..."И поцелуи их раздавались спокойные, прозрачные, уединенные, -- и поцелуи их раздавались один за другим, как звуки соловьиной песни, как ропот ручья. В глубине сада чашки цветов разбухали от любви, разрывались и разбрасывали во все стороны бесчисленные зерна -- зеленые и розовые -- окрыленной цветочной пыли. Луна окутывала их бледным плащом лучей, величавая ночь шептала вокруг них сагу, которую поясняли своим серебряным полетом молчаливые бабочки".

 Аманда Манжен переводила на французский язык эти стихи поэта Китса, заботясь лишь о верной передаче смысла и нисколько не увлекаясь ими. Вот уже тринадцать лет, как она, сидя в этой большой зале Национальной Библиотеки на улице Ришелье, переводит, списывает, передает содержание, исполняя жалкую работу ученой прислуги, не испытывая ни возмущение, ни радости. Она просто зарабатывала свой хлеб, терпеливо, сегодня, как вчера, делала свое будничное дело, понурив голову и заслонившись от соседей двумя стенами книг, по старой привычке, которая в ней развилась вследствие робости еще в те годы, когда она была молода и еще стыдилась своего бедного платья, своего невзрачного вида, всей своей худой, нескладной фигуры. Теперь она ко всему этому относится безразлично. Пусть все сколько угодно смотрят на ее бесцветные волосы, на ее увядшее лицо, на ее грустные, бледные глаза. У ней больше нет желание нравиться, как нет и никогда не было любовных помышлений, так как она сохранила нетронутыми чистоту и неведение ребенка, хотя бывали дни, когда она чувствовала себя грустнее обыкновенного.

 Двое мужчин, только что поднявшихся с места и направлявшихся к выходу, подошли к ней, медленно подвигаясь вдоль параллельно тянувшихся рядов кресел.

 -- Ну что же, мадемуазель Манжен? Мои переводы английских поэтов? Когда вы мне дадите их? -- спросил младший из подошедших.

 -- Они почти готовы, мосье Снайдер. После завтра доставлю их...

 Она отвечала голосом, несколько более оживленным, чем всегда, более смелым и доверчивым, охваченная тем инстинктивным чувством удовольствия, которое мы испытываем в присутствии сильного существа, животного или человека, как будто мы можем позаимствовать часть внутренней силы, текущей в его жилах. Она познакомилась с ними четыре месяца тому назад. То был молодой человек, весьма приличный, довольно богатый, на досуге, в качестве любителя, занимавшийся изысканиями по литературной критике.

 -- Отлично, -- ответил он. -- Вы занесете мне рукопись, как всегда, утром, намою квартиру. -- Голос у него был довольный и звучный, какой бывает у людей с крепким здоровьем и обеспеченным будущим. И в самом деле, разве не любопытно жить и делать все что хочешь, все испытывать, протягивать ко всему беспокойные руки, как дети к игрушкам, все брать, все ощупывать, наблюдать и изучать все формы, все цвета, убеждаться в том почти невероятном факте, что и другие люди, проходящие мимо тебя, живут так же, как ты? Однако, при всей своей наивности, этот Снайдер был в состоянии поддаваться искушению рискованных, со стороны нахватанных теорий, лишь бы они были искусно построены и сулили приятное в жизни.

 -- Поздравляю вас, -- сказал ему его товарищ, когда ни переступали порог читальной залы, -- Вы одержали победу. Аманда Манжен от вас без ума...

 Молодой человек от души расхохотался. Эта мысль никогда не приходила ему в голову, к тому же победа над Амандой была не из тех, которыми гордятся. Возможно, однако, что скажи ему это другой, он на минуту сделал бы вид, что поверил. Но этот Готрэ -- его теперешний собеседник -- пользовался заслуженной репутацией насмешника и любителя холодной иронии. То был большой оригинал, обладавший огромной эрудицией и пророческим даром в открытии никому неведомых литературных сокровищ, напоминая деревенских колдунов, отыскивающих подземные ключи. К тому же он отличался большой профессиональной честностью и не в силах был отказать кому бы то ни было в совете. В то же время этот по образу жизни суровый стоик и трезвый ученый, единственным пороком которого была лень, мешавшая ему совершить в науке нечто значительное, был по настроению один из самых неисправимых нигилистов. "Я прочел слишком много книг", говорил он сам о себе, "и потерял при этом чтении всякое моральное чувство".

 Этим он хотел сказать, что, живя только мыслью, вне практического дела, не сталкиваясь лично с действительностью, он перестал сознавать реальность людей и привык рассматривать их, как вымышленные образы, которые играли в действительную жизнь для его удовольствия. Находясь вечно как бы в театре, он требовал, чтобы представление отличались некоторой новизной и доставляли ему легкий материал для иронизирование.

 -- Не совсем понимаю вас, -- ответил Снайдер, решивший говорить только правду, -- Или, вернее, я вижу ясно, что вы ошибаетесь. Аманда Манжен делает для меня из разных книг выписки, за которые я ей плачу. Она каждую неделю, в известный день, приносит ко мне на квартиру свою работу, я предлагаю ей чашку чая, она держит себя скромно и боязливо, говорит не много и норовит уйти как можно скорее. По-моему, это девушка вполне честная, к тому же, бедняжка ни молода, ни хороша собой.

