университете и что не под силу ни одному магу этого мира.

Я поднимаю глаза. Мои губы сами собой приоткрываются.

— И что же ты умеешь? — спрашиваю я, и в моём голосе прорезаются игривые нотки, — Кроме операций и превращения в дракона?

Он наклоняется ниже. Его губы почти касаются моего уха. Дыхание горячее, прерывистое.

— О, ты даже не представляешь, — мурлычет он, и от этого низкого, вибрирующего голоса в животе разливается тепло, — Я умею летать. Умею дышать огнём. Умею залечивать раны, — он делает паузу, и я чувствую, как его пальцы чуть сильнее сжимаются на моей талии, — Но сегодня ночью я покажу тебе ещё кое-что. Хочешь?

— Хочу, — выдыхаю я.

— Тогда пойдём.

Мы уходим из зала, не прощаясь. Гости не замечают. Только подвыпивший и очень весёлый Том что-то кричит вслед — кажется, шутку про то, что молодожёнам пора плодить новых драконов. Я не слушаю. Я вижу только моего Роберта.

Наши покои. Дверь закрывается. Он разворачивает меня к себе, прижимает к стене и целует — жадно, глубоко. Его руки уже ловко распускают шнуровку на моём платье. Ткань соскальзывает с плеч. Я тянусь к завязкам его камзола — пальцы дрожат, но я справляюсь. Наша одежда летит на пол. Мы раздеваем друг друга — молча, жадно, без слов. Горячая кожа, сбитое дыхание, стук сердец.

Мы движемся к ванной комнате, не прерывая поцелуев. Его руки скользят по моей спине. Мои — по его груди. Горячая вода в купели, мягкий пар, запах трав — всё это где-то на периферии сознания. Главное — он. Его тело. Его губы. Его руки, которые уже опускают меня в воду.

Я сажусь спиной к его груди, и он обнимает меня. Его руки скользят по моим плечам, ключицам, груди. Моют. Ласкают. Доводят до дрожи. Я чувствую его возбуждение — твёрдое, горячее, прижатое к моей пояснице. Но он не торопится. Он выдерживает паузу. На грани.

— Ты меня с ума сводишь, — шепчу я.

— Это взаимно, — жарко отвечает он.

Я поворачиваюсь в его руках, сажусь лицом к лицу, обхватывая его бедрами. Вода стекает по нашим телам. Я обнимаю его плечи, прижимаюсь грудью к его груди. Целую глубоко, жарко. Его руки сжимаются на моих бёдрах.

— Всё, — выдыхает он, — Ещё минута — и я возьму тебя прямо здесь.

— Так возьми.

— Нет. Я хочу, чтобы это было в нашей супружеской постели.

Он подхватывает меня под бёдра и поднимается. Вода струится с нас ручьями, но нам всё равно. Роберт несёт меня в спальню — влажную, дрожащую от желания.

Опускает на постель. Замирает надо мной. Смотрит долго, жадно. Потом наклоняется и начинает целовать. Медленно. Тщательно. Каждый сантиметр.

Шея. Ключицы. Грудь. Живот. Я извиваюсь под ним, запускаю пальцы в волосы, хватаюсь за простыню, кусаю губы. Хочу, чтобы он вошёл — сейчас, немедленно. Но он не спешит. Спускается ниже. Ниже. И когда его губы касаются меня там, горячие и влажные, я выгибаюсь дугой и вскрикиваю.

— Что ты... — начинаю я, но слова превращаются в стон.

— Я обещал показать тебе всё, что умею, — шепчет Роб, чуть отрываясь от поцелуя, — Расслабься. Доверься мне.

Я не могу расслабиться. Так меня никогда в жизни не целовали. Я горю. Его язык двигается — сначала медленно исследуя, потом быстрее, увереннее. Он знает, что делает. Знает, где нажать, где замедлиться, где проникнуть глубже. Мои пальцы — в его волосах. Я невольно сжимаю бёдра от удовольствия — и он разводит их, не давая закрыться. Он держит меня в плену — в самом сладком плену, какой только можно представить.

Волна накрывает меня — внезапно, ослепительно. Я выкрикиваю его имя и распадаюсь на тысячу осколков. Он не останавливается. Продолжает. Даёт мне сполна ощутить каждую секунду. Я извиваюсь под ним с закрытыми глазами, а под веками вспыхивают миллионы искр.

А потом — резко. Без предупреждения. Он входит в меня одним мощным движением. Я вскрикиваю — от неожиданности, от яркости ощущений, от того, как правильно он меня заполняет и как вовремя всё делает. И тут же подаюсь навстречу. Именно так. Именно об этом я мечтала.

Роберт двигается — сильно, необузданно. Я отвечаю на каждый толчок. Впиваюсь ногтями в его плечи, спину. Рычу, царапаюсь, требую больше. Он даёт. Не сдерживается. Дракон внутри него рвётся наружу — я вижу звериный огонь в глазах. Мы больше не нежничаем. Мы берём друг друга. Мы завоёвываем.

Вторая волна накрывает меня — ещё мощнее первой. Я слышу свой крик как сквозь толщу воды. Он кончает следом — с глухим, звериным стоном. Я чувствую, как он изливается в меня, как его тело напрягается до предела и расслабляется.

Мы лежим, тяжело дыша. Он наваливается на меня всем весом, но мне не тяжело. Мне уютно. Мне тепло. Мне спокойно. Я глажу его по спине, перебираю влажные волосы, целую в макушку.

— Я хочу детей, — говорит Роберт тихо, — От тебя. Много.

Он поднимает голову и смотрит на меня. В его глазах — счастье. Огромное, бездонное.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я хочу, чтобы у нас была семья. Настоящая. С криками, пелёнками, бессонными ночами.

Мы смеёмся, тихо, радостно.

— У нас будет особенная семья. Орда маленьких драконят.

— Маленьких хирургов, — поправляю я.

— Маленьких драконов-хирургов — идём на компромисс.

Я смеюсь. Он целует меня — нежно, трепетно, совсем не так, как несколько минут назад. В этом поцелуе — безграничная нежность. Обещание долгой жизни. Обещание счастья.

— Я люблю тебя, Мара, — говорит он, — Моя жена. Моя истинная. Моя единственная.

— И я тебя, — отвечаю я, — Мой муж. Мой дракон. Моя жизнь.

Мы засыпаем в объятиях друг друга. А за окном уже занимается рассвет — первый рассвет нашей новой жизни.

*

Я просыпаюсь оттого, что солнечный луч щекочет веки. Несколько мгновений я просто лежу, не открывая глаз, и слушаю. Роберт рядом. Его дыхание — ровное, глубокое. Его сердце — где-то под моей ладонью, которая всё ещё лежит на его груди. Оно бьётся иначе, чем раньше — мощнее, не как обычное человеческое. Я чувствую, как каждый удар отдаётся в его теле лёгкой вибрацией, и от этого по моей коже бегут мурашки, так необычно.

В нём теперь живёт могучий зверь. И этот зверь — часть его. Часть моего Роберта.

Я открываю глаза. Лицо Роберта во сне — расслабленное, умиротворённое. Ни следа той суровости, что всегда была в операционной. Ни тени той боли, что я видела у разлома. Только покой.

Но он изменился. Я замечаю это сейчас, в утреннем свете. Черты лица стали резче, мужественнее. Плечи — будто шире. И волосы — они отросли так быстро, что я до сих пор не могу привыкнуть, но эти длинные платиновые пряди, рассыпавшиеся по подушке, невероятно ему идут. Словно драконья ипостась что-то перекроила в нём, добавила той первобытной, хищной красоты, что завораживает и пугает одновременно.

Я осторожно провожу пальцами по его скуле, по линии подбородка, по губам. Они чуть приоткрываются, и он вздыхает — глубоко, довольно. Я улыбаюсь.

— Ты разглядываешь меня, пока я сплю? — его голос хриплый со сна.

— Ты красивый, когда спишь, — отвечаю я.

Он приоткрывает один глаз.

— А когда не сплю?

— Тоже. Но когда спишь, ты не споришь.

Он смеётся низко, довольно, затем притягивает меня к себе. Его руки обнимают меня, и я прижимаюсь к нему всем телом. От него исходит жар — тот самый, драконий. Теперь этот жар — часть его. Он согревает меня изнутри, и я чувствую себя в полной безопасности.

— Доброе утро, жена, — говорит он наконец.

— Доброе утро, муж.

Роберт целует меня мягко, нежно, совсем не так, как ночью. В этом поцелуе нет страсти — только утренняя нега, только тепло.

Потом он встаёт, накидывает рубашку и выходит в коридор. Я слышу его шаги, потом удивлённый смешок.

— Кажется, нам оставили подарок, — говорит он, возвращаясь.

В его руках — большая плетёная корзина, укутанная в светлую льняную салфетку. Он ставит её на столик у окна. Я встаю, подхожу и откидываю ткань, чтобы заглянуть внутрь. И тут я замечаю его. На спинке стула висит тот самый клетчатый плед — я взяла его из хижины Ведующей, когда мы уходили. Он пахнет морем, дымом и теми травами, которые она сушила под потолком. Я провожу пальцами по вытертой, мягкой ткани. Закрываю глаза на мгновение. И шепчу одними губами: «Спасибо».

От корзины поднимается такой аромат, что у меня мгновенно текут слюнки.

Свежий хлеб — ещё тёплый, с хрустящей корочкой, присыпанной крупной солью. Домашнее масло в глиняной плошке, золотистое, с капельками росы. Несколько сортов сыра — белый, рассыпчатый, и жёлтый, с ореховой крошкой. Лесные ягоды, которые блестят, словно их только что собрали. Тонко нарезанные ломтики копчёного мяса, источающие пряный аромат. Свежие овощи — маленькие помидоры, огурцы и пучок зелени, от которой пахнет весной. И кувшин травяного чая с плавающими в нём листиками мяты и каким-то цитрусовым фрутом.

— Боже мой, — выдыхаю я. — Это Элла? Или Лиза?

— Не знаю, но я им безумно благодарен, — отвечает Роберт, усаживаясь напротив.

Мы едим молча, и каждый кусочек кажется самым вкусным в моей жизни. Тёплый хлеб, тающий во рту сыр, сладкие ягоды. За окном медленно поднимается солнце, заливая золотом башни Академии. Я смотрю на Роберта — на его волосы, немного взъерошенные после сна, на его серые глаза, на его руки, которые держат кружку с чаем. На метку на его запястье. На метку на моём.

— О чём ты думаешь? — спрашивает он.

Я отставляю кружку.

— О том, что счастлива. О том, что никогда не думала, что так бывает. О том, что хочу запомнить этот момент навсегда. Этот свет. Этот запах хлеба. Твои руки. Твой жар. То, как бьётся твоё сердце теперь — глубже, сильнее. Словно внутри тебя поселилось что-то древнее, могучее. И это что-то — часть тебя. Часть нас.

Он берёт мою руку и подносит к губам. Целует метку — туда, где светится золотистый узор.

— У нас будет ещё много таких моментов, — говорит он и притягивает меня к себе, — Обещаю.

Мы снова оказываемся в постели — на этот раз без спешки, без жадности. Он двигается медленно, плавно, и каждое прикосновение наполнено такой нежностью, что у меня почти слёзы наворачиваются на глаза. Я чувствую его силу, его мощь, его сердце — сердце дракона, которое бьётся в унисон с моим.

— Моя, — шепчет он. — Навсегда.

— Твоя, — отвечаю я, — Навсегда, — и припадаю к губам Роберта, вновь увлекая его в ласковый поцелуй.

Роберт отвечает, но внезапно разрывает поцелуй. Повисает пауза. Я чувствую, как он весь подбирается, замирает, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Затем отстраняется, и его взгляд становится другим — пронзительным, как у человека, который только что заглянул туда, куда не всякому дано.

— Что случилось? — мой голос звучит тихо.

Он смотрит на меня, и в этом взгляде — изумление, смешанное с чем-то очень тёплым.

— Линии вероятности, — говорит он почти шёпотом, — Они вернулись. Я думал, что потерял их, больше не видел, но сейчас... они показали мне. Нашу дочь. Очень красивую. Её волосы — светлые, как у меня. А глаза... твои. Те самые, которые я запомнил ещё в том мире.

— Ты видел нашего будущего ребёнка? — удивленно переспрашиваю я.

— Видел, — он притягивает меня к себе, утыкается носом в мои волосы, и его голос становится мягче, — Я знал о ней ещё в Петербурге. Знал, что однажды она появится. Но я не знал, что её матерью будешь ты. Что это будет наша дочь. Что мы...

Он не договаривает, но я всё понимаю. Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как его руки обхватывают меня, как его тепло проникает внутрь.

Я закрываю глаза и позволяю себе поверить. В то, что у нас будет дом. Будет дочь. Будет целая жизнь, в которой не будет больше страхов, монстров и прощаний. Будет только наша семья.

Мы лежим, обнявшись. С закрытыми глазами я вижу наш будущий дом. Не здесь, не в Академии — где-то на границе леса и поля, где дракон сможет летать, а я смогу выращивать травы для целебных зелий. Там будет большая веранда, увитая плющом, и детский смех во дворе. Много детского смеха. И Роберт, качающий на руках нашу дочь.

Я не знаю, сбудется ли этот дом на краю леса. Но теперь я знаю другое. Я прошла сквозь миры и вернулась. Я нашла любовь там, где не ждала, — в глазах человека, который когда-то даже не замечал меня. Я обрела семью там, где была чужой. Этого достаточно. Это — больше, чем я когда-либо смела мечтать.

И если это не счастье — то его не существует вовсе.