Снимки прошлого века сохранили вид этой улицы, оживленной и бойкой. Лавки, лабазы, трактиры… Что ни дверь, то вывеска, манившая купить, купить, купить… И еще — выпить да закусить.

Вот и этот дом, что стали ломать, — в нем когда-то жили братья-купцы. На старинном снимке и сейчас видна затейливая славянская вязь: «Колонияльныя товары». Это значит — торговали здесь чаем и кофе, грецкими орехами и перцем, айвой и халвой. Пряным, вязким, пахучим. Манящим в дальние страны.

Но в дальние страны подались не покупатели, а продавцы. Случилось это в семнадцатом году. Братья-купцы отбыли за границу, подальше от «смуты». Наглухо заколотили ставни, повесили амбарные замки. Рассчитывали скоро вернуться. Не вернулись.

А дом стоял. Он был неказистый и покосившийся, с толстыми стенами, в три кирпича, и подвалами глубиною в несколько метров. Дом сменил немало владельцев. Были в нем овощехранилище, слесарная мастерская, конструкторское бюро… Потом промкооперация…

Простоял бы дом, наверно, и дальше, но пришла пора обновлять этот район. По плану реконструкции первыми должны были исчезнуть «Колонияльныя товары», на их месте предстояло выстроить новый кинотеатр.

…Шел воскресник. Школьникам оставалось очистить строительную площадку, убрать мусор. Работа уже шла к концу, когда в тачке под грудой щебенки что-то блеснуло.

Пройдет немного времени, и ребята будут, перебивая друг друга, спорить, кто первый это заметил. Получится, что заметили сразу трое. А может быть, четверо. Кинулись вытаскивать. И вытащили чуть порванный лопатой, заляпанный грязью брезентовый кулек, туго набитый золотыми монетами.

Рвали кулек на части, пригоршнями хватали монеты, торопливо рассовывали по карманам. Пугливо озирались: как бы кто-нибудь не увидел!.. Но никто не увидел. Вчетвером «добычу» и поделили. Не поровну: кто сколько успел.

Более полувека провели в подземелье золотые десятки и пятерки с императорским профилем: тщетно ждали прежних хозяев. Теперь новые «хозяева» — ребята из восьмого «Б», — закрыв двери своих современных квартир и занавесив для надежности окна, подсчитывали нежданные «доходы» и любовались блеском «империалов», над которыми не властно время.

Но куда их девать, эти самые «империалы», что с ними делать? Перед кем похвастаться, если надо таиться?

Первым опомнился, его имя я все-таки назову, Николай Федулов. Он отважился показать «добычу» матери и отцу. Мать ахнула: красота-то какая!.. Отец подбросил на ладони несколько монеток, нахмурился, помолчал.

— И что думаешь делать? — спросил он.

— Не знаю.

И снова помолчал отец, испытующе глядя на сына. Он ждал, что тот правильно поймет его молчание, но не дождался.

— Ну а где милиция, знаешь? Вторая улица направо, третий дом от угла… Ребятам своим позвони, скажи адрес, а то они тоже, наверно, не знают.

Отец вышел из комнаты, хлопнув дверью, и ни разу больше не спросил, что сталось с «империалами». Жизнь в доме пошла своим чередом, как будто этой истории вовсе и не было. А Николай еще долго мучился наедине с самим собою, раздумывая, как поступить. И с монетами расставаться не хотелось, и милиции боязно (вдруг спросят: почему не сразу пришел?), и перед ребятами неудобно: вместе нашли, договорились молчать, а он «предал»…

Ребята и слышать не хотели о милиции. С чего вдруг?! Никто о находке не знает, никто ее не разыскивает.

«Попробуй только пойти»! — пригрозили они Николаю.

Он терзался еще два дня — и пошел.

…В кабинете следователя они сидели все четверо и наперебой спорили, кто раньше увидел в груде щебенки золотой блеск.

— А это неважно, кто первый увидел, — сказал следователь. — Важно, кто первый поступил по закону.

Вот тут-то и раздалось: «А мы не знаем про закон». Фраза, заставившая меня рассказать эту историю.

Закон, который имел в виду следователь, устанавливает, что клады и вообще любые ценности, чей собственник неизвестен, принадлежат государству. Кто нашел их и сдал государственным органам, получает вознаграждение: четверть стоимости находки. Кто нашел и присвоил, получает наказание: он преступник.

«А мы не знали про закон», — сказали ребята, и скорее всего это было именно так. Много существует разных законов. Не каждый взрослый знает их все, не то что школьник. Значит, что же выходит — только скажешь: «А я не знал…» — и ты сразу прощен?

Если это было бы так, уйти от ответственности не стоило бы никакого труда. Как проверить, ты знал или нет именно этот закон? А может быть, знал, но не понял? Не до конца разобрался? Так сказать, не усвоил, чем грозит его нарушение. Ведь нельзя же любой закон вручать каждому под расписку!

Нельзя. И не надо. Существует правило, и оно непреложно: считается, что все законы известны всем без исключения. Это правило юристы формулируют так: «Никто не может отговариваться незнанием закона».

Считается… Но значит ли это, что каждый действительно знает закон? А если, правда, не знает? Неважно почему, но не знает. Справедливо ли тогда наказывать его наравне с теми, кто знал — и все же нарушил.

Вернемся к делу «кладоискателей». Будем считать, что закона, обязывающего немедленно сдать находку, они не знали. Тогда почему таились? Зачем скрыли сбой клад от товарищей? Почему боялись милиции? Почему грозили местью Николаю, раскрывшему общий секрет?

Разгадка проста: пусть они не знали закона, но они чувствовали (и сознавали, конечно) ошибочность своего поступка. Его недопустимость. Понимали, что разоблачение грозит наказанием.

Выходит, вовсе необязательно знать в точности сам закон, чтобы испытать стыд при его нарушении и страх перед грядущим наказанием. Объясняется это тем, что закон не требует от человека ничего такого, чего не требуют от него и правила морального долга. Люди негласно условились между собой, что эти правила знает каждый, что каждый как бы сверяется с ними, решая, как в таких-то случаях надо поступить и как, наоборот, поступать не надо.

Иначе говоря, тот, кто нарушает юридические законы, нарушает и законы совести. А их не знать невозможно.

Тогда, может быть, в знании законов юридических вообще нет проку, раз у каждого человека есть незримый компас, указывающий ему путь?

Но, во-первых, этот компас может «сломаться»: у некоторых людей голос совести, к сожалению, часто молчит. А во-вторых, знание законов никому еще не мешало, помогало же многим. Ведь закон устанавливает обязательные правила поведения. Можно ли не знать эти правила, если в обществе, где они действуют, мы живем?

Разные бывают находки, разные клады.

В белорусском лесу, на экскурсии, двое школьников нашли ржавую мину. Принесли в деревню и спрятали на сеновале: обладание оружием приятно щекотало нервы, сулило уйму «развлечений» и «приключений».

Но каких?.. Пугать было некого, играть — боязно.

Мина осталась лежать, прикрытая сеном, забытая теми, кто ее нашел и принес.

Прошло какое-то время. Начался ремонт. Заменяли прогнившие доски настила. Никем не замеченная мина упала. И взорвалась. Погибли двое — в том числе и отец одного из мальчишек. Сам того не желая, сын фактически стал убийцей.

И опять повторилась та же картина: «Я не знал, что мину нельзя держать дома…»

Смешно? Не очень. Скорее печально… Неумение руководить своими поступками, сознавать последствия, к которым они могут привести, оказывает человеку дурную услугу. Он часто становится рабом случая и в конечном счете жестоко расплачивается за свои поступки. Хорошо еще, если только сам. А ведь часто от поступка одного человека страдают другие, ни в чем не повинные люди.

Не надо быть большим знатоком законов, чтобы понимать, какую опасность таит хранение любого оружия, особенно если не умеешь с ним обращаться. Но, зная закон, соблюдая его, можно избавить и себя и окружающих от опасностей, с которыми всегда сопряжено пренебрежение существующими запретами. Ведь запреты устанавливаются не ради самих запретов, а в интересах общества и каждого человека — для ограждения его жизни, его здоровья, его достоинства и чести. Вот хотя бы закон, запрещающий изготовлять, хранить, носить оружие, боеприпасы, взрывчатые вещества. Закон, стремящийся обеспечить безопасность людей (ведь оружие в ненадежных руках может заговорить, угрожая жизни и здоровью многих и многих) и сурово взыскивающий с того, кто этот запрет нарушает.

Да, взыскивающий сурово, до двух лет лишения свободы — такова кара, предусмотренная Уголовным кодексом. Пишу это не для того, чтобы напугать: человеку, для которого соблюдение правил, существующих в обществе, стало привычкой, не страшны подобные угрозы — он ведь все равно эти правила не нарушит.

В самом деле: ты не берешь чужое разве потому, что воровство запрещено законом?! Ты не хулиганишь потому разве, что за это могут наказать? Ты не рвешь цветы в городском парке из-за того, что со всех сторон на тебя глядят устрашающие таблички: «Цветы не рвать. За нарушение штраф»? Ты не мусоришь на улице разве из-за того же штрафа?

Да нет, конечно! Совесть не позволяет. Совесть, а не страх перед грядущей расплатой.

С самых малых лет каждый усваивает, что негоже посягать на чужое добро, непристойно вести себя, обижать человека — словом, усваивает те правила общежития, которые называют элементарными, то есть самыми простыми, естественными, доступными любому.

Люди исполняют их без напоминания, не заглядывая в книги, где все это написано. Потому что для мало-мальски культурного человека такое поведение само собой разумеется, как само собой разумеется поздороваться при встрече со своим знакомым или извиниться, если неосторожно причинил беспокойство. Никто ведь не лезет для этого в справочник: и без того все знают, как в подобных случаях надо себя вести.

Можно принять самый совершенный закон, который предусмотрел бы, как говорится, все до мелочей; можно сделать так, чтобы все его знали чуть ли не наизусть. И тем не менее он останется мертвой буквой, если у человека нет внутри «тормозного устройства», мешающего ему преступить черту, отделяющую «можно» от «нельзя».

Однако общество не может полагаться только на совесть каждого, чтобы обеспечить соблюдение порядка, в котором, заинтересовано огромное большинство людей. Да, огромное большинство поступает в согласии с нормами человеческого общежития не от страха перед грядущим наказанием, не потому, что за их нарушение «что-то будет». Что будет, к примеру, если ты прочтешь чужое письмо, простодушно оставленное кем-нибудь на столе в расчете на твою порядочность? Ничего! Нет закона, который запретил бы под страхом наказания этот безнравственный поступок. И однако же ни один уважающий себя человек не заглянет в чужое письмо, хотя за такое любопытство и не грозит никакая кара.

Но, кроме большинства, есть, к сожалению, и меньшинство. Есть люди, которые совершают поступки куда более опасные для общества, чем чтение чужих писем, поступки, угрожающие жизни, здоровью, достоинству, благосостоянию каждого из нас. И взывать только к совести нарушителей совершенно бессмысленно. Ведь если бы голос совести не молчал, они эти поступки попросту не совершили бы.

Любое нарушение закона с неизбежностью влечет за собой наказание. Не обязательно суровое, но наказание. Оно наступает неотвратимо, и именно своей неотвратимостью предотвращает нестойких людей от искушения поступить вразрез с законом.

Уже в четырнадцать лет юный гражданин несет уголовную ответственность за совершение наиболее опасных преступлений, а в шестнадцать лет — всех остальных: ученые установили, что в этом возрасте каждый может осмысливать свои поступки, отдавать отчет в своих действиях, понимать, что можно и что нельзя.

Вспомнилась мне одна история.

Во время войны солдат совершил подвиг. Погиб, спасая товарищей. Его подвиг был посмертно отмечен высшей наградой Родины: званием Героя Советского Союза. Золотую Звезду Героя, орден Ленина и грамоту передали на хранение его семье.

Прошли годы. Состарилась мать, подросла сестра. Уже внуки героя пошли в школу. И все время на самом видном месте — в красном углу просторной горницы — победно сверкала Золотая Звезда.

Но однажды Звезда исчезла. Годы лежала на одном месте — под стеклом самодельной витрины. И вдруг исчезла.

Я думаю, не надо рассказывать, какое горе снова пришло в дом героя. «Мне показалось, что я второй раз похоронила его», — сказала мать следователю милиции, прибывшему на вызов. Зияла пустая витрина с разбитым стеклом. Кругом стояли односельчане и плакали, не стыдясь своих слез…

Воров быстро нашли: ими оказались семиклассники — Виктор Б. и Павел К., приятели старшего внука героя. Польстившись на какую-то посулу одного великовозрастного бездельника, они совершили не кражу, нет — святотатство.

На что рассчитывали они? На то, что «своих» не заподозрят? На то, что будут искать взрослых, а не ребят? На то, что им хитро удалось замести все следы??

Эти наивные расчеты, конечно, не оправдались: воров задержали с неопровержимыми уликами уже на четвертый день. Но Звезды больше не было. Был бесформенный кусок металла — расплавленный и расплющенный. Циничный спекулянт, одарив юных воришек ничего не стоящими безделушками, за бешеные деньги продал золотой слиток зубному технику, промышлявшему подпольным изготовлением коронок.

Все были наказаны: и скупщик заведомо краденого, и воры, и, конечно, суровее всех — спекулянт, оказавшийся подстрекателем к отвратительной краже. Ни один из призванных к ответу не осмелился заявить, что он, дескать, «не знал» про закон…

Но что толку в этом знании, если человек может посягнуть не просто на чужое, но на реликвию, на святыню? Если он не испытывает ни стыда, ни смущения от своего поступка, а лишь досаду от того, что «операция» сорвалась?

Когда совесть молчит, когда голос сердца не останавливает руку человека, намеревающегося причинить зло другому, ничего иного не остается, как напомнить о том, какие последствия ждут каждого, кто нарушит закон.

Слово «закон» стоит на обложке этой книги и потом встречается чуть ли не на каждой странице.

Но все ли знают, что такое закон? Все ли знают, откуда он взялся? Для какой цели? Кому служит? И как?

Было время, когда никаких законов вообще не существовало. Даже слова такого не было в языке.

Но люди обходились без законов совсем не потому, что жили в некий «золотой век», как это пытался представить известный французский мыслитель XVIII столетия Жан-Жак Руссо. Все объяснялось гораздо проще.

Эпоха «золотого беззакония» относится к очень далеким временам, когда люди находились еще на самой низшей ступени своего экономического и культурного развития. Вся жизнь их сводилась только к добыче пропитания.

Они охотились и ловили рыбу. Сейчас люди тоже охотятся и ловят рыбу, находя в этом удовольствие. Тогда же все это превращалось в мучение. Орудия, с помощью которых убивали зверя, были самыми примитивными. Нередко зверь одолевал человека. Об охоте в одиночку нельзя было и думать. Люди вынуждены были жить сообща, совместными усилиями обеспечивая себе еду, шалаш, который укрывал от непогоды, огонь, который нужно было поддерживать непрерывно.

Орудия принадлежали всем. Никому и в голову не могло прийти назвать их только своими — что он мог сделать в одиночку, чудак, который вдруг изобрел бы слово «мое»?

Этот век Руссо и назвал «золотым»: людям была чужда жадность, они не стремились урвать кусок чужого, их не одолевали корысть и зависть — они резвились на лоне природы, наслаждаясь свободой.

Над этой идиллической картинкой подтрунивал современник Руссо — великий философ Вольтер: он говорил, что после чтения книг Руссо ему хочется стать на четвереньки и убежать в лес.

Нет, завидовать нашим предкам не приходится: жили они впроголодь и меньше всего ощущали свободу. Они даже не понимали, что это такое.

Законов в первобытном обществе, конечно, не было, но были неписаные правила общежития — обычаи, укоренявшиеся на протяжении многих десятков и сотен лет. Никто не принуждал исполнять их, но они тем не менее строго соблюдались, ибо они были разумны, полезны, необходимы. Сила привычки, уважение к старшим — вот что обеспечивало их действенность.

Но шло время. Орудия труда становились все совершеннее. Люди начали постигать тайны природы. Они научились пахать землю, разводить скот, изготовлять одежду. Они стали добывать продуктов больше, чем было нужно для поддержания жизни всех членов общины. С этими продуктами надо было что-то делать. Люди сообразили, что их можно выгодно обменивать — получать другие продукты у другой общины.

Запасы излишков сосредоточивались в руках верхушки — старейшин, военачальников, жрецов. Появились бедные и богатые. Богатые хотели стать еще богаче. Они захватывали землю, скот, продукты, орудия труда. В междоусобных войнах они больше не убивали пленных, а заставляли работать на себя. Та же участь постигла и бедняков в «своей» общине.

Чтобы удержать и укрепить этот порядок, столь удобный для правящей и богатой «знати», она, эта самая «знать», стала устанавливать правила, выражающие ее волю: не интересы всех, как это было с обычаями первобытного общества, а интересы господствующего меньшинства; не те интересы, что были направлены на добычу равного пропитания для всех, не те, что обеспечивали равную защиту от сил природы, а те, что ограждали богатства и привилегии имущих.

На добровольное исполнение этих правил рассчитывать уже не приходилось. Ведь добровольно исполняется лишь то, что осознано как нужное, целесообразное. Здесь же было нечто прямо противоположное. И естественно, бедняки, пленники, рабы не хотели добровольно исполнять то, что противоречило их интересам. Появилась потребность обеспечить принудительное исполнение навязанных большинству правил, то есть установить ответственность (жестокую ответственность!) за отказ повиноваться предписаниям властителей.

Так родился закон.

С самого начала закон открыто провозгласил классовое неравенство. Раньше месть за обиду была одинаковой, страдал ли старейшина или рядовой член общины: все члены рода воздавали по заслугам обидчику или его близким.

Постепенно кровная месть заменяется выкупом, причем перечень «обид» начинает походить на прейскурант. Вот, к примеру, отрывок из древнейшего русского закона — так называемой «Русской правды»: за убийство «простого» свободного человека плати 40 гривен, за убийство «княжьего мужа» (дружинника) — 80, а за убийство раба — всего лишь 5 гривен его хозяину. Не так уж много — чуть больше, чем за убийство скотины…

Заставить людей исполнять ненавистные законы против своей воли невозможно без специального аппарата принуждения — армии, суда, тюрем, без специальных «охранников», которые принимают меры к обузданию непокорных. Так вместе с законом возникает аппарат принуждения.

Пройдет много тысяч лет, сменятся различные экономические уклады и общественные формации, на смену одному классу придет другой. Но суть закона останется неизменной: государство будет раем для меньшинства, для тех, кто стоит у власти; закон будет добрым к этому самому меньшинству, потому что он будет выражать его желание, его волю. Но для огромного большинства государство останется тюрьмой, а законы, царящие в нем, будут для народа злы и ненавистны.

Нарушение закона вызывает в эксплуататорском обществе вовсе не одинаковую реакцию у всех людей. Конечно, сытые и правящие негодуют: это на их интересы посягнул тот, кто вступил в конфликт с законом. Ну а для бедных и угнетаемых это не всегда так. Преступник порой в их глазах вызывает не гнев, а жалость, сострадание, боль. И действие, которое он совершил, достойно порой вовсе не позора, а восхищения.

Вот несколько хорошо известных примеров.

В 1864 году царский суд подверг жестокому наказанию великого русского писателя-революционера Николая Гавриловича Чернышевского. Он должен был пройти унизительную процедуру так называемой гражданской казни, а затем отправиться в сибирскую каторгу.

Сейчас доподлинно известно, что обвинения против Чернышевского были сфальсифицированы от начала до конца, что царская охранка сфабриковала ряд грубых подделок только для того, чтобы расправиться с одним из честнейших людей России.

Но допустим, что обвинения были справедливыми. Чернышевский обвинялся в том, что он был автором и распространителем пропагандистской листовки-воззвания, где рассказывалась трагическая правда о бедственном положении народа. С точки зрения правителей это было, конечно, тяжким преступлением против власти. И значит, заслуживало наказания и позора. Но с точки зрения обездоленных, с точки зрения попираемых полицейским сапогом это был мужественный поступок, достойный славы.

Вот почему во время гражданской казни, когда жандарм сломал над головой Чернышевского шпагу, на эшафот полетели цветы. И в толпе вместо ропота возмущения, по словам очевидцев, слышались глухие рыдания…

Другой пример — всемирно известное восстание моряков броненосца «Потемкин». Мятежный корабль отказался подчиниться приказам и поднял на мачте красный флаг.

С точки зрения закона это было тягчайшее преступление — нарушение воинской присяги, измена. Почему же тогда многие люди, рискуя жизнью, укрывали потемкинцев, почему вся честная Россия оплакивала судьбу тех, кто попался в лапы царской юстиции?

Потому что эти люди не осуждали, а одобряли поступок матросов легендарного броненосца, считали его не только глубоко нравственным, но и героическим. И при этом их нисколько не смущал тот факт, что формально «мятежники» преступили закон: какое им было дело до закона, защищавшего интересы притеснителей, тогда как потемкинцы выступили в защиту интересов униженного и оскорбленного человека!..

Пример третий. Летом 1917 года Временное правительство издало закон, предусматривавший смертную казнь за отказ воевать с немцами. Этот закон ввели потому, что несправедливая империалистическая война была крайне непопулярна в народе. Народ требовал мира без всяких условий. Солдаты массами покидали окопы и возвращались к своим домам.

Временное же правительство, отражая интересы буржуазии, интересы империалистов, вовсе не собиралось прекращать войну и заключать мир. Выслуживаясь перед своими союзниками, оно призывало к продолжению войны «до победного конца». Но воевать должно было не Временное правительство, не его глава — крикун и позер Керенский, а простые люди в солдатских шинелях. И, чтобы заставить их воевать, солдатам стали угрожать смертной казнью.

Но солдаты все-таки бросали оружие. И это было, конечно, нарушением закона. Однако в глазах миллионов людей такой поступок вовсе не был позорным. Напротив, он встречал понимание, вызывал сочувствие, желание помочь. Потому что смертная казнь за «дезертирство» казалась в тех условиях справедливой только империалистам и их прислужникам. В представлении народных масс она была глубоко безнравственной. Народ не признал, не принял этот варварский закон. И господин Керенский ничего не мог с этим поделать.

Нетрудно привести и другие примеры — история их знает немало. Но и тех, что приведены, достаточно для того, чтобы сделать важный вывод: в обществе, где существуют классы с разными интересами, классы, конфликтующие друг с другом, существуют и разные взгляды на добро и зло, разная мораль. А закон там только один — тот, что навязан эксплуататорами и выражает их интересы. Мораль большинства и закон, обязательный для большинства, не только не совпадают, а находятся в «состоянии войны».

В нашем государстве нет недружественных классов. Поэтому закон выражает не мораль какой-либо одной группки, а мораль всех и каждого. Лишь к очень немногим государство вынуждено принимать меры принуждения. Но и к этим людям наше общество относится с величайшим терпением, воспитывая в них уважение к закону, внушая им благородный смысл правил нашего общежития и прибегая к наказанию — тем более к суровому наказанию — лишь в качестве крайней меры.

Однажды Ленину срочно понадобилось для работы несколько книг. Вообще-то книги эти были не такими уж редкими — разные словари, пособие по древней истории, — но в ту пору достать их было не слишком просто: шел двадцатый год.

Многие библиотеки были разрушены, опустошены. Случалось, что ценными книгами растапливали печки-«буржуйки», чтобы вскипятить воду, отогреть закоченевшие пальцы. Только одна библиотека мужественно и бережно хранила свои сокровища. Это была библиотека Румянцевского музея.

Там и надеялся раздобыть нужные книги Владимир Ильич. Дело это было, однако, нелегким: как выкроить время, для того чтобы пойти в библиотеку? Время, которого не хватало даже для самых неотложных государственных и партийных дел? А выдача книг на дом правилами библиотеки не предусматривалась.

Наверное, кое-кому эта сложность покажется надуманной, даже смешной. Что значит — «не предусматривалась»? На всякое правило бывает исключение. Книги на дом не выдаются? Хорошо, пусть так. Но какое все это имеет отношение к главе правительства, к Ленину?

Да, Ленина все знали, бесконечно уважали и любили. Да, он был главой правительства. Но ему и в голову не могло прийти, чтобы требовать или даже просить для себя исключений из общих правил.

Ленин все-таки получил книги — получил на одну-единственную ночь. Их принесли ему после закрытия библиотеки, а уже утром, к началу работы, книги снова стояли на полках.

Вождь революции, тяжело больной, измотанный нечеловеческим напряжением сил, предпочел не спать, работать сутки подряд, но не нарушать порядок — тот, что один для всех: для рабочего и академика, для крестьянина и главы государства.

Секретарь Ленина Лидия Александровна Фотиева вспоминает: «Пользуясь неограниченным авторитетом и любовью трудящихся, Владимир Ильич никогда не злоупотреблял своим положением и не допускал для себя каких-либо изъятий из установленных правил, порядков и законов».

Никогда. Это не преувеличение. Это правда.

Вот еще один случай из жизни Ильича. Он произошел за два с лишним года до истории с книгами — весной 1918 года.

Ленин пошел получать зарплату и с удивлением узнал, что ему вместо положенных пятисот рублей выписали восемьсот. Навели справки. Оказалось, что повышение зарплаты произвел управляющий делами Совета Народных Комиссаров В. Д. Бонч-Бруевич: пятьсот рублей были тогда весьма скромной суммой, и он хорошо знал, что Ленин часто недоедал, что, попросту говоря, он нуждался в деньгах.

Поступок Бонч-Бруевича, продиктованный любовью к Ильичу, заботой о его здоровье и благополучии, был, однако, незаконным. Совет Народных Комиссаров еще 23 ноября 1917 года — сразу же после провозглашения Советской власти — принял постановление, которое ограничило зарплату членам правительства предельной суммой — пятьсот рублей. И, конечно, управляющий делами Совнаркома не имел никакого права самолично вносить поправки в постановление правительства, какими бы добрыми ни были его намерения.

Владимир Ильич, разумеется, отказался от незаконного повышения своего заработка. Более того, он объявил Бонч-Бруевичу строгий выговор за его поступок. И тем самым показал не только пример бескорыстия, но и — это главное! — пример глубокого уважения к закону, нарушать который не позволено никому.

Будучи непоколебимым в своей верности закону, Ильич требовал того же и от других.

Как-то Ленин получил записку от ответственного сотрудника Совнаркома.

Автор письма просил Ленина помочь устроить на работу одну женщину, крупную специалистку, чей опыт и знания могли принести немалую пользу.

Обычно Ленин быстро и охотно откликался на такие просьбы — десятки, сотни людей каждодневно чувствовали дружеское участие Ильича, его заботу, его помощь. Но на эту записку Ленин откликнулся иначе.

Дело в том, что этой женщине пришлось бы работать в одном учреждении со своим близким родственником. Между тем давно замечено, что не всегда человек может быть требователен к брату или сыну так же, как к «чужому», к «постороннему».

Семейственность часто вредит делу. Потому-то еще в начале революции Совнарком издал декрет, которым строго ограничил совместную службу родственников.

Из-за этого и решился обратиться к Ленину сотрудник Совнаркома. Декрет «мешал» принять женщину на работу. А женщина эта, отмечалось в записке, — нужная специалистка. Так вот, «нельзя ли обойти декрет»?

Ленин ответил, что обойти декреты нельзя: за одно такое предложение отдают под суд.

За одно только предложение! Хотя бы даже оно исходило от столь ответственного и уважаемого товарища, каким был автор записки.

Потому что и уважаемые и неуважаемые в равной степени подчинены закону.

Потому что закон — свят!

Ну а правильно ли это? К чему еще какие-то святыни? А может, этот самый закон человеку не помогает, а мешает? Может, он не дает ему исполнить свое желание? Вполне хорошее желание. Как тогда быть?

Что же, очень возможно, что закон действительно кому-то помешает исполнить свое желание. Возможно даже, что в этом желании не будет ничего плохого — ведь люди в большинстве своем стремятся к хорошему.

И все-таки…

Давайте-ка, прежде чем делать выводы, познакомимся с письмом Славы Чернышева, пятнадцатилетнего паренька из Ростовской области. Он прислал его в редакцию одной газеты, где я это письмо и прочитал.

Письмо очень длинное, так что вряд ли есть смысл приводить его полностью. Лучше я коротко перескажу содержание, сохраняя весь ход Славиных рассуждений.

Учился Слава плохо. В пятом классе сидел два года, «задержался» и в шестом. Учеба ему будто бы не давалась. Впрочем, тут же Слава честно добавляет: «Да, по правде говоря, нет у меня к ней никакого интереса».

Отчего же нет?

А вот отчего: «К чему это вообще нужно учиться? Толк один: пойдешь вкалывать на завод или землю копать… Мускулы нужны, одним словом. А зачем мускулам Пушкин?..»

После этого «глубокомысленного» вопроса Слава переходит к своей главной «беде»: «Короче, школу я решил бросить, чтобы зря не тянуть мочалу, и подался на шахту. Пора работать. На шахте и только на шахте: там день рабочий короче, а денег за это платят больше».

На работу, однако, Славу не приняли. Вот он и негодует: «Директор сказал, что нет такого права принимать в шахту пятнадцатилетних. А я сильнее другого тридцатилетнего… Считаю, это глупо из-за каких-то параграфов мешать человеку работать. Что тут плохого, если я хочу жить самостоятельно, а не сидеть на родительской шее?.. Напечатайте, пожалуйста, про этого директора, что он формалист и буквоед; за такие дела его надо крепко пробрать».

Вроде бы все верно? Одни хотят учиться, другие нет. Вот этот юноша не хочет. Жаждет сам зарабатывать на хлеб. Ему мешает какой-то формалист. Взгреть бы того формалиста, не правда ли?

Нет, неправда! Совсем неправда!

Есть в этом письме такие суждения, с которыми даже неловко спорить. Например, вот это: «Зачем мускулам Пушкин?..» Я бы поспорил, да боюсь отклониться в сторону. К тому же, думаю, каждый и без меня сумеет убедить Славу Чернышева в том, насколько нелепо, насколько дико звучит эта его «звонкая» фраза.

«Зачем?..» Да хотя бы для того, чтобы просто грамотно писать. Ведь, признаюсь, мне пришлось порядком отредактировать его письмо, исправить ошибки, расставить точки и запятые. Вот что значит — «не хочу учиться!..».

Но вернемся к главной теме нашего разговора. Впрочем, нет, еще одно маленькое отступление.

Человек собрался «на завод или землю копать». И наивно думает, что ему нужны одни только мускулы. Это здорово, конечно, что он сильней другого тридцатилетнего. Можно лишь позавидовать хорошей, доброй завистью. Только что он сделает одними мускулами-то, когда и на заводе, и на фабрике, и в шахте, и на поле — всюду работают умные, точные и тонкие машины, с которыми меньше всего приходится разговаривать языком мускулов, зато куда больше — языком науки.

Нет, не то время, чтобы знания были нужны одним врачам да инженерам. Сегодня без них совсем некуда податься. Раньше неучей пугали: пойдешь мешки носить да лес пилить… Теперь и туда дорога закрыта: там тоже работают сложнейшие машины. Как справишься с ними?..

Итак, бездушный бюрократ-директор не принимает на работу жаждущего трудиться паренька. Заметьте: рабочие на шахте нужны! Слава не пишет, что все места заняты, что нет потребности в рабочих руках. Значит, нужны люди, а директор Славу все же не берет. «Параграфы» ему мешают.

Какие еще параграфы?

Параграфами Слава иронически именует закон. Верно, есть такой закон, что мешает директору, даже если бы он и хотел, принять Славу на работу.

Это закон, за который давно боролись честные люди России.

Закон, за который до сих пор безуспешно борются прогрессивные силы во многих капиталистических и колониальных странах.

Закон, с которого начала свою короткую и героическую жизнь бессмертная Парижская коммуна.

Закон, существующий с первых дней Октября.

Прекрасный закон. Благородный закон. Человечный закон.

Он запрещает тяжелый физический детский труд. А труд горняка, труд под землей — это тяжелый труд.

Не случайно же там короче рабочий день и более высокая зарплата. Не случайно таким особым почетом окружены у нас шахтеры, не случайно многие из них награждены высшими знаками отличия.

Героический труд! Но тяжелый. Всем открыты пути в шахту. Но не раньше чем с восемнадцати лет.

Потому что для неокрепшего организма, несмотря на самые здоровые мускулы, эта нагрузка непосильна. Рано или поздно она даст себя знать.

Порадуемся же закону, охраняющему наше здоровье. Поблагодарим директора, честно соблюдающего этот закон.

А уж если кого и следует пробрать, так это именно Славу. Ибо Слава не только незаслуженно напал на ни в чем не повинного директора, а сам оказался в роли нарушителя закона.

Какого?

Ну конечно же, закона о всеобщем обязательном обучении…

Процесс проходил в районном Доме культуры. Народу набилось битком, все больше из села, где жил подсудимый. На подводах приехали, на грузовиках. Терпеливо ждали, когда под конвоем введут Лешку.

Ввели. Зал всколыхнулся, затих. Лешка сел на расшатанный стул, который временно стал скамьей подсудимых, и не опустил виновато свою голову, а дерзко и лихо стал рассматривать зал. Взгляд его то и дело натыкался на знакомые лица. Лешка кивал, подмаргивал, отпускал немудреные реплики, и все с ухмылкой, с бравадой: смотрите, мол, я какой!..

Одни ему отвечали, другие отмалчивались — неловко все-таки, не рынок ведь, не вечеринка, но все же таращили глаза на него. С недоумением. С любопытством. А кто и с завистью.

Да, с завистью. И завидовали такие же ребята, как он, — школьники, мальчишки. Наверно, друзья. Жалели, возможно, что он герой, а они всего-навсего зрители из последнего ряда.

Он отличался от них разве что отсутствием прически. Бритая голова делала его как-то взрослее, а в глазах приятелей еще и смешным. Я слышал, как они острили по этому поводу. Острили — и только…

Судили Лешку за хулиганство — преступление, которое всегда поражает дикой бессмысленностью. Напился парень до одури, пристал к случайному прохожему, ни за что ударил его, сорвал часы, втоптал их в грязь. Не было в Лешке ни стыда, ни раскаяния, ни страха перед неизбежной расплатой, о которой он вряд ли и думал.

Впрочем, слово «расплата», которое я употребил, нельзя, пожалуй, назвать достаточно точным. Наше общество, как мы знаем, не мстит человеку, преступившему закон. «Преступник — это человек, который опасен в данное время, которого нужно или изолировать, или попытаться исправить, но которому ни в коем случае не надо мстить». Я привел слова виднейшего юриста, одного из организаторов нашей юстиции, Дмитрия Ивановича Курского — он произнес их при обсуждении первого советского Уголовного кодекса. С тех пор — уже более полувека — этот принцип остается незыблемым: не мстить, а постараться исправить.

Вот и сейчас судьи думали все о том же: как быть с Лешкой — поверить ему на слово, что он «больше не будет», освободить на поруки под надзор воспитателей (так ведь он не раскаялся!) или избрать меры покруче, оградить нас всех на время от Лешкиного присутствия, чтобы вдали от дома, за высокой каменной стеною, трудом и суровым режимом «излечили» его от нравственного недуга?

За судейским столом сидело трое. Особенно приметил я седую женщину — справа от председателя. Она была самой немногословной, почти не задавала вопросов, только смотрела в упор на Лешку: не зло, не строго — внимательно. Казалось, от ее проницательного взгляда не укрылся ни один его жест, ни одно движение, казалось, она вслушивается не только в слова, которые он произносит, но и в голос, в интонацию.

Это была известная на весь район учительница литературы: среди «зрителей», находившихся в зале, были десятки ее учеников. Вот уже много лет учительницу избирали в народные заседатели, и она добросовестно несла все эти годы свою нелегкую ношу: ведь судить людей, решать их судьбы никак не легче, чем учить. А иногда и труднее: малейшая ошибка, малейшая неточность может навсегда сломать человеку жизнь…

Допрошены свидетели — те, на глазах у которых Лешка совершил преступление, и те, на глазах у которых прошли все Лешкины годы. Выступил прокурор: он не только обвинял — пытался постичь, что же толкнуло парня на этот непостижимый для нормального человека (не в медицинском смысле нормального, а в нравственном) поступок. Выступил защитник — сослался на Лешкин возраст, на то, что в чем-то Лешка не разобрался, что воспитывали его, дескать, как-то не так.

Ничего не сказала учительница — судьям не положено прерывать ораторов, когда они говорят о деле. Ничего не сказала, только бросила на Лешку короткий, пронзающий взгляд, и позади меня кто-то вполголоса вздохнул: «Нянек ему, бедному, не хватало…»

Ушли судьи совещаться, зал почувствовал себя свободнее, загудел, да и Лешка осмелел еще больше, замахал кому-то рукой, оскалился, даже, презрев замечание конвоира, послал «в публику» воздушный поцелуй, словно был это вовсе не суд…

Огласили приговор — три года лишения свободы. Зал быстро опустел. Куда-то исчезли парни, смотревшие на Лешку с завистью, и девчонки, стрелявшие глазами на «виновника торжества». Погасли «огни рампы» — актер остался наедине с собою самим. Кривая ухмылка медленно сползла с его внезапно помрачневшего лица.

Нетрудно догадаться, что внезапно открылось ему: колония, «срок», годы, вычеркнутые из жизни. Ни зрителей, ни аплодисментов. Ни девчонок с веселыми глазками. Ни всего того, что зовется повседневной жизнью и что начинаешь ценить лишь после того, как теряешь.

Я подошел к Лешке, спросил:

— Ну, теперь-то хоть ты понял, что натворил?

Он ничего не ответил, лишь испуганно, совсем по-детски посмотрел на меня и втянул голову в плечи…

Я сказал, что хулиганство прежде всего поражает своей бессмысленностью. И действительно, нормальный разум отказывается понять причины, толкнувшие человека на такие вот поступки.

…Теплый осенний день. Воскресенье. Улица полна народу. К одному из прохожих подходит паренек лет пятнадцати: «Есть прикурить?» Мужчина оглядывает его с недоумением: «Не курю…» И тут же получает удар кулаком по лицу.

Хулигана приводят в милицию. Тот, кого он ударил, прижимая к носу окровавленный платок, приходит тоже: надо составить протокол. Но ему не до протокола. Он с еще большим удивлением, чем прежде, смотрит на парня: мальчишка как мальчишка. Курносый. Белобрысый. Не грубит. Сам испуган тем, что сделал. «Почему ударил?» — спрашивают его. «Не знаю, — отвечает. — Просто так». — «Что значит „просто так“? Просто так не бывает». Парень пожимает плечами, хмурится, пытается объяснить самому себе, что же на самом-то деле случилось. «А чего он… — обиженно тянет мальчишка, — а чего он мне говорит „не курю“. Если он не курит, значит, и я не должен курить, так, что ли?»

Вы поняли что-нибудь? Я ничего не понял. Ничего, хотя весь этот разговор происходил на моих глазах и я его воспроизвел дословно.

Но, прежде чем поразмышлять над этой историей, расскажу еще одну.

…Трое ребят слонялись без дела, не зная, чем себя занять. Были каникулы. Дни, а особенно вечера тянулись нескончаемо долго. Книги ребятам надоели, кино тоже, а по телевидению, как им казалось, не показывали ничего интересного. Никто их не развлекал, а развлекать себя они не умели.

Тогда они придумали дивное развлечение. Достали тонкую проволоку и, прочно укрепив ее на колышках, натянули поперек тротуара сантиметрах в двадцати выше земли. И, укрывшись поодаль в тени деревьев, стали ждать.

Ждать пришлось недолго. Уже минут через десять о проволоку, невидимую в темноте, споткнулся и упал случайный прохожий — пенсионер весьма преклонного возраста. На крик сбежались жители соседних домов. Ребята бросились наутек. На следующее утро их задержали.

Такова эта история в очень кратком пересказе. И опять спрошу: вы что-нибудь поняли? Зачем все это они сделали? Ради чего пострадал человек — в больнице у него обнаружили сотрясение мозга и перелом ноги. Он им чем-нибудь досадил, этим ребятам? Нет, они понятия о нем не имели. Им было все равно, кто споткнется о проволоку. Лишь бы кто-то споткнулся на их глазах. Непременно на их глазах, чтобы они могли всласть посмеяться.

Мне трудно понять, что смешного в том, как беспомощный старик корчится от боли на тротуаре. Но, может быть, у этих «героев» другие представления о смешном? Может быть… Допустим… Так ведь и посмеяться-то всласть не успели: пришлось бежать без оглядки, заметая следы.

Что же объединяет того «симпатичного» парня, который «просто так» расквасил нос случайному прохожему, с тремя не менее «симпатичными» мальчишками, «просто так» нанесшими увечье незнакомому им человеку? Ни смысла (пусть хотя бы порочного) нет в их поступках, ни выгоды, ни цели. Ничего!.. А что же есть? Циничное пренебрежение жизнью и здоровьем людей, их покоем, их достоинством и честью. Неуважение к обществу, к существующим в нем правилам поведения — правилам, установленным для блага каждого из нас.

Правила-то существуют, но помогаем ли мы все выполнять их? То и дело приходится слышать: от хулиганов-де житья не стало. Закон им, видите ли, не указ. Никакого с ними нет сладу.

Да откуда же будет «слад», если каждый решит, что бороться с хулиганами — не его дело, что, как принято выражаться, его хата с краю?!

Человек терзает всю квартиру — скандалит, ругается, бьет жену и детей, оскорбляет соседей. И что же? Те молчат.

То ли боятся его грозных кулаков, то ли считают, что нельзя вмешиваться в «чужое семейное дело».

Скандалист бахвалится: «Законы не про меня писаны». И соседи соглашаются, шепотом делясь друг с другом: «Закон ему не указ. Что хочет, то и делает».

Или так. Улица. А может, парк. Или, скажем, трамвай. Полно народу. И все ведут себя пристойно. Но находится один подвыпивший молодчик, который буйствует вовсю. То он пристает к прохожим, то сквернословит, а то дает и рукам волю.

Взять бы его за шиворот, прикрикнуть, а не послушается — наказать. Есть, к счастью, способы приструнить дебошира. Так нет же — молчат.

А если и найдется человек, который захочет вмешаться, тут же объявятся и заступнички, сердобольные благожелатели — начнут увещевать человека, пожелавшего исполнить свой элементарный долг.

Скажут ему с укоризной: «Оставьте его. Подумаешь, дело какое… Ну, выпил… Со всяким бывает… Он что — на ваши пьет?.. Вы что — ему подносили?..»

Нет, так с преступностью мы не покончим. Всякое нарушение закона касается каждого из нас. Каждого, даже если оно на первый взгляд не имеет к нам никакого отношения. Ни ко мне, ни к тебе, ни к нашему другу или соседу.

Имеет! Ибо ты — гражданин своей страны.

Ее закон — это твой закон.

Защищать его — дело каждого. И значит — мое и твое!

Однажды в Ленинград погостить к родным на каникулы приехал московский школьник Боря Ильин. Раньше ему не приходилось бывать в Ленинграде. И эти короткие десять дней он мечтал провести интересно и весело.

На то и каникулы! На то и Ленинград. Сколько тут театров, выставок, музеев с мировой славой, памятных мест, каждое из которых — страница истории.

Увы, друг, увы… Не суждено было Боре увидеть все это.

Вечером со своими новыми приятелями — ленинградскими школьниками — он вышел погулять во двор. Уже было темно.

Разноцветные квадраты окон придавали таинственную прелесть этому тихому заснеженному саду, окруженному громадами старинных домов. Ребята сидели на скамейке, радуясь зимнему вечеру, и рассказывали друг другу о себе, о школе, о друзьях.

Тишину расколола непристойная брань. Нежданно-негаданно во двор ввалились великовозрастные балбесы, от них за версту несло водкой. Здесь же, во дворе, не обращая внимания на женщин, детей, стариков, они продолжали начатый еще раньше спор. Впрочем, можно ли назвать спором бессмысленную ругань, быстро перешедшую в драку?

Боря был не из тех, кто может, посмеиваясь, наблюдать, как бесчинствуют хулиганы, или удалиться прочь, дабы не расшатать свои слишком тонкие нервы. Незадолго до этого он стал народным дружинником, человеком, который добровольно принял на себя благородное и трудное дело — помогать охране общественного порядка. И хотя в тот момент он не был на посту, хотя на его рукаве не горела алым пламенем красная повязка, хотя он приехал отдыхать, а не обуздывать хулиганов, Боря был не в силах молчать, когда на его глазах куражатся преступники. Он смело пошел к ним — остановить, разнять, помешать преступлению. Зачем подробности?.. Хулиганы убили его. Этих зверей потом приговорили к расстрелу.

Может, и впрямь этому юноше не надо было вмешиваться «не в свое дело»? Ведь лично его никто не трогал. Что, ему больше всех надо?..

Видно, больше всех, раз другие позорно молчали, делая вид, что их это не касается. Да как же может не касаться честного человека брань, висящая в воздухе, как может не касаться его кулачная расправа, поножовщина? Можно ли смотреть равнодушно, как негодяи топчут закон? Закон-то наш! Улица наша. Двор наш. Почему их нужно отдать хулигану? Потому что он сильнее?

Вздор, не сильнее! Окажись против той банды в девять человек не один Боря — худенький мальчик невысокого роста, а хотя бы три-четыре человека (не говорю уже — все, кто был тогда во дворе), и получилось бы иначе.

С распоясавшимися хулиганами, не признающими правил человеческого общежития, борьба началась еще с первых дней Октября. К этому призывал Ленин. Великий гуманист А. М. Горький сравнивал хулиганов с «вредными насекомыми», отравляющими жизнь, он говорил, что хулиган, не стыдящийся своих поступков, «более вреден, чем бациллы заразных болезней». Маяковский поставил свое разящее перо на службу этой важнейшей задаче. «Пишу про хулиганов, как будто нанятый, целую ночь и целый день», — говорил он друзьям.

Можно сказать, конечно: ну, какое было дело Маяковскому до хулиганов? Кто просил Борю Ильина мужественно идти им навстречу?

Да никто не просил. Впрочем, нет, это неверно — просил: совесть просила. Да не просто просила — требовала. Точно так же по зову совести добровольно вступают сотни тысяч, миллионы людей в народные дружины по охране общественного порядка. Они отдают этому нелегкому, а порой и опасному делу свой досуг, свои силы, свои знания, ибо понимают, что, если каждый будет кивать на другого, мы никогда не одолеем такое зло, как хулиганство, как преступность.

Только не надо думать, что есть какая-то особая группа людей, именуемых общественностью, группа особо избранных, к которой неизбранные не имеют никакого отношения. Нет, общественник — это не должность, на нее нельзя поступить как на службу. Каждый гражданин, если только в нем развито чувство ответственности за судьбу своей страны, если он готов помогать развитию всего хорошего и бороться со всем плохим, каждый такой гражданин и есть общественник. А для служения обществу не существует дежурных часов: общественник дежурит всегда — в любую минуту своей жизни.

Недавно в одном из сел Молдавии преступники проникли через разбитое окно в помещение сельского Совета и похитили сейф с деньгами. Раскрыть это тяжкое преступление помогли ученики сельской школы. Прежде всего они, взявшись за руки, оцепили здание сельсовета. Это было нужно для того, чтобы до прибытия следователя сохранить в неприкосновенности те следы, которые оставил преступник. Ведь следы остаются всегда, как бы преступник ни старался их замести. Любой ничтожный пустяк, вроде волоска или клочка бумаги, может дать в руки следователя нить, потянув за которую он доберется до цели. Важно только следы сохранить — это долг каждого человека, столкнувшегося с преступлением, долг, который отлично сознавали ребята из того молдавского села.

Прибыл следователь — видит свежие чернильные пятнышки на подоконнике. Сразу возникла мысль: а что, если в сейфе были чернила, которые разбрызгались, пока его тащили через окно. Тогда деньги должны быть тоже вымазаны чернилами. Не за эту ли ниточку тянуть, чтобы распутать клубок загадок?

Потянули — и не ошиблись.

Опять на помощь пришли ребята. Они получили ответственное задание: в магазинах, столовых, закусочных, в кино и на станции железной дороги — всюду, где только возможно, незаметно следить, не платит ли кто-нибудь деньгами, запачканными чернилами.

Школьники выполнили это задание блестяще: уже на второй день они «засекли» в гастрономе незваного гостя с пачкой вымазанных денег…

Разоблачение вора было теперь уже делом несложным.

Конечно, не каждый день может случиться такое.

Но это не значит, что надо сидеть сложа руки и ждать, когда позовут искать вора с запачканными деньгами.

Многим, наверно, случалось видеть, как иные варварски уничтожают природу, быть свидетелем такой милой картинки, какую я недавно наблюдал в подмосковном лесу.

Приехала из города веселая компания, чтобы культурно провести воскресенье. И показала высокий класс «культуры»! Все деревья окрест были обглоданы так, словно подверглись нашествию жвачных… Вытоптаны цветы… Сломаны молодые саженцы… На вековых дубах экскурсанты тесаками вырезали свои бессмертные имена, чтобы их не забыли потомки. А вдобавок ко всему пришельцы прямо под деревьями разожгли костер и, не затушив его, ушли купаться.

Недалеко ушли, между прочим. Звенигородские школьники настигли нарушителей и призвали их к ответу. Народные дружинники и милиция, прибывшие по сигналу ребят, помогли горожанам усвоить, как следует относиться к нашим общим богатствам.

Штраф на месте и крепкие слова сослуживцев, до сведения которых доводят такие позорные факты, обычно запоминаются хорошо…

Помощь в охране природы не требует затраты больших усилий. Она доступна каждому. Зато польза от нее огромна.

Не все еще умеют ценить то прекрасное, что окружает нас, и — вольно или невольно — хищнически относятся к национальному достоянию.

Кое-где без всякого смысла и надобности вырубаются леса, загрязняются реки, озера, уничтожаются ценные животные, редкие породы рыб.

Это не просто безжалостно, глупо, дико. Это преступно. Целый ряд законов, в том числе принятые во всех союзных республиках законы об охране природы, требуют от каждого человека бережного отношения к земле, ее недрам, лесам и водам, к нашим «меньшим братьям» — зверью, к рыбам, страдающим от варварства иных любителей слишком легкого лова.

Кстати, эти законы были приняты по требованию самых разных людей, объединившихся в своей любви к природе. Страстное «слово о бессловесном», сказанное писателями Л. Леоновым и К. Паустовским, гневные письма трудящихся, требовавших обуздать хищническое отношение к лесным и водным богатствам, дали в конце концов жизнь закону, отражающему интересы всего народа.

Проследить за исполнением такого закона не очень-то легко. Разве может милиция расставить посты на каждой лесной поляне, у каждого водоема, на каждой горной вершине?

Вот и получается, что у этого закона есть угроза остаться мертвой буквой, если ему на помощь не придет каждый из нас. Не дать губить природу, помешать нарушителю, задержать браконьера — это значит, помимо всего прочего, спасти многие тысячи рублей, принадлежащие государству. Почетный и ответственный долг! Если не мы его выполним, то кто же?..

А не покажется ли кому-нибудь это мелким, пустячным делом?

Ну, глушит человек рыбу самодельным снарядом, что тут такого? Пусть себе глушит — рыбы хватит на всех.

Или рубит лес. Что страшного? Лесов-то много.

И рыбы и лесов у нас много. Но из-за таких вот хищников их становится меньше. Нельзя думать только о себе. Надо заботиться и о других, живущих рядом, и о тех, кто придет нам на смену, — о далеких потомках. Что оставим мы им в наследство? Добрым ли словом они помянут нас?

Мне захотелось привести пример хозяйского отношения человека к своему дому — дому, именуемому родной страной. И я вспомнил об одном письме, которое отправил Ленину Алексей Максимович Горький. Это было 2 апреля 1920 года.

А. М. Горький писал: «Простите, что пристаю с „пустяками“… со времени наступления Юденича на улицах Петрограда валяются и гниют десятки тысяч холщовых мешков с песком, из которых были состряпаны пулеметные гнезда и площадки. Мешки — испорчены, загнили, а на бумажных фабриках не хватает тряпки.

На местах разрушенных деревянных домов валяется и ржавеет не один миллион пудов железа.

При ломке домов стекла окон и дверей не вынимают, а бьют, — ныне оконное стекло стоит 1000, 1200 руб., — здесь погибают десятки миллионов денег.

Но дело, конечно, не в деньгах, а в том, что надо же приучать людей бережно относиться к своему благосостоянию!..

Право же, это не „пустяки“, в конечном-то счете!»

Надо полагать, Горькому было чем заняться в ту нелегкую весну двадцатого года. Надо полагать, великого писателя и организатора советской литературы не так уж прямо касались проблемы тряпок и стекла. Надо полагать, никто не просил его следить за тем, как на пустырях ржавеет железо.

Да разве надо просить об этом честного человека, патриота своей страны, который чувствует себя ее хозяином? Всем интересоваться, все видеть, помогать всему хорошему, бороться со всем плохим — такая же естественная потребность, как есть и пить.

За окнами бушевала метель. А в комнате было уютно, тепло. Из кухни тянуло запахом сдобного теста. Мать пекла праздничный пирог. Сестра Юлька стаканом вырезала из теста ровные кружочки для пельменей.

И только Сережке нечем было заняться.

Забежал к нему Борька Клоков, хотел похвастаться новыми марками, но мать его выгнала.

— Зайдешь в будущем году, — сказала она. — Сережка мне по хозяйству помогает. — И легонько подтолкнула Борьку к двери. — А тебя драть надо, — сердито посмотрела она на Сережку. — Со всякой шпаной водишься да еще домой тянешь.

Сережка молчал, отвернувшись к окну, словно весь этот разговор его не касался.

«Ну чего взъелась? — думал он про себя, сохраняя на лице полнейшее равнодушие. — Что я, маленький?» — мысленно повторял он, не зная, как втолковать матери, что ему уже пятнадцать лет, что он восьмиклассник и что не грех бы ей это понять.

Вдруг мать сказала:

— Сходил бы пока в кино: вот тебе полтинник. Охота небось, а молчишь…

…Идти в кино без друзей было скучно.

Сережка обегал всех знакомых ребят, но одних не оказалось дома, других не пустили родители.

Когда кончился сеанс, на улице уже было темно. Метель утихла, но временами налетал ветер, пронзительный и колючий.

Только что Сережка полтора часа был в мире приключений.

Ему казалось, что он тоже участвовал в погоне, расшифровывал загадочные следы, стрелял из засады; он весь еще был «там» — в камышовых зарослях, в выгоревшей от зноя степи, на захолустном полустанке, где в мирный щебет ласточек ворвался сухой и злобный кашель пальбы…

В широком подъезде, освещенном тусклой лампочкой, возле батареи центрального отопления стояла группа ребят. Сережка узнал Бориса Клокова, Генку Заливина и Петра Денискина. Четвертый парень был незнакомый.

Денискина только что выпустили из тюрьмы. Он сидел за хулиганство.

Когда несколько месяцев назад его осудили, десятки людей вздохнули свободно. Но вскоре неунывающий Денискин появился снова. Его освободили досрочно и даже выдали бумажку: две размашистые подписи и печать официально подтверждали, что Денискин раскаялся и исправился.

Это был упитанный, коренастый парень лет двадцати, с насмешливыми, презрительно сощуренными глазами и вечно двигающейся, перекошенной челюстью. Казалось, он все время что-то жует и никак не может дожевать. Был он большим любителем говорить загадками, что создало ему среди ребят славу таинственного и опытного человека. Он и раньше был мастер выдумывать всякие истории и хвастаться своей опытностью в разных житейских вопросах. Теперь же он держался совсем профессором. По его рассказам выходило, что в исправительно-трудовой колонии не жизнь, а малина, только знай ешь да пей. А он, Петр Денискин, был там вообще на особом положении, поскольку он личность выдающаяся.

Об этом рассказал Сережке Борис. Сам же Сережка избегал встреч с Денискиным.

— Кого я вижу! Сергей! Заходи — гостем будешь, — насмешливо протянул Денискин, едва Сережка вошел в подъезд.

— Смотри как вымахнул… — Он ощупывал Сережку глазами, точно приценивался, и рот его кривился в прыгающей улыбке. — А забывать старых друзей нехорошо, брат, нехорошо.

Нет, они с Денискиным никогда не были друзьями. Но на всякий случай Сережка ответил:

— С чего это ты взял? Я и не забывал.

— Тама! — обрадованно воскликнул Денискин. — Стало быть, с тебя пол-литра.

Ребята засмеялись, а незнакомый парень даже захрюкал от радости, и кусочек светящейся сигареты запрыгал у него в зубах.

— Ладно, не плачь. Это мы просто под мышкой щекочем, — мирно сказал Денискин и добавил, обращаясь к ребятам: — А ну, цыц, вы, сеньоры!

Он не повысил голоса, даже не повернул головы, но смех сразу же смолк. Ребята с интересом наблюдали, как Петр Денискин потешается над Сережкой.

Борис старался не смотреть на Сережку: ему было не по себе.

— Да ты не бойся, — продолжал Денискин, видя, что Сережка не решается подойти. — Здесь все свои. Вот Каланча, видишь? Свой… Теперь гляди — Заливала. Обратно свой. А это… — Денискин ткнул пальцем в незнакомого, — это мой братеник, будьте знакомы.

— Братеник? — удивленно переспросил Сергей.

Он знал всех братьев Петра — семья Денискиных жила по соседству, но этого парня он видел впервые.

«Братенику» опять стало смешно, и он захрюкал.

Денискин небрежно взял его левую руку и поднес к глазам Сергея. Бледным синим пунктиром на тыльной стороне ладони была изображена решетка, а рядом с ней — кинжал, вокруг которого вилась змея. Потом Денискин показал свою левую руку: на ней тоже были решетка и змея.

— Понял? — Денискин заглянул Сережке в глаза.

Сережка кивнул головой, хотя он ничего не понял.

«Братеник» выплюнул сигарету и сосредоточенно заковырял спичкой в зубах.

Набравшись храбрости, Сережка спросил Денискина:

— Будешь на работу поступать или пойдешь учиться?

— Учиться? Хм… Оно бы, конечно, неплохо. Только я, брат, уже ученый. Все науки прошел… Хватит. Теперь мы работать будем. Верно я говорю, Пузан, поработаем?

«Братеник», захлебываясь от смеха, пробормотал:

— Поработаем… На доску Почета запишемся.

Сережка не понял: всерьез они или шутят.

Наверху открылась дверь, раздались шаги. Ребята разом затихли.

— Сергей, ты, что ли? — свесившись через перила и вглядываясь в полумрак, спросила Юлька.

— Ну, я, — недовольно ответил Сережка.

— Хватит шататься, иди помогать. Давай быстро!..

— Это сестра его, — шепнул Борька, — такая зануда…

Сережка быстро зашагал по ступенькам, вобрав голову в плечи и не оглядываясь.

— Беги, беги! — крикнул вдогонку Денискин. — Сейчас тебя сестричка на горшочек посадит…

Громкий хохот покрыл его слова.

«Они тоже считают меня маленьким, — зло думал Сережка, едва сдерживая подступающие к горлу слезы. — И смеются. Все смеются… Ну хорошо, пусть ростом маленький, но разве в росте дело? Все ребята гуляют, а я сиди дома. Теперь скажут: маменькин сыночек».

Эта мысль томила его все время, пока он помогал матери и сестре расставлять сдвинутую при уборке мебель.

Не было еще и девяти часов, а уже пришел дядя Паша, двоюродный брат отца, со своей женой. Он всегда старался казаться этаким бодрячком, суетился, шумел и без умолку тараторил.

Вот и сейчас он ни с того ни с сего начал заигрывать с Сережкой: «А ну, племяшок, поборемся!» И они стали бороться, свалились на диван, потом на пол. Когда дяде Паше это надоело, он засуетился вокруг стола, заглядывая в каждую вазочку, в каждый графинчик.

— А водочки-то маловато! — заметил он и хитро подмигнул жене, хотя на всех семейных торжествах вторую рюмку он обычно выпивал, морщась и кряхтя. — Ну-ка, Сережка, сгоняй за горячим.

— Ладно уж тебе, — покровительственно сказала жена дяди Паши. — Тоже мне пивец! Не знаешь, что ли, не продадут ему водку.

— Спасибо за разъяснение, — ответил дядя Паша. — Насколько мне известно, еще не было случая, чтобы за деньги чего-нибудь не продавали. Хоть детям, хоть не детям. Закон — это одно, а жизнь — другое. — Дядя Паша понизил голос и осторожно покосился на дверь: ни матери, ни сестры в комнате не было. — А ну-ка, Сережка, получай новогодний подарок.

Хрустящая бумажка появилась в его руке.

— Два твоих, а на остальные — поллитровочку. Кстати, можешь пошататься, атмосферной подышать. Не бойся, я отвечаю…

Зажав деньги в кулаке, Сережка бегом спустился по лестнице — он был рад, что вырвался на улицу.

Внизу, на том же месте, что и два часа назад, о чем-то шептались, попыхивая сигаретами, Денискин и его компания.

— Куда собрался? — небрежно спросил Денискин.

— Да вот… — Сережка вытащил новенькую пятерку. — Дядька в магазин послал…

— Да-а… интересное кино! — процедил Денискин. — Все детки будут встречать Новый год, а нам с тобой, Пузан, кровью заработавшим хорошую жизнь, придется глотать кислород. И это называется справедливость!.. — Он неопределенно повел рукой. — На одном конце деньги, на другом — нищета. Так нас учит Гоголь. Или Гегель, точно не помню. И главное — деньги попадают в руки детей, и они их тратят — подумать только — на молочко!

— Ну да! — обиделся Сережка. — На молочко… Что я, вина не пью, что ли?

— Факт не пьешь, — вставил Борис. — Я-то знаю.

— Нет, пью! — тихо сказал Сережка.

— Говорят, трус ты большой, — ухмыльнулся Денискин. Он пожевал губами, сплюнул и добавил: — А трусы все непьющие, это уж точно.

— Я трус? — воскликнул Сережка, и горло его перехватило от жгучей обиды. — Это я трус? Да я, если ты хочешь знать, пол-литра могу сразу выпить!..

— Вот потешил! — презрительно усмехнулся Заливин. — Сразу пол-литра — и до свиданья, мама, не горюй!

— А ну цыц! — сказал Денискин и протянул Сережке пачку дешевеньких сигарет. — Пьешь, пьешь, — добавил он снисходительно. — Закуривай.

Сережка в своей жизни не выкурил ни одной сигареты, но в такой момент отказаться было нельзя.

Полумрак подъезда спасал Сережку: чуть отвернувшись, он мог делать вид, что затягивается, хотя на самом деле, подержав дым во рту, он узенькой струйкой медленно выпускал его, всеми силами стараясь удержаться от распиравшего его кашля.

Первым нарушил молчание Пузан:

— Ну, Петюня, решай!

Денискин не ответил. Он сосредоточенно дымил, изредка бросая отрывистый и колючий взгляд то на Сережку, то на Бориса, то на Генку. Загасив сигарету о подошву сапога, он сказал, обращаясь к Сережке:

— Слушай, давай старый год вместе проводим, а?

— Старый? — переспросил Сережка. — Верно, старый с вами, а к Новому домой успею. Давай!

— Тогда выкладывай! — Денискин требовательно протянул руку.

— Чего? — не понял Сережка.

— Червонцы, ясно? Каждый вносит свой пай.

Сережка заколебался.

— Эх ты! — укоризненно сказал Денискин. — Вот видишь, как до денег, так в кусты. — И вдруг он перешел на полушепот. Ребята придвинулись к нему, обступив тесным кольцом. — Ладно, Сережку от пая мы освобождаем. Свои монеты он нам просто дает взаймы, а потом касса будет. В общем, Сережа, не горюй, деньги сполна получишь. Голосую. Против нет? А воздержавшихся? Ясно. Вот видишь, какая у нас демократия. Гони, Серега, монету.

— Ребята, а как же… я домой?.. — Сережка говорил растерянно, позабыв, как он пыжился еще минуту назад.

Все снова прыснули. Сережка замолчал.

— Эх ты, дурья голова, — сказал Денискин. — С тобой как с человеком, а тебе еще соску сосать.

И отвернулся.

Сережка облизал губы и хрипловатым шепотом проговорил:

— Хорошо, идем.

…В грязной забегаловке было почти пусто. Обычно наполненная многоголосым пьяным шумом, который то и дело с густыми клубами пара выплывал на улицу, эта тесная комнатушка сегодня выглядела особенно неприветливой. Ребята разместились у самого дальнего угла стойки, и Денискин уверенно потребовал у буфетчицы черного хлеба, соленых огурцов и пять пустых стаканов.

«Не даст, ни за что не даст», — испуганно подумал Сережка, но буфетчица поставила на стойку граненые стаканы и пошла выполнять заказ.

Денискин честно разделил принесенную бутылку водки на пять равных частей и, звонко чокнувшись со всеми, сказал многозначительно:

— За фарт!

Сережка никогда не думал, что так трудно заставить себя опрокинуть в рот эту прозрачную жидкость. Но, боясь новых насмешек, он зажмурил глаза и выпил все до дна. И вдруг лица ребят, потолок, буфетная стойка качнулись и поплыли перед глазами. Потом застыли опять на своих местах. Стало весело и жарко.

Тыча вилкой в ускользавший огурец, Сережка сказал хвастливо:

— Во! А ты говорил — не пью!..

Много позже Сережка с трудом припоминал, как Денискин что-то говорил ему на ухо и он ему что-то отвечал, как потом они все вместе о чем-то спорили, соглашались, опять спорили, как он лихо расплачивался дядиной пятеркой, уже не боясь ни буфетчицы, ни черта, ни дьявола…

А потом Сережка шел, не разбирая дороги, вслед за Денискиным. Первая хмельная волна прошла. Стало ясно все, что сейчас должно произойти. Ему хотелось остановиться и закричать: «Стойте!» Но он не остановился и не закричал.

«Что я делаю? Что я делаю?» — стучало в висках, и в ответ словно слышался ехидный голос Денискина: «Говорят, трус ты большой?»

«Я им покажу — трус! Кто трус? Я трус? Мы еще увидим, кто трус!» Сережка про себя с кем-то спорил, обижался, настаивал, убеждал, даже клялся и плакал, но все шел и шел — так долго, так далеко, будто на край света…

Улица кончилась. Дальше был пустырь с рытвинами и ямами.

Порывистый ветер, подымая снежную крупу, бил в лицо…

Возле большой мусорной груды, занесенной с наветренной стороны снегом, Денискин остановил свою команду. Все присели на корточки, и Сережка присел тоже. Борис — тот просто согнулся в три погибели. Его рост, который мог бы создать ему славу грозного волейболиста, был сейчас только помехой. Молчали. Присевший с краю Денискин вглядывался в темноту. Совсем ушедший в свое кургузое пальтецо Пузан тоже обшаривал местность глазами, покачиваясь из стороны в сторону. Над самым ухом Сережки тяжело сопел Заливин.

— Идут! — сказал тихо Денискин. — Пузан, у тебя готово? Все по местам. Как подойдем — Каланча налево, Генка направо, Сергей назад. Брать будем только я и Пузан. Ну, смотрите мне!..

Денискин грязно выругался. И, хотя говорил он вполголоса, в его интонации, ругани, во всем его облике была такая злоба, такая остервенелая сила, что Сережке стало страшно. Но он опять подумал: «Я не трус. Нет, я не трус!» — и стал следить за каждым движением Денискина, ожидая его приказаний.

— Повело! — скомандовал Денискин. — Все разом! Ну!..

Прижимаясь друг к другу, они вышли из своего убежища и преградили дорогу трем женщинам. Когда подошли вплотную, Сережка попытался разглядеть их лица, но в темноте не смог ничего увидеть.

— Назад, смотри назад! — прохрипел Пузан.

Сережка мгновенно повернулся и стал напряженно глядеть в сторону поселка, невольно вслушиваясь в каждый звук, в каждый шорох за своей спиной. Он слышал, как Денискин сказал:

— Деньги, часы, кольца, серьги — живо! И чтоб без шума! Кто пикнет — не встанет. Ясно?

На мгновение все стихло. Потом тоненький, дрожащий голосок произнес:

— Отдайте им все, девочки.

Опять стало тихо. Сережке хотелось обернуться, но, помня окрик Пузана, он не решался.

— Долго ты будешь копаться? — угрожающе спросил кого-то Денискин.

И ему ответил голос Пузана:

— Чего смотришь — рви с ухом!

Сережка чувствовал, как краска заливает ему лицо. «Неужели ему не стыдно? Ведь девчонки! Только бы скорей это кончилось, только бы кончилось!»

— Куда сверток-то тянешь — это ж дамские туфли?! — услыхал он резковатый женский голос.

— Отдай, Клава, пусть берут, — умоляюще отозвался тоненький голосок.

Тут снова вмешался Денискин:

— А ну бегом!.. Молитесь, что целы остались.

Мимо Сережки, быстро удаляясь, промелькнули три ссутулившиеся женские фигурки…

Подождав, пока они скроются из виду, ребята двинулись дальше. Сережка уныло смотрел под ноги, боясь взглянуть на ребят.

— На нищих напоролись, эх ты, начальство! — насмешливо процедил сквозь зубы Пузан.

— Молчи, гад! — ответил Денискин. — Кто знал…

Они ругались между собой, не обращая внимания на остальных.

Возле высокой заснеженной кучи мусора, похожей на ту, которая уже служила для них укрытием, все остановились.

Снова присели на корточки и стали ждать. На этот раз недолго. Опять скомандовал Денискин, все вышли из засады, и опять Сережка, уже без понукания Пузана, стал тревожно оглядываться по сторонам, страшась окружающей тьмы и в то же время надеясь на нее.

— Деньги, часы — быстро! — выпалил Денискин.

И тогда за своей спиной Сережка услышал дребезжащий, очень печальный голос:

— Что ты, сынок? Опомнись, сынок, откуда у старухи деньги?..

— Кому сказал — быстро! — повторил Денискин все так же неумолимо.

— Ребятки, что вы, ребятки, пожалейте… У меня двое сынов на фронте полегли, ребятки…

— Каланча, обыщи ее! — скомандовал Денискин.

— Ироды! Ироды проклятые, погодите, найдут на вас управу…

— Заткнись! — рявкнул Денискин. — Ножа захотела?!

— Отдай им! — раздался мальчишеский голос.

— Ничего, всех переловят, погодите. На подавись, прокля…

Женщина осеклась, тяжело охнула, застонала, а Денискин крикнул: «Бежим!» — и сорвался с места.

Сережка побежал вместе со всеми, увязая в рыхлом снегу, стараясь не отстать, подгоняемый доносившимся сзади пронзительным мальчишеским криком:

— Бабушка! Что с тобой?! Бабушка!

Сережка задыхался от бега, от волнения. Ему казалось, что за ними гонятся, что сейчас их поймают и все будет кончено. Страх гнал его вперед. Наконец он услышал шепот Денискина:

— Стой!

Они оказались на дороге. Это была неудобная, плохо мощенная дорога, машины шли по ней редко — шоферы предпочитали делать крюк и ехать в объезд.

Прячась от показавшейся в прорванных тучах луны, Денискин остановился возле какого-то сруба. Едва отдышавшись, Сережка спросил Денискина:

— Чего ты с той старухой сделал, а?

— Ты еще мне поговори — тогда узнаешь!

Перед глазами Сережки в тусклом свете блеснуло узкое лезвие финки. Блеснуло — и скрылось. Больше вопросов Сережка не задавал. Он встретился — близко-близко — со взглядом Заливина и прочел в нем то же, что испытывал сам, — страх.

Но, как ни страшен был Денискин, Сережка видел сейчас в нем единственную надежду на спасение, полагаясь на его опытность и ловкость.

Услышав приказ Денискина возвращаться домой поодиночке, Сережка робко сказал:

— А я с тобой, Петька, можно?

Денискин двинул его локтем в бок так, что у Сережки перехватило дыхание, а Пузан добавил брезгливо:

— Да отвяжись ты, щенок…

— Кто-то идет, — взволнованно сказал Заливин.

Резко выделяясь на залитом луной снежном поле, медленно приближались две фигуры. Когда луна скрывалась в облаках, фигуры пропадали, потом появлялись снова. Немного погодя можно было разглядеть идущих под руку мужчину и женщину. В свободной руке мужчина нес маленький чемоданчик.

Потом стали долетать их голоса — обрывки слов, смех — звонкий, девичий и сдержанно-снисходительный мужской. Сережка боялся вздохнуть. Рядом с ним, слившись со стеной, безмолвно стояли остальные.

Луна снова скрылась в тучах. Тогда Денискин коротко бросил:

— За мной!

— Не надо! — шепнул Сережка, схватив его за руку.

Денискин, оттолкнув его, прохрипел:

— За мной! Все за мной! Семь бед — один ответ! — и выбежал из укрытия.

А дальше было вот что: девушка сделала шаг назад, и вдруг ее нога взлетела вверх. Денискин взвыл. Удар пришелся ему в живот.

Не давая опомниться, девушка схватила его руку, в которой была зажата финка, и крикнула:

— Алеша, бей…

Парень словно ждал команды. Он сбил с ног Денискина и повернулся к Сережке…

Сраженный боксерским ударом под «ложечку», Сережка медленно опустился на землю, судорожно глотая воздух, и последнее, что он увидел, прежде чем потерял сознание, — клубок сцепившихся тел и два широких снопа автомобильных фар, разрезавших ночную тьму…

Вскоре Сережка сидел на скамейке в большой неуютной комнате. Закусив губу, он плакал, стыдясь своих слез.

Взлохмаченный, без единой пуговицы на пальто, Борис Клоков тупо смотрел, как Заливин прижимает грязный платок к подбитому глазу.

Поодаль развалился Денискин. Он все так же двигал челюстью, презрительно чмокал, нагло улыбался, изредка бросая вокруг злобные взгляды.

Пузана не было.

Молоденький милиционер стоял возле скамьи, не спуская глаз с арестованных. За столом сидел капитан и заканчивал протокол.

Около чернильницы лежали серьги, часы, смятые деньги, лакированные дамские туфельки…

Зазвонил телефон. Капитан взял трубку, послушал и, похвалив своего невидимого собеседника, сказал, обращаясь к задержанным:

— Дружка вашего поймали. Теперь, кажется, все… Если женщина выживет, твое счастье, Денискин. Отделаешься пятнадцатью годами.

Денискин хрипло засмеялся.

— Выкручусь… Досрочно выпустят…

Не поднимая глаз, капитан тихо сказал:

— Ошибаешься, Денискин. Придется сидеть сполна.

А за дверью плакала женщина. Сережке хотелось не слышать отчаянных рыданий, он зажал уши, но сквозь стены, сквозь плотно сжимавшие голову ладони прорывался этот надсадный, мучительный крик:

— Что ты наделал, Сереженька?! Сыночек мой, что же ты наделал?!

Крик осекся…

Капитан повернул голову к окну и прислушался. Из висевшего на улице репродуктора донесся перезвон кремлевских курантов. Голос диктора торжественно и сердечно провозгласил:

«С Новым годом, товарищи!»

Историю Сережки я узнал несколько лет назад, когда всю эту компанию судили за участие в разбое и за покушение на убийство. Мне пришлось тогда защищать Сережку. Положено было сказать о нем все слова, которые могли бы облегчить его участь. Это тоже, кстати, одно из проявлений гуманизма, законное стремление обеспечить полную справедливость приговора: суд выслушивает не только плохое о подсудимом, не только то, что говорит о его вине, но и все хорошее, все, что может в глазах суда оправдать его или уменьшить грех, лежащий на его душе.

Мне как раз и предстояло сказать эти слова в защиту Сережки.

Потом был приговор. Денискин и Пузан получили по пятнадцати лет, Заливин и Клоков — поменьше, а Сережке, как самому младшему, да притом случайно втянутому в преступление, дали три года условно.

Условно — это не прощение. Это доверие. Судьи как бы говорят человеку: на первый раз мы не будем карать тебя строго, поглядим, поймешь ли ты, что случилось с тобой. Не поймешь — не взыщи: к тому наказанию, что получишь за новое преступление, прибавятся и эти три условных года.

Поймешь — про них скоро забудут. Смотри же не подкачай — ты сам хозяин своей судьбы.

Прошли годы, и мне захотелось узнать, не подкачал ли Сережка? И не только он. Я написал много писем, стараясь напасть на следы «героев» того давнего цела.

И вот в один и тот же день я вынул из почтового ящика три письма.

1

«Вчера неожиданно получаю конверт, на котором чуть ли не двадцать разных штемпелей и печатей. Это, оказывается, Ваше письмо, которое гонялось за мной целый месяц из города в город и все же догнало. Спасибо, что не забыли меня, хотя за это время таких, как я, было у вас, наверно, порядком.

Вы спрашиваете про мою жизнь. Жизнь моя была как сказка, да только сказку эту совсем неинтересно читать. Но раз Вы просите, я попробую вкратце описать свои приключения.

Вышел я тогда из суда ошалелый от радости. Два дня голова кружилась, все не верил, что обошлось. Мать ругается, отец говорит: „В школу иди“. „Да как же, — думаю, — в школу? Умру от стыда!.. Как ребятам в глаза посмотрю?!“

Лягу в постель, закроюсь с головой — слезы душат, просто сил нет никаких. На суде не плакал, а дома не могу сдержать себя. Кажется, лучше бы со всеми в колонию пошел, работал бы с утра до ночи, пока не дали бы мне документ, что нет за мной больше вины. А тут — ни то ни се, вроде и виновен и нет… Да ведь я-то знаю, что было…

Хотите ругайте, хотите нет, но в школу пойти не отважился, хоть ребята и звали и учительница была дома несколько раз. Ни с кем не говорил: запирался в ванной и не отвечал, сколько ни просили.

Потом стал думать, что дальше делать. В школу не хожу, на улицу мать не пускает. С тоски помереть можно.

Стал проситься, чтобы меня отправили куда-нибудь. Мать сжалилась, послала к тетке в деревню. Устроили там работать в колхоз — как раз весна пришла, люди на поле нужны были. Все, конечно, интересовались: откуда? что? зачем? „Да так, — говорю, — воздух городской мне вреден. Оттого, мол, и приехал“. — „Ишь ты, — отвечают, — какие нежности с эдаких-то лет“. Но по-хорошему, без злобы.

Только-только привык, обживаться стал, с ребятами подружился — происходит такой случай. Сидим на обеде в тенечке, закусываем, бригадир наш дядя Миша газету вслух читает. И вот он доходит до статьи про то, как судили за воровство каких-то ребят. Чувствую, все во мне дрожит, хлеб в горло не лезет, того и гляди заплачу. Кончил дядя Миша читать, наступает тишина. И тут одна тетенька, самая хорошая и добрая из всех, говорит: „Я бы этих негодяев своими руками передушила!“

И как посмотрит на меня!..

Может, конечно, она просто так посмотрела, случайно. Не знаю. Но я опять покой потерял: узнали, думаю, про все. Теперь в каждом слове стал чудиться упрек, в каждом взгляде — осуждение.

Ну и пошло. Удрал к дяде в город Тамбов. На работу не берут — мал, в школу идти боюсь — начнут расспрашивать, почему год пропустил, документы из старой школы затребуют, все узнают.

Словом, мотался от тети к дяде, пока не вышел срок получать паспорт. Дали его без всяких разговоров, и тут я осмелел, решил поступать на работу — хоть бы сначала и учеником.

Иду на завод, в отдел кадров. „Валяй, — говорят, — ребята нужны“. И дают анкету заполнить. А в анкете вопрос: судились ли, за что, когда? Сердце в пятки. Бочком пробираюсь к двери и бегом…

В тот вечер мы с дядей обо всем поговорили (я уже совсем у другого дяди жил — в Белоруссии). Он мне говорит: „Скажи всю правду, ничего не бойся. Будь, мол, что будет. Думаю, — говорит, — хорошо будет. Так или иначе, а правда всегда лучше обмана. Камень с души свалится, когда правду скажешь. Давай, мол, не бойся“.

Рискнул. Отнес анкету „со всей правдой“ — смотрю, что будет.

„Зайди, — говорят, — завтра“.

А завтра такой ответ: места все заняты. Раньше, значит, были, а больше нет. Это мне говорит один парень из отдела кадров. Над его столом привинчена табличка: „Старший инспектор“. И он все время этой табличкой любуется, а на меня даже не смотрит. Дураку ясно, что места есть, да только не для меня.

„Вот, — говорю дома, — что значит правда“.

Дядя как стукнет по столу. „Много ты, — говорит, — понимаешь, люди за правду на смерть шли, ясно?“

И утром пошел в райком партии. Все уладилось. Нет, оказывается, такого закона, чтобы судимым не давали работу. А инспектора того скоро сняли. Не знаю за что, но сняли. Поставили меня учеником слесаря. Не буду рассказывать, что за работа. Сами, наверно, знаете. Трудно было, но интересно. Я все смотрел, не косится ли кто. Да нет, никто и внимания не обращал.

Мне подумалось сначала, что просто никто про меня ничего не знает, но однажды подходит мастер и говорит: „Кончай бездельничать, учиться надо“.

Я что-то там бормочу, а он мне в ответ: „Во-первых, я терпеть не могу недоучек, во-вторых, для чего тебе дали сокращенный рабочий день, а в-третьих, уж не хочешь ли ты в свободное время заниматься старыми делами?“

Все мне ясно стало, но я не обиделся. Ни в чем он меня не упрекал, относился как родной отец.

И верно, думаю, что время зря терять? Его у меня было хоть лопатами греби. Работал по шесть часов, как все несовершеннолетние, а платили за полный рабочий день. Отпуск полагался тридцать дней в году, и только летом. Это нам, ребятам, привилегия по закону. Всегда, если надо, в школу отпускали, даже график специально для нас меняли, чтобы удобнее было учиться. А если какой начальник возразит, сразу приходят из профсоюзного комитета, кричат: „Вы что, законов не знаете?“

Разве один я был такой?! Ползавода училось. И взрослые, и ребята. Пошел в школу, опять в восьмой класс, из которого меня забрали. Подзабыл многое, но ничего — помогли мне.

А тут еще разряд получил, работа стала интереснее. Про старое стал совсем забывать. Если и вспомню, так словно это не со мной было, а с кем-то другим, про которого я прочитал в книжке.

Да только пришлось вспомнить еще раз по-настоящему. Подходит снова наш мастер и говорит: „Если в комсомол надумаешь вступать, я тебе дам рекомендацию“. Я, конечно, с удовольствием, да вот примут ли? „Давай, — говорит мастер, — выкладывай на собрании всю правду, тогда и примут“.

Ну, я послушался, рассказал, как было дело. Одни кричат: „Знаем, знаем!“, другие: „Вот это да! Хвост какой за Серегой, оказывается… Кто бы мог подумать!..“

Кричали и спорили чуть ли не час. Вопросов было — не успевал отвечать. Да как я мог? Да зачем? Да что я тогда думал? Да что теперь думаю?

Все рассказал по правде, ничего не утаил. Решил тогда: будь что будет.

Приняли…

А недавно перешел работать на железную дорогу. Жаль было с ребятами расставаться.

Но захотелось поездить по белу свету. Нынче — здесь, завтра — там. Интересно!

Недавно мать приезжала в гости, праздник у меня проводила. Смотрит на меня, слезы капают, говорит:

„Что ж это, сынок, праздник, а ты сидишь дома. Сходил бы в компанию, погулял…“

Вот как говорить стала! Видно, времени действительно прошло немало…

Так и идет жизнь. Я доволен. А про других ребят по нашему делу мне ничего не известно.

Извините, если что не так написал.

С комсомольским приветом

Сергей».

2

«Здравствуйте, уважаемый гражданин!

Это я, Клоков Борис Васильевич, которому Вы писали письмо. Добрый день!

Письмо от Вас я не ожидал, но если Вам интересно знать про меня, я не возражаю. Отвечаю на Ваши вопросы.

Я просидел в колонии не весь срок, а только половину.

Освободили досрочно за хорошую работу. Сначала не хотели отпускать, потому что я не учился и имел нарушения, а потом все-таки отпустили.

Конечно, меня предупредили, что это только условное освобождение. Сказали, что остальной срок прибавят, если поймают снова.

Я это, конечно, пропустил мимо ушей, так как больше попадаться не собирался.

Если Вы помните дело, то знаете, что я особенно ни в чем не виноват. Меня тогда несправедливо осудили. Я жаловался, но все было бесполезно.

Когда меня отпускали, то сказали: не попадайся. Что я — дурак, чтобы попадаться?

Говорю: я и тогда ни в чем не был виноват, чего мне теперь бояться?

Мне ответили: ладно, как знаешь, наше дело предупредить.

Когда приехал домой, решил сначала отдохнуть. Имею, кажется, право. Ходил в кино, на вечера в Дом культуры, с ребятами в парке гулял — все было честь по чести.

Только собрался устраиваться на работу, меня опять забирают и дают срок.

И опять про старое вспоминают.

А я опять ни в чем не виноват.

Просто ребята попросили спрятать какие-то вещи: положи, говорят, их под кровать или еще куда на день-другой. Ну я и взял: что мне, жалко?

Посмотрел, конечно, что за вещи. Ну, были там платья, кофточки разные, еще что-то — сейчас уже не помню. Я спросил потом ребят: откуда взяли? Да так, говорят, гостили в одной квартире.

Когда судили второй раз, судья меня попрекал: разве не знал, что вещи украденные? Так ведь мне-то какое дело: не я же воровал.

А меня ни за что опять посадили. Несправедливо, по-моему.

Если можно, похлопочите, чтобы меня отпустили. Сижу зря, кругом невинный.

Борис Клоков — Каланча»

3

«На Ваш запрос сообщаем, что гражданин Денискин Петр Иванович, отбывая наказание за разбой и покушение на убийство, совершил побег из мест заключения и, следуя по железной дороге, совершил новое тягчайшее преступление: убийство с целью грабежа. Суд, рассматривавший дело в связи с новым преступлением Денискина, приговорил его к высшей мере наказания — расстрелу. Ходатайство Денискина о помиловании было отклонено Президиумом Верховного Совета СССР, так как Денискин неоднократно судился и, упорно не желая исправляться, стал на путь совершения злодейских преступлений…

Приговор приведен в исполнение.

Председатель областного суда

П. Караваев».

Листаю старые блокноты. Перебираю папки с документами десятилетней, двадцатилетней давности. Мне хочется найти хоть один — реальный, а не выдуманный — пример, когда кто-нибудь, отчаявшись, посягнул на общественное добро или на чужой карман, чтобы утолить голод, спастись от нужды. Я ищу такие примеры — и не нахожу. Мне они неизвестны. Может быть, известны кому-то другому? Может быть… Но вряд ли. Потому что нужды, толкающей людей на преступления, у нас давным-давно нет.

Это вовсе не значит, что все обеспечены достаточно хорошо, что каждый может удовлетворить свои потребности, что никто не испытывает желания иметь больше, чем он имеет. Хотя материальное благосостояние растет из года в год, все еще немало людей, которые вынуждены считать каждую копейку; жить от получки до получки, экономя на самом необходимом; людей, чей достаток куда скромнее, чем достаток их товарищей.

Наступит время, когда обилие материальных благ, международная обстановка, уровень сознательности граждан и многие другие благоприятные условия обеспечат возможность удовлетворить все без исключения разумные потребности каждого человека. Но пока что это время не наступило. И — если оставаться на почве реальность, а не быть благодушным мечтателем — в ближайшее время наступит едва ли. А раз так, это значит: найдутся люди, не удовлетворенные своим положением, люди, которым хотелось бы жить лучше, чем они живут.

В самом по себе подобном стремлении нет ничего плохого. Напротив, это стремление, как говорят ученые, мощный фактор общественного прогресса. Именно желание жить лучше, сделать жизнь богаче и краше заставляет создавать новые машины, выпускать больше товаров, строить современные комфортабельные дома. Каждый сознательный человек не может не понимать, что чем больший вклад внесет он сам в это общее дело, тем скорее наступит время, когда потребности каждого будут удовлетворяться полнее и лучше. Каждого! Это значит: и его самого.

Нет ничего дурного и в том, что человек стремится и к своему личному благу. Что ему хочется обладать большим достатком, причем сегодня, а не в отдаленном будущем. Общество и в этом старается пойти ему навстречу. За хороший труд, за выполнение и перевыполнение плана предприятием, где он работает, выплачивают дополнительную зарплату, дают премии. Материально поощряются новаторы, передовики производства, рационализаторы, изобретатели. Где бы человек ни работал, какую бы должность ни занимал, у него почти всегда есть возможность честным путем получить дополнительное вознаграждение за свой труд. Каждому обеспечены и возможности творческого роста, «продвижения» по службе в соответствии с образованием, квалификацией, опытом. А это всегда сопряжено и с более высокой оплатой труда.

Однако, само собой разумеется, такой путь к повышению личного благосостояния требует немало времени и немалых усилий. Чем к большему стремится человек, тем труднее достижение цели и тем дольше процесс преодоления препятствий, процесс, который, собственно, и есть жизнь.

А ведь заманчиво — получить то же самое быстрее и легче. Не особенно напрягаясь. Не губя драгоценное время. Пойти на «маленький» риск. Проявить ловкость и сноровку. Залезть в государственный карман. Или отнять то, что трудом приобрел другой человек. И пожить в свое удовольствие…

Таким путем на короткий срок можно стать обладателем капитала, которым не только нельзя похвастаться, но который приходится тщательно скрывать. Однако тому, кто стремится к преступной наживе, ничего большего и не нужно. Высокие духовные интересы ему кажутся бредом, выдумкой, блажью «не умеющих жить». Он их презирает, этих самых «не умеющих», «разглагольствующих» о чем-то возвышенном и непонятном. Круг его интересов узок и беден: он сводится, в сущности, только к деньгам. Поэтому единственное, к чему он стремится, — иметь деньги. И вещи. Ни в чем себе не отказывать. Пожить!..

Стыд, угрызения совести, жалость, даже страх — все отступает на задний план, подчиняясь непреодолимому желанию: иметь! Так человек перестает быть человеком, ради мелких, ничтожных, сиюминутных желаний перечеркивает свою жизнь…

Недавно мне пришлось разговаривать с человеком, за плечами которого большая трагедия. Трагедия, в которой никто не повинен, кроме него самого.

Когда-то он работал бухгалтером небольшой фабрики, зарабатывал вполне сносно, во всяком случае — достаточно, чтобы жить, не испытывая нужды. Однако его жена — молодая здоровая женщина с прекрасной профессией инженера-строителя — работать не любила, предпочитала проводить время на курортах и в праздном обществе приятельниц, не обремененных заботой о хлебе насущном. И мальчик Юра, его сын, ученик шестого класса, требовал каких-то особых штанов, которые есть «у других», и курток, в которых щеголяют «другие», и велосипеда последней иностранной модели, и чего-то еще, и еще…

А папа был мягкий, слабовольный человек, он ни в чем не мог отказать ни жене, ни сыну, он любил их, не понимая, что любовь отнюдь не мешает быть твердым, принципиальным и честным.

Сначала в поисках приработка он просто трудился за десятерых: ночами просиживал над балансом, брал на дом работу своих товарищей с других заводов и фабрик, даже вспомнил былое увлечение черчением и занялся копировкой топографических карт. Но деньги таяли с фантастической быстротой: куртки, велосипеды, курорты, рестораны, хрустальные вазы, домотканые гобелены влетали в копеечку. И большую…

Жене хотелось уже и машину, и дачу. Юра с трудом добрался до восьмого класса. Ему надоело учиться: куда приятнее, облачившись в модные тряпки, «красиво» жить…

И вот любящий муж и отец начинает «изобретать». Сначала робко, на ощупь, потом все смелее и смелее. Он усердно изучает повадки матерых хапуг, постигает механику приписок, фиктивных накладных, липовых ведомостей — словом, проходит высшую школу воровства.

Начинается «новая жизнь».

Вечерами он больше не сверяет баланс и не корпит над калькой: это нерентабельно. Теперь он «работает» с размахом.

Не раз и не два просыпается он ночью в предчувствии неизбежного конца, но достаточно приветливого взгляда жены, небрежного «Спасибо, предок!» — милостивой благодарности, которой его удостаивает сын, и он снова обезоружен.

Все продолжает идти по-прежнему. Временный успех кружит ему голову, он становится самоувереннее и жаднее. Он не брезгует ни крупными взятками, ни мелкими подачками, сам «живет» и «дает жить другим».

Как и следовало ожидать, вскоре наступает развязка. Ревизия без особого труда выводит вора на чистую воду. Бухгалтера увозят в тюрьму, где у него есть время поразмыслить над своей судьбой.

Эти «размышления» длятся достаточно долго: несколько лет. Наконец он возвращается к своей семье.

Какой семье?.. Жена давно уже нашла другого «бухгалтера» — половчее и побойчее: ее нравы остались прежними, образ жизни не изменился. А Юра за решеткой: когда «предок» перестал финансировать его праздную жизнь, он решил зарабатывать сам.

Но что он мог, недоучка и белоручка, у которого при слове «труд» появлялась на лице брезгливая ухмылка? Вместе с двумя приятелями он напал в темном переулке на беззащитную женщину. Грабители кутили всю ночь: им досталось по десятке на брата. Утром их задержали…

Бессмысленность и обреченность — вот слова, которые прежде всего приходят на ум, когда я думаю о людях, пытающихся обогатиться за чужой счет. Это в равной мере справедливо и по отношению к «акулам», замахивающимся на миллионы, и по отношению к «плотвичке», промышляющей «по мелочам».

Не так давно в одной из союзных республик вскрыли хищение, редчайшее по размаху. Группа преступников из пяти человек за несколько лет украла у государства более трех миллионов рублей. Воспользовавшись ротозейством и начальства и ревизоров, расхитители подделывали документы, обсчитывали рабочих, прикарманивали излишки продукции — словом, не гнушались ничем. Рассказывать подробно об их похождениях как-то не хочется: скучно и противно.

Я вспомнил об этом деле вот почему. Обладатели миллионов квартировали в плохоньких домишках, носили мятые, залатанные костюмы, питались одним лишь хлебом да огурцами.

Если бы они честно жили на зарплату, им было бы совсем не так трудно переселиться в другое жилье, иметь хорошую одежду, не ограничивать себя в еде. Но вечный страх перед разоблачением повелевал им таиться, разыгрывать нищих, то и дело выклянчивающих рублишко, «чтобы накормить семью».

Когда же преступление было раскрыто и пришли с обыском, из тайников захламленных сараев, из подвалов и огородных грядок извлекли завернутые в целлофановые пакеты пачки сторублевок, множество золотых колец, бриллиантовые серьги, перстни, ожерелья.

Не будем всплескивать руками от изумления и возмущаться. Зададим вопрос сугубо деловой: а зачем, собственно говоря, они воровали?

Ловчить, рискуя каждую минуту своей судьбой; жить в вечном страхе, ожидая провала; лишать себя обыкновенных человеческих радостей в сомнительной надежде отвести подозрения от своих махинаций…

И для чего? Только лишь для того, чтобы запастись «на черный день»?

Условия, существующие в нашем обществе, практически лишают обладателей ворованных сокровищ возможности вкусить от того «пирога», который они приобрели нечестным путем. Едва ли найдется хоть один расхититель, который осмелится публично шиковать при своей скромной зарплате: ведь это значит вызвать подозрение, привлечь внимание. А внимания к своей персоне такие субъекты боятся пуще всего. Они люди скромные: предпочитают держаться в тени…

Единственная «польза», которую эти люди могут извлечь из своего преступного барыша, — обратить его в попойки и кутежи. Съесть его, так сказать, не в переносном, а буквальном смысле. И они кутят подальше от глаз людских — с надрывом, с купеческим размахом или без размаха — за плотно закрытыми дверьми своих квартир. И потом плачут пьяными слезами — жалуются на «проклятую» жизнь…

Но вот случай, не имеющий, казалось бы, ничего общего с теми, о которых только что шла речь.

Четверо семиклассников под предводительством опытного шестнадцатилетнего воришки, на счету которого уже было несколько приключений, проникли в квартиру, когда хозяева справляли новоселье старшего сына. «Операция» была проведена вроде бы ловко: удачно подобрали ключи, вошли и вышли, никого не встретив…

Словом, все хорошо, да лишь одна «неувязка»: взять в квартире было практически нечего. Три рубля наличными — не слишком-то много на четверых. Ковры с собою не унесешь. Мебель тоже. Платья и костюмы? На себя не наденешь. Продать некому.

Словом, прихватили транзистор, будильник и картину в золоченой рамке. Вынесли благополучно. А что делать с добычей — не знали. Домой не понесешь. И на рынок не понесешь. И в скупочный магазин.

Вещи будут искать — значит, надо их спрятать. Подальше и понадежнее. Спрятали. Далеко спрятали (в яму возле сарая). Им казалось, что надежно. Ну а дальше?

Ни разу ворам так и не удалось включить транзистор или услышать звон будильника. И порхающие одалиски в золоченой раме так и покоились под грудой шлака, пока не явилась милиция…

Потом был суд. Трое упорно молчали, разглядывая носки своих ботинок. А четвертый оказался словоохотливым. Когда его спросили, зачем он участвовал в этой бессмысленной «операции», заранее обреченной на провал, зачем так глупо сломал свою жизнь, мальчишка ответил:

— Так это ж очень интересно! Нужна выдумка, смелость, находчивость. Нужно быть сильным и уметь хранить тайну.

Не одного его привела на скамью подсудимых жажда острых ощущений. Не один он обжегся на этой вздорной «романтике», которая обходится столь дорогой ценой.

Ну какая же смелость в том, чтобы ограбить квартиру? Какая сила? Как настоящий трус, испуганно озираясь, вздрагивая от каждого шороха, крадется воришка в чужом доме или в темном саду. С замирающим сердцем ждет: не взвизгнет ли собака, не появится ли ненароком случайный прохожий или сосед. При первом же звуке бежит сломя голову — только бы не попасться никому на глаза.

«Каждый куст кажется вору сыщиком» — есть такая старая русская пословица, точно подметившая «смелость» и «силу» преступника. Смелость — это гордость, она несовместима с унизительным страхом разоблачения, с жизнью пригнувшись. Нет, не смелость толкает человека — будь то взрослый или не взрослый — на преступный шаг, а нечто совсем другое.

Но что же?

Одним словом на такой вопрос не ответишь. Об этом «что же», в сущности, вся книга. Но об одной причине хочется сказать сразу. Только сначала маленькая сценка, моментальный снимок с натуры.

У подъезда большой гостиницы всегда людно. То и дело подъезжают и отъезжают автобусы с туристами. Возле автобусов толпятся ватаги мальчишек. Идет невинный обмен: марки, значки.

Вдруг слышится вкрадчивый, совсем не невинный шепот: «Джинсы есть? А жвачка?» Это паренек лет четырнадцати в куртке с оттопыренными карманами выискивает ