Однажды Леона Аврильона, спросили какой случай в его игорной практике остался наиболее памятным.

 Без всяких размышлений, словно заранее готовый к подобному вопросу, он ответил:

 -- Это было в Шенбадене, свыше десяти лет назад. Исключительно неудачный для меня сезон подходил к концу, я сел однажды за зеленый стол с последними двадцатью четырьмя билетами по 1000 марок, сел в четыре часа пополудни и встал в третьем часу ночи.

 Когда в начале третьего часа я пошарил в карманах, то нашел три гульдена. Я решил потерять их в один удар, но фортуна рядом самых разнообразных комбинаций заставила меня промучиться за игорным столом свыше часа.

 Я остался с двумя кронами, поднялся безо всякого шума и вышел из казино, причем у выхода оставил швейцару половину своего состояния.

 Не имея никакой нужды торопиться домой, уверенный в полной бессоннице в течение всей ночи, я медленно направился вдоль главной аллеи курзала.

 В небе светила полная, ясная луна, которая со всеми звездами и небом отражалась в ясных водах озера. Вероятно, кругом меня было необыкновенно красиво и величественно, но никогда еще до сих пор я не оставался таким бесчувственным к красотам природы.

 Положение мое было критическим. Я задолжал уже всем, -- и знакомым, и друзьям и кредиторам, -- не представлялось никакой возможности получить от кого-нибудь даже самую незначительную сумму... Как же уплатить счет по отелю?

 Как остаться в Шенбадене? Как уехать?

 Трудно было допустить, что на вокзале мне дадут в кредит билет, -- хотя бы даже третьего класса. Оставалось одно; отправиться пешком в Париж, который находился на расстоянии тысячи километров, но о моих качествах пешехода вы можете легко догадаться при первом взгляде на меня.

 Для того, чтобы хоть немного отвлечь внимание от своего безвыходного положения, я стал мысленно пробегать фазы последней игры и критиковать все ходы, как удачные, так и неудачные.

 Вдруг, чисто машинально опустив два пальца в часовой карман, я нащупал сложенную in-32o бумажку, от одного прикосновения к которой я задрожал. Вынув бумажку и развернув ее на лунном свете, я убедился в том, что обладаю капиталом в сто марок.

 Уверяю вас, что во всей моей лихорадочной, неизменно острой жизни профессионального игрока я не испытывал еще такой громадной, ошеломляющей радости.

 Я тотчас же почувствовал, что эти чудесно найденные сто марок немедленно вернут мне все потери, -- не только вечера, но всего месяца, всего сезона. Я нисколько не сомневался в этом. Я мог бы поклясться в этом что я говорю? Я готов был биться об заклад. Это была вовсе не уверенность, а самое настоящее откровение. Только игрок в состоянии понять и мое состояние и то чувство, которым я был полон от головы до ног.

 Я бросился к казино.

 Дверь была заперта. Я заявил швейцару, что в казино еще идет игра, -- и поэтому он должен меня пропустить. Он согласился с первой частью моего заявления, но указал на строжайший приказ после часа ночи внутрь игорных зал никого не пропускать.

 Об этом приказе я ничего не знал, ибо никогда до сих пор так поздно в клуб не являлся. Я настаивал. Я стал умолять швейцара, обещал ему сначала четверть, затем половину моего будущего выигрыша, -- он и слушать меня не хотел. Я должен был повернуть вспять.

 Только теперь я стал понимать, что все для меня потеряно. Еще ни разу не представлялся такой случай реванша; инстинкт настойчиво подсказывал мне, что завтра уже будет поздно. Я прогуливался по аллеям сада, не отрывал жадных глаз от ярко освещенных окон и яростно комкал в кармане найденные деньги...

 Вдруг на высоте первого этажа я увидел раскрытое окно. С ловкостью, которой до сих пор вовсе не предполагал в себе, я вскарабкался на ближайший балкон и очутился у входа в комнату, в которой несколько человек напрасно пытались вернуть к жизни старого господина с простреленным виском.

 Не разрешая себе развлечься зрелищем, которое еще несколько минут назад ужаснуло бы меня, я неловко улыбнулся служащим, удивленным моим столь внезапным появлением, и бросился к залу баккара.

 Очевидно, ни на мой уход, ни на самоубийство старого господина большого внимания не обратили, -- партия в баккара продолжалась почти при том же составе игроков.

 Самочувствие мое в эту минуту было исключительным; сознание работало трезво и ясно; спокойствие и уверенность чувствовались в каждом жесте. Немедля ни секунды, я бросил мой единственный билет налево.

 Девять!

 Я удвоил ставку и далее не посмотрел на карту, -- слишком уверенный в результате игры. Девять... Девять... Девять...

 С тем же спокойствием я в пятый раз поставил на карту все мое состояние, восемьсот марок. И -- проиграл их.

 После этого я немедленно вернулся в отель. Невероятное, непостижимое явление: я чувствовал удивительное облегчение. Удар был до того неожидан и жесток, что в одно мгновение излечил меня от пагубной страсти.

 Я не чувствовал ни ярости, ни тоски, ни разочарования.

 Я сознавал только одно, -- -что игра больше не интересует меня. Конец! Я выздоровел! Я сбросил с себя тяжелое иго, которое часто с ненавистью, но чаще с покорным сознанием неизбежности носил на себе столько лет...

 И, действительно, начиная с этой фатальной ночи, я совершенно забросил игру. Добившись от содержателя отеля вполне достаточного кредита для того, чтобы закончить начатое лечение, я всецело отдался заботам о здоровье, о делах, полюбил общение с людьми, ни разу в жизни не посетившими игорных зал, стал ближе к природе, которая в этом месте так удивительно хороша...

 Леон Аврильон вдруг усмехнулся:

 -- И все это прекрасное существование продолжалось вплоть до того дня, когда какой-то неожиданный пустяшный случай снова не бросил меня в игорный омут, из которого теперь мне уже не освободиться до конца жизни. Страсть к игре после перерыва увеличилась во стократ...

 Он снова усмехнулся и замолчал.