 -- Аманде должно быть теперь лет под тридцать пять, -- ответил Готрэ. -- Смешно, право, что вы ее называете старой. Сколько лет, о, юноша, тем женщинам, которых вы встречаете в свете, в так называемом "вашем" свете и которые отличают вас своим вниманием? Будьте искренни, сознайтесь, что вы охотно стали бы ухаживать за сорокалетней замужней женщиной, между тем с Амандой вы не скажете доброго слова, потому что она зачислена в старые девы. Предрассудок и только. Нехороша собой? Другой предрассудок. Разве вы знаете, какое она в состоянии подарить счастье? Разве вы понимаете, какая могучая, таинственная связь соединяет иногда мужчин с женщинами в сто раз более некрасивыми, чем она? Разве вы не помните ходячую поговорку, что от красавицы можно уйти, от дурнушки -- никогда. Да что такое, по-вашему, некрасивость? Это не что иное, как физический недостаток, порождающий страдание нравственное. Не что иное, как болезнь, -- такая же, как чахотка, которую можно вылечить уходом, солнцем, мясным соком. Некрасивая, некрасивая! Бессмысленное, пустое, глупое слово. Да вот возьмите алмаз. Он чарует нас не тогда, когда он сверкает в лучах света, как ничтожный осколок льда, а там, в лаборатории, когда его зажигает электрический ток, когда эта частица материи вдруг вспыхивает, как солнце, пылает в адском огне, ослепляя глаза. Не все ли тогда равно, имеем ли мы дело с чистым, прозрачным граненым брильянтом или с черным, бесформенным алмазом стекольщика? Оба они пылают одинаково. То же самое относительно женщин. Нет ни единой, слышите, ни единой, которая не могла бы стать прекрасной и запылать огромным, ослепляющим, возвышенным пожаром, каково бы ни было ее тело, ее лицо, ее видимое земное воплощение, лишь бы только голова, сердце, возраст говорили в ней о поле. Лишь бы пришел к ней мужчина, взял ее за руку и сказал: "эта женщина не некрасива, она только еще не проснулась".

 -- Вы красноречивы, -- сказал Снайдер. -- Я мог бы допустить, что вы верите в то, что говорите, если бы думал, что вы во что-нибудь можете верить. Но почему, черт возьми, вы не пытаетесь применить свои теории к себе самому?

 Готрэ провел рукой по своему грубому, плохо выбритому лицу.

 -- Разве у меня лицо человека, способного пробудить спящую женственность? Разве при моем приближении дремлющая куколка дрогнет, начнет двигаться, покажет, что она не вполне высохла, живя в куче старой бумаги, в которой мы все копошимся? Вы -- красивый малый, но, к несчастью, крайне близорукий, если не заметили того, что так бросается в глаза.

 Оба собеседника остановились на пороге ворот, ведущих на улицу Ришелье. Готрэ в течение нескольких минут еще .продолжал говорить тоном в одно и то же время насмешливым и педантическим, выкрикивая слова среди оглушительного гула уличной езды. Он в своей обычной манере рисовал характер бедной девушки, которая в нескольких шагах от них терпеливо исполняла труд вьючного животного. Он доказывал, что она, будучи честной, да, внешним образом вполне честной, все понимает и все желает изведать. Он клеветал на нее под предлогом какой-то всеобщей теории. Окончив речь, он пошел по направлению к бульварам, понурив голову, согнув спину, думая уже о другом, толкая встречных, не глядя на них и улыбаясь им недоброй рассеянной улыбкой.

 * * *

 "В конце концов, это возможно, все возможно", размышлял про себя Снайдер. "Но какое мне до этого дело?"

 Тем не менее, высказанное Готрэ предположение доставило ему удовольствие.

 Каждую неделю Аманда Манжен приходила к нему, с готовой работой и уходила с новым заказом. Вскоре он свыкся с мыслью, что она его любит, открыл тысячу примет страсти, которую она в себе заглушала, а сам стал ухаживать за ней, отчасти для забавы, отчасти из жалости. Ухаживание заключалось в том, что он сделался с нею несколько предупредительнее и начал видеть в ней женщину.

 На первых порах она оставалась робкой, нервной, отвечала на его слова невпопад, полная невольного, закоренелого недоверия, не понимая в своем смущении, о чем он ей говорит, но уже охваченная нежным сознанием, что голос его звучит ласково. Потом мало-помалу она осмелилась и стала сперва внимательно слушать, а затем даже предлагать вопросы.

 Невольное любопытство проснулось в ней, желание знать, как молодой человек проводит жизнь, чем развлекается, кого посещает. Каждую неделю она расспрашивала его о знакомых, о которых он же ей рассказывал. Сама того не замечая, она становилась женщиной, с увлечением слушала его рассказы о балах, спектаклях, словно читая роман таинственных приключений. Она решила про себя: "он очень умен, но ничего не делает".

 И ей захотелось давать ему советы, но недоставало смелости. Он, вероятно, без толку сорит деньгами. Наконец, эти еженедельные визиты превратились для нее в сладкую привычку, в неиспытанное доныне удовольствие, и она сделалась болтливой. Она стала рассказывать мельчайшие случаи из своей незатейливой жизни. Она их украшала, объясняла, драматизировала, но, в сущности, ее занимало только то, что касалось его. У нее явилась потребность знать день за днем, как он проводит неделю, она исполняла его мелкие поручение с тем чувством, с каким девочка шьет платья для своей куклы, с какой-то восторженной преданностью, и весь день чувствовала себя счастливой, если он утром говорил ей: "благодарю вас, мисс Анда", -- Но Снайдер, под влиянием злословия Готрэ, отыскивая и находя во всех ее поступках другое значение, мало-по-малу свыкся с мыслью об "эксперименте". Он старался вызвать ее на откровенность, надеясь услышать рассказ о ее ранней любви или, по крайней мере, о мимолетном любовном увлечении. Но ему ничего не удалось добиться: сердце ее было пусто и холодно, как альпийское озеро.

 Она редко вспоминала о своей семье, о своем пребывании з Англии в качестве гувернантки. Она сохранила неясное воспоминание даже о своих страданиях, принимая их как нечто естественное, как принимают дождь. Но на дне души, неведомо для себя самой, она таила нетронутый запас старых воспоминаний детства. Она вспоминала то время, когда "ей было так весело" в пансионе, когда "всем было так смешно" -- она смеялась, припоминая это смешное... Однажды она договорилась до того, что позволила себе нечто в роде кокетства. "Когда ей было пятнадцать лет, в Валансьене, ее родном городе, она как-то вернула купцу пару плохо сшитых перчаток, -- большие пальцы были слишком коротки, а он утверждал, что перчатки впору. Тогда Аманда ему сказала: глаза-то у меня есть, чтобы видеть. А он ей на это ответил: "и даже весьма красивые глаза".

 Бедные глаза! За двадцать лет усталости, плохого питание, продолжительного писание при свете лампы и того недомогание, которое придает глазам старых, целомудренных дев такое странное, своеобразное выражение, томная белизна зрачков выцвела, веки отяжелели. Бедные, некогда красивые глаза, если только купец не польстил своей покупательнице, если в самом деле они были когда-либо красивы! Снайдер в этом усомнился, но он вежливо ответил:

 -- Они и теперь остались такие же.

 Она так мало ожидала этого комплимента, она так мало на него рассчитывала, что он ее сразил, как удар кулаком. Она не рассердилась. Ей, безответной и покорной, всякий волен делать оскорбительные комплименты, как и говорить неприятное... Но вот это чувство прошло, и странная, дотоле неиспытанная радость смутила ее и еще больше испугала. Она не отдавала себе отчета в том, что испытывает, покраснела, спутанно стала в чем-то извиняться и поспешила уйти.

 "Так и есть", подумал молодой человек. "Загорелась. Немного для этого нужно было!"

 Он ошибался. В своем вечном унижении Аманда была далека от смешной мысли, что он или кто бы то ни был мог ей говорить о любви. И так как она осталась чистой до наивности, она почувствовала к молодому человеку только нечто в роде доверчивой преданности, довольная уже тем, что видит его, говорит с ним, слышит его голос. Он был ей ближе, чем кто бы то ни был другой в мире, но только. Темный инстинкт, дремлющий в груди всякого живого существа, был ей неизвестен даже по названию.

 * * *

 "Сегодня я должна идти к Снайдеру", подумала она несколько дней спустя, просыпаясь рано утром. Как ни велика была ее преданность молодому человеку, она не могла совладать с чувством бесконечной робости. Дело в том, что пробуждение было для нее ежедневной пыткой. Бесконечная усталость охватывала все ее существо, поясница ныла, ноги были налиты свинцом, как будто вместо того, чтобы отдыхать, она всю ночь, сама того не помня, шагала по каменистой дороге. Самое простое занятие казалось ей тогда невозможным; она, не нуждаясь во сне, пыталась снова заснуть, чтобы избегнуть кошмара дневного труда. Она до того свыклась с этим чувством усталости, что оно даже перестало ее беспокоить, хотя обыкновенно малейшая неприятность причиняла ей мучительное беспокойство, которое иногда превращалось в навязчивую идею. Так, однажды, уколовши палец иголкой, она целый месяц томилась страхом впасть в столбняк. Она не решалась выходить на балкон из боязни, что он непременно рухнет, как только она ступит на него ногой... Ее загнанная душа как будто сморщилась в ее жалком теле, и она жила для себя, только для себя. С годами в ней стала развиваться наклонность к скупости, и она начала копить двадцатифранковые монеты в смутном сознании, что эти желтые кружочки таят в себе возможность расширение ее личности и даже как будто заключают в себе частицу ее личности, быть может, самую яркую и красивую. Не держа при себе никогда ни собаки, ни кошки, она нежно ухаживала за этими монетами, чистила их, как будто это были ее дети. Но временами она вдруг становилась расточительной, брала часть своего клада и, терзаемая раскаянием, но не в силах бороться со своим пороком, покупала духи... Два, три раза в год эта одинокая женщина опьяняла себя ароматами, обливала ими свое тело, свою постель, всю свою комнату, выходившую на улицу святой Анны. Она запиралась дома и несколько дней проводила в сладкой, мучительной истоме.

 Наконец, она встала с постели, усталая и печальная, и стала одеваться, по своему обыкновению, весьма тщательно и в то же время беспорядочно. Различные части костюма, по ее мнению, не имели между собою ничего общего. Она выбирала каждую из них отдельно, потому что ей нравился цвет или форма, но никогда не заботилась о впечатлении, которое они могут произвести вместе; фатальное заблуждение женщин, которые потеряли смелость и даже инстинктивное желание смотреться в зеркало и, увидев на улице зеркальное окно, отворачивают голову.

 Окончив туалет, она вышла. От улицы святой Анны, на которой она жила, до улицы Эшель путь не долог, но она пришла разбитая от усталости. Каждый шаг стоил ей усилий, и она должна была думать о том, чтобы делать шаг за шагом. Чувство жжение и тяжести парализовало ее колени; ей казалось, что она падает, что у нее подкашиваются ноги. Приближался конец января; был светлый зимний день, холодный и сухой, и тем не менее пот струился по ее лбу. Придя к Снайдеру, она опустилась в кресло, задыхаясь, как загнанный зверь.

 Ей вдруг сделалось жарко. В комнате ярко пылал камин. Она глядела на белый блеск раскаленных угольев, и томительная слабость овладела ею.

 -- Я устала, -- произнесла она, -- простите, я устала.

 -- В прошлый раз вы так скоро убежали. -- сказал молодой человек, -- Почему? Скажите, почему? Вы как будто спасались от меня.

 -- Я устала, -- повторила она,-- смертельно устала. Вот, в свертке ваши бумаги.

 -- Вы, может быть, больны, милая мисс Анда, тихо произнес Снайдер, -- больны и нуждаетесь в уходе друзей.

 -- Друзей, -- медленно произнесла она, -- у меня нет друзей. Было бы ужасно, если бы я захворала. Мне дорога только -- в больницу. Я одна, совсем одна... О, как здесь жарко. Откройте окно.

 Молодой человек странно улыбался и вместо того, чтобы открыть окно, опустил шторы.

 -- Но я ваш друг, -- сказал он, -- вы отлично знаете, что я ваш друг. И весьма, весьма люблю вас. Почему вы делаете вид, что этого не замечаете? Вы неискренни, вы большая притворщица.

 Он взял ее обе руки и сжал их, нежно лаская ладони.

 Аманде показалось, что в комнате стало еще жарче, что она задыхается. "Вот, вот упаду в обморок", подумала она. "Нужно подняться, а я лишаюсь чувств". Она не в силах была встать с места.

 Снайдеру казалось, что все это комедия, в которой каждый из них одинаково играет притворную роль.

 -- Вы теперь отлично видите, что мы близки друг другу, -- продолжал он, -- что нам нечего скрывать друг от друга. Скажите, хотите, чтобы я стал вашим другом, вашим большим другом?

 -- Да, да... -- шептала она, не понимая, задыхаясь, как во сне -- Боже! -- вдруг вскрикнула она, -- умоляю вас, откройте окно. Дайте мне уйти! Дайте уйти!

 Она близко от лица увидела глаза молодого человека и, охваченная великим страхом, закрыла лицо руками. Странная нега овладела ею. Она не чувствовала под собой земли и как бы плыла на облаках. И кто скажет, почему в эту минуту, когда она вся восхищенная как бы ждала откровение тайны, почему жест, на который решился Снайдер, вдруг привел ее в ужас? В своем глубоком и печальном неведении она почувствовала страх и испустила громкий крик инстинктивного возмущение, крик столь правдивый, столь удивленный, столь девственный, что Снайдер, взволнованный, отскочил от нее.

 Обливаясь слезами, потрясенная до глубины души, она устремилась к окнам, чтобы поднять шторы. Но как только она стала на ноги, страх покинул ее, она забыла причину своего смущение и осталась без сил. Коснись он тогда губами ее лба, она упала бы к его ногам, потому что в этот миг она поняла свое сердце: она любила.

 Когда шторы были подняты, мягкий свет зимнего утра радостно залил комнату, и бледное, худое лицо девушки показалось еще бледнее. А молодой человек, помня только что услышанный им крик, глядя на этот свет, чувствуя вокруг себя правду жизни, понял, что он готов был, единственно во имя холодного разврата, совершить чудовищное, непростительное преступление, что он почти уже совершил его, -- и с ним тоже произошла внутренняя перемена.

 -- Простите меня, -- сказал он, -- прошу вас.

 Она устремила на него странно умоляющий взгляд, значение которого он не понял.

 -- Позвольте мне уйти, -- сказала она. И эти слова поразили ее собственный слух. На поверхности ее души звучали слова обыкновенные, в глубине -- сердце ее таяло. Но он, молча, поклонился. Она схватила свой кожаный портфель и убежала.

 Его простить! Разве он нуждался в ее прощении? Боже! Он ее любит. Вот все, что ее невинная душа запомнила, и это открытие было так необычайно, что она несколько времени оставалась как бы оглушенная им -- без всякой мысли. Потом вдруг у нее стало на душе так, как будто она опьянела от солнечного света. И так, она женщина, женщина. Не старая, покрытая ржавчиной, машина для писания. Нет, она такая же, как все эти женщины, проходящие мимо там по улице. О, как мир хорош! Она готова была целовать камни мостовой... Это бледно-голубое небо казалось ей живою лаской. Оно было влюблено в землю, затопляло ее светом, касалось ее, целовало ее.

 Голуби подле Лувра описывали в нем широкие, величавые круги. Нет сомнение, что-то кругом изменилось. Нет, все стало иное. Куда делась ее усталость, слабость, придавленность?.. Она чувствовала себя бесконечно легкой. "Может быть, я хороша собой", думала она. И эта мысль заставила ее смеяться. Как-раз в эту минуту она проходила мимо зеркала и взглянула на себя. "Да, да, я хорошенькая, у меня неправильная красота, но что-то, должно быть, есть в моем лице, так как он меня любит". Тем не менее, легкое сомнение охватило ее. И она прошептала: "Боже, сделай, чтобы это была правда"... После этой молитвы она вполне уверовала в свое счастье. Она хотела очнуться, рассердиться, почувствовать угрызение совести, но не могла. Чувство усталости, которое давило ее в течение многих лет, бесследно рассеялось. И вместе с тем рассеялся ее глухой страх быть одинокой, вечно одинокой. Она жила новой жизнью.

 Обыкновенно, возвращаясь домой, она испытывала великое смущение, когда ей нужно было проходить мимо конторы нотариуса Делонгла, вывеска которой красовалось на дверях. Контора занимала первый этаж здание, выходившего на двор. И каждый раз, поднимаясь в пятый этаж, где находилась ее комната, она испытывала дрожь, едва ступив на лестницу. Клиенты нотариуса, а также его служащие, поднимаясь и спускаясь, пристально оглядывали ее, и она сама себе казалась грузной и смешной. На этот раз она подымалась на лестницу живой, смелой походкой, внутренне подсмеиваясь над прежними страхами старого, глупого ребенка...

 Она весело толкнула дверь, вошла в свою комнату и не узнала ее.

 "Неужели она могла здесь жить? В этой тесной, уродливой, мещанской, грязной конуре? Занавеси на окнах пожелтели, и она их никогда не снимала, чтобы чистить. Мебель, доставшаяся ей от отца, была еще не вовсе плоха. Старинная мебель из лимонного дерева, бывшая в моде при Людовике ХИШ-м. Но ковер был покрыт пятнами, которые разрастались от пыли, и обои давно выцвели. Комната не проветривалась после утреннего туалета. Поистине, неужели она потеряла уважение к себе самой, неужели она стала идиоткой, если могла жить в подобном логовище, не замечая его уродства?"

 Вдруг тревожная мысль мелькнула в ее голове... "Он, верно, думает, что я рассердилась, что больше не приду к нему. И завтра, без сомнения, он сам явится ко мне. Он знает мой адрес. И он увидит все это. Я умру со стыда".

 Быстро она поставила стул к окну, сняла занавеску, вымыла стекла, порылась в комоде и нашла другие занавеси, которые тщательно осмотрела, прежде чем повесить. Комната вдруг повеселела. Но как жаль, что до завтра нельзя успеть переменить обои. Она ограничилась тем, что тщательно стерла пыль со стены, задумывая другие преобразование и давая себе слово убрать комнату, как часовню в честь Девы Марии. Она подметала пол, и поднятая пыль, заставляя ее кашлять, забавляла ее, и чем сильнее она кашляла, тем громче смеялась, повторяя: любит! любит! любит! Она одним толчком переставила комод, передвинула кровать на колесиках, задыхаясь от усталости и восторга.

 "Нужно итти трудиться, зарабатывать хлеб", сказала она вслух, но мысль эта не имела над ней прежней власти. Она не вспомнила, что еще не ела сегодня. И в то время, когда, под влиянием этих слов, в ее воображении смутно обрисовался высокий, круглый зал с блестящими столами, погруженный в серый, мирный полусвет, другой образ вдруг встал перед нею -- более яркий и отчетливый -- образ Андрэ, сидящего и пишущего за одним из столов. Особенно отчетливо видела она его руку, тонкую, нервную, такой яркой белизны, что она, казалось, все освещала вокруг себя... А что если он теперь в библиотеке? Она быстро одела шляпу и бросилась на улицу Ришелье.

 Нет, его там не было. И Готрэ, к которому она не могла не обратиться с робким вопросом, как будто все догадывались о ее тайне, ответил ей, глядя на нее сбоку своими злыми глазами, что Андрэ еще не приходил. Она снова почувствовала смертельную слабость и разбитость во всем теле. Наскоро позавтракав в маленьком ресторане, она почувствовала прилив сил. Она успокаивала себя и стала думать о завтрашнем дне с восторгом, со слезами, которые освежили ее сердце. Завтра он придет к ней, держа в руках букет, кольцо, что-нибудь незначительное и красивое, потому что именно так, по ее убеждению, поступают все влюбленные. Она еще находилась под влиянием счастливого утреннего события, мысль о котором прогоняла все сомнение. Она отправилась в магазин Лувра, купила себе новое платье и много белья и в первый раз в жизни обнаружила хороший вкус. Приказчики бессознательно улыбались ей, как молодой женщине, и давали ей советы, -- до того она вся сияла от радости. "Как люди добры, и как мир прекрасен", думала она вечером, ложась спать. В окно она видела перед собой большой четырехугольник неба, цвета черного бархата, усыпанного дрожащими звездами. И когда она засыпала, ей казалось, что она смутно понимает, что весь этот обширный мир, который она считала столь сложным, с морями, горами, бесконечными реками, со звездами, движущимися в глубине небес,-- в сущности нечто весьма кроткое, простое и нежное, как любовный романс.

 * * *

 На следующее утро она проснулась радостная, прибрала комнату, оделась и стала суетиться, счастливая и взволнованная. Но часы проходили, а он не являлся. Беспокойство ее становилось мучительным. Она не решалась выйти из дома, из страха разминуться с ним. Малейший звук на дворе и лестнице заставлял ее вздрагивать, и она украдкой приотворяла дверь, боясь быть застигнутой врасплох. Но звуки шагов всегда останавливались на первой площадке, у конторы нотариуса. Только один раз кто-то стал подыматься выше, и шаги послышались на второй площадке. Она побледнела, и сердце у нее заныло. Но на третьем этаже шаги замерли. Тогда она заплакала, и пока слезы текли по ее лицу, мысль ее прояснялась.

 Прежде всего возможно, что он теперь в библиотеке. Возможно и то, что он остался дома, не решившись прийти к ней из боязни упреков. Она еще раз сбегает на улицу Ришелье. Библиотечный зал, погруженный в сонную атмосферу, тяжелую, жаркую и сухую, в этот час был почти пуст, и Аманда, оглянувшись, сразу увидела, что его нет. "Следовательно, он дома". Она пошла по направлению к улице Эшель. Среди разных предположений, теснившихся в ее сознании, чувство уверенности исчезало, и на его месте возникало сомнение и опасение быть осмеянной и обманутой. Она пыталась прогнать эту мысль. Впрочем, ее растерянное сознание не в силах было на чем-нибудь прочно сосредоточиться. Она думала об ожидающей ее сцене, о том, как она простит его, о радости этого прощение, и вдруг снова ее охватывало сомнение: не было ли все происшедшее жестокой с его стороны игрой? И сердце ее опять сжималось и ныло.

 Перед дверью Снайдера ее охватило желание бежать. Наконец, она позвонила, и он открыл ей дверь.

 И, едва взглянув на него, она сразу забыла все свои опасение, забыла роль, которую должна была играть, и сцену, которая ее ожидала. Безпредельная, мечтательная любовь, за одни сутки распустившаяся в несчастном сердце жалкой старой девушки, страдавшей неведением всего, что касается жизни и отношений между полами, -- в этом сердце безумном и детски-чистом, в котором вдруг проснулось нежное желание лелеять, баюкать, расточать материнские ласки, -- все эти чувства вырвались у нее наружу в одном крике:

 -- Андрэ ты не болен?..

 Он сделал удивленный жест. Чуть не фыркнул, но спохватился, взбешенный сам на себя за совершенную глупость и чувствуя отчуждение к этой женщине, поведение которой не понимал, которая вчера отказала ему в любви, а теперь говорит с ним на "ты". И так, она приняла в серьез сыгранную им комедию, она вернулась, готовая отдаться, вешается ему на шею не из развращенного любопытства, как он сперва думал, а в простоте сердечной, наивно, всем своим воображением и душой. И пока она на него глядела, с лицом, искаженным от отчаяния, он видел ее такой, какая она была в действительности -- жалкой и старой, и чувствовал к ней ужас...

 Она глядела в упор ему в глаза, потускневшие, холодные, полные отчуждение. Она прочла в них свою судьбу и вскрикнула:

 -- Андрэ, Андрэ, скажите, так это была неправда! Вы меня не любите!

 Он, не отвечая, отвернул голову.

 Тогда она упала в кресло и зарыдала над своею судьбой, как плачут над покойником.

 Он стоял перед ней, чувствуя, как в его душе, вместе с великой жалостью, растет раскаяние в совершенном преступлении.

 Как это ни странно, как ни преступным оно может показаться, но одно время он желал эту женщину, вернее, искал приключение, ошибаясь насчет побуждений, приводивших ее к нему, и принимая за извращенность неведение одинокой, чистой души, для которой лучше было- бы, если бы инстинкт любви никогда в ней не проснулся. Неужели он должен довести начатую игру до конца? Он осушил ее глаза и стал искать слова утешение.

 -- Нет, нет молчите, -- прервала она его. -- Да и что бы вы могли сказать, и что мы можем сделать? И что теперь будет со мной? Я надеялась, что смогу быть вам полезной, любить вас, думать о вас. Вы спрашивали, хочу ли я, чтобы вы стали моим большим другом. А я чувствовала себя смертельно слабой, почти мертвой. И после того, как я чуть не уступила чему-то такому, чего не понимаю, после того как я по инстинкту вас оттолкнула... О, я несчастная, безумная!.. Я вернулась к вам, я потеряла стыд, потеряла стыд. Я последняя из женщин...

 Она снова заплакала, терзаемая стыдом... И вдруг замолчала, потому что среди угрызений совести вдруг в ней проснулась неясная жалость к себе самой. И в эту минуту она действительно почувствовала себя опозоренной.

 Андрэ наклонился к ней и поцеловал ее в лоб. Она выпрямилась и вздрогнула всем телом.

 -- Понимаю, -- сказала она, -- вы согласны подать мне милостыню любви. Нет, нет! Такой милостыни не подают, это невозможно. Вы бы сами потом смотрели на себя с ужасом, еще с большим, чем в эту минуту, и еще больше презирали бы меня... Нет, нет. При всей неопытности в этих делах, я все же чувствую, что нельзя получать подобного рода милостыни, не унижая себя.

 Она подошла к зеркалу, прикрепила шляпу дрожащими руками, взглянула на свои красные глаза, на свое истерзанное, увядшее лицо, постаревшее за это утро на десять лет, и это сознание еще усилило ее горечь.

 -- Вы больше, друг мой, никогда не увидите меня, и я прошу у вас прощение за свое безумие, -- сказала она. -- Боже, как могла я ослепнуть до такой степени! Вы ни в чем не виноваты. Это я придавала серьезное значение словам, которые ничего не означали. Не могли чего-либо означать. Я сама теперь -- свой судия. Вы и не думали меня любить. Только на меня нашла минута физической слабости, сама не знаю почему. А вы мужчина. Прощайте, клянусь вам больше вас не беспокоить. Клянусь, что вы не увидите меня никогда, никогда.

 Она побежала куда глаза глядят, обезумевшая, сознавая, что все потеряно, но, однако, не испытывая больших страданий. Только все вдруг показалось ей опустевшим: ее голова, улица, небо вверху.

 Она очутилась на Королевском мосту и остановилась на время, просто потому что чувствовала себя разбитой от усталости, и потому что можно было опереться о перила моста. Сена внизу текла холодная, мирно сверкая под легкой туманной дымкой, а на мосту кипела жизнь людей, громыхали кареты, стучали шаги, и не смолкала столичная тревога, столь же непрерывная, как движение воды внизу. И в то время, когда этот несмолкаемый шум оглушал слух девушки, ровное и немое течение вод у ее ног таило в себе нечто успокаивающее и вечное... И пока она оставалась неподвижной между этими двумя непрекращающимися потоками жизни, в ее душе, в которой все замерло, кроме смутного сознание непоправимого несчастья, вдруг возникла непреодолимая потребность смерти.

 Однако, мысль броситься в реку ни на мгновение не являлась у нее. Глядя на волны, она только сознавала, что ей во что бы то ни стало необходимо умереть, не понимая, что эта мысль нашептана ей движением воды. Да, ей нужно умереть. Это так же неизбежно, как если бы суд произнес над ней приговор, как если бы веление пришло свыше, и она должна только подчиниться, отныне вполне спокойная. Ей казалось, что она присутствует при похоронах чужого человека. В ресторане, где она с аппетитом пообедала, она разговорилась с каким-то знакомым о предметах безразличных, сохраняя выражение лица вполне спокойное, "смеющийся вид", как потом передавал этот знакомый. Душа ее была полна глубокого спокойствия, ибо страх смерти, источник всякой грусти, был ей чужд.

 План, сложившийся в ее голове, был до того ясен, что она как будто уже видела его исполнение. Она примет яду, потому что всякий шум и скандал казались ей бесполезными, и потому что она верила, что этот род смерти причиняет менее страданий. Ничего не было легче, как запастись ядом. Она зашла в первую аптеку и, жалуясь на мучительную зубную боль, без труда получила пузырек с микстурой, состоявшей из хлороформа и лауданума, рецепт которой у нее случайно сохранился. Потом она зашла в соседнюю аптеку и разыграла ту же комедию, не покраснев, не смутившись, не пролив ни единой слезы, не возбудив ни малейшего подозрение. Еще дома у ней оставался неиспользованный пузырек с той же микстурой, так что всего у ней очутилось пятнадцать граммов хлороформа -- доза, достаточная для того, чтобы умереть.

 Запасшись ядом, она вернулась в свою комнатку, где душа ее так долго дремала, прежде чем испытать несколько часов экстаза и навсегда угаснуть. Служащие нотариуса давно ушли, в доме все было тихо, дети на дворе играли с девочкой швейцара, кружась в хороводе и держа друг дружку за передники. Они неустанно повторяли один и тот же куплет, и голоса их звонко раздавались в тишине на лестнице.

 Маргариту-парижанку

 Разбудили спозаранку;

 На дворе давно уж день,

 Башмачки скорей надень.

 И ступай себе, ступай

 Из Парижа прямо в рай.

 Однако, сердце ее сжалось от боли. Приближение того, на что она решилась, заставляло ее дрожать. Она раскупорила все три пузырька. Вкус микстуры, насколько она помнила, был не особенно противен, потому что хлороформ был смешан с бензоем. Но этот коричневый цвет жидкости внушал ей невольное отвращение. Сумерки стали сгущаться. Пламя зажженной лампы робко боролось с умирающим днем и проливало кругом неверный свет, за исключением одной точки в углу золотой рамы, которая сверкала особенно нежно. Эта чарующая точка усыпляла ее мысль. Она долго глядела на нее, слегка улыбаясь. Но когда мрак кругом сгустился, пять громких ударов, донесшись от ближней церкви, внезапно разбудили ее. Она решила про себя, что это совершится в шесть часов.

 Сняв с руки единственное бывшее у нее кольцо, она положила его в коробочку, на которой написала чье-то имя, и села писать письмо. Она слишком сильно любила Андрэ, она не могла уйти навеки, не попрощавшись с ним. "Прости меня, Андрэ, что я пишу тебе на "ты", но я хочу считать тебя близким себе, прежде чем умереть. Я должна умереть, и вот почему я пишу тебе. Это совершится через несколько минут, при помощи хлороформа, который я ухитрилась достать в аптеке. Я обещала больше никогда тебя не уидеть. Вот почему нужно, чтобы я добровольно ушла. А то бы я опять стала докучать тебе -- это было бы сильнее моей воли.

 Умоляю тебя, не предавайся угрызениям совести, все это сделалось не по твоей вине, я сама тебе навязалась, ни минуты в этом не сомневаюсь. Еще я уверена, что я любила тебя с давних пор, раньше чем увидала тебя, любила всегда, и если бы ты позволил мне служить тебе и ухаживать за тобой, я бы этим довольствовалась, так как ни о чем другом не имела понятия. Уверяю тебя, что ни о чем не жалею. Я счастлива, очень счастлива. Поверь, что это не фраза. Все это так смешно и напоминает мне мой визит к оптику. Я никогда не знала, что плохо вижу, и когда приказчик приставил к моим глазам стекла,-- лица, мебель, деревья сделались другими, листья стали более блестящими, воздух более прозрачным, и все это было для меня откровением, я пришла в восторг -- мир преобразился для меня. Он не стал более красивым, я увидела множество уродства, о существовании чего прежде не догадывалась, и все же я ликовала, потому что все эти новые предметы -- прекрасные или уродливые -- были истиной. Так вот со вчерашнего дня я изведала другое откровение: я поняла, что люди живут только для того, чтобы любить, и все преобразилось в моих глазах. В любви много грустного, но и это грустное надо любить из любви к любви, и лучше страдать, чем вечно пребывать в ослеплении, в пустоте. Мое счастье длилось несколько часов, в течение которых я верила в тебя. Но я жила. А теперь, так как судьба не хочет, чтобы ты меня любил, необходимо, чтобы я уснула со своим сном. Я надеюсь, что это не будет грехом. Любовь моя умерла, и я уже не живая. Бог простит мне это. Он ведает, что не я так решила, что меня толкает сила, более могучая, чем я. Неправда ли, он простит меня. Увы! Ничего не знаю. Во всяком случае, да отпустит он мне мой грех. Не могу я больше жить -- это свыше моих сил.

 Вместе с этим письмом я посылаю тебе коробку с кольцом. Кольцо золотое, с тремя маленькими жемчужинами. Оно ничего не стоит. Но это мое единственное. Положи его в шкаф. Это не мужское украшение, но когда-нибудь... Прости мне мою сентиментальность... Я лелею одну мысль. Ты женишься... Мне было бы трудно любить твою жену. Но твоих детей я бы обожала. Так вот, обещай мне, что ты подаришь это кольцо твоей старшей дочери. И если можно, исполни еще одну мою просьбу. У меня смешное имя. Но назови свою дочь Ами, когда-то меня так называли. Поистине прости меня, теперь сама вижу, что моя просьба смешная и что я собираюсь тебе докучать даже после своей смерти. Делай как хочешь.

 Скоро пробьет шесть часов. Я решила, что это свершится в шесть часов. Мне надо спешить. Прощай, Андрэ, прощай. О, страшное слово: прощай!"

 Она запечатала письмо, побежала в ближайшую почтовую контору, сдала его и наскоро вернулась. Пробило шесть.

 Она разделась, для того чтобы ее тело, столь презираемое при жизни, не было терзаемо, осмеяно после смерти чужими людьми, которые его будут хоронить. Потом она легла на постель. Через окно, как вчера в это время, она увидела, как зажглось несколько холодных, ясных звездочек. Во дворе дети продолжали играть и петь, притопывая маленькими ножками, которые старались казаться тяжелыми. Яд находился под рукой. Она проглотила его.

 ...Нет, он не был противен на вкус. В первую минуту она почувствовала себя пьяной. Постель под ней закачалась, как корабль на волнах. Веселые образы возникли перед ее глазами, которые не видели больше действительности. Пред ней развернулся большой ярко-зеленый луг, потом красное солнце садилось за сказочным прудом, среди деревьев, листва которых была в одно и то же время и черной, и червонной. Она хотела говорить, но рот ее был словно запечатан. Она хотела сделать движение, но члены ее не существовали больше. Тело не имело веса. Однако, она жила, она еще слышала. Там, во дворе песня продолжалась: "Маргариту-парижанку разбудили спозаранку..." Но вот и внешние звуки погасли. Вдруг молниеносная боль потрясла ее мышцы и приподняла все тело. Сердце ее сжалось, раздавленное, пылающее. Это было ужасно, ужасно. "На помощь, Андрэ! Боже, прости меня!" Все это она хотела крикнуть, но у нее не было голоса. Это длилось одно мгновение. Разбитое сердце перестало биться. Одну минуту она чувствовала безпредельное спокойствие. Нежное, невыразимо нежное, -- столь нежной ей не представлялась никогда даже любовь.

 Но и это ощущение было слишком мимолетным и таинственным, для того чтобы быть доступным человеческому чувству. Ибо это была смерть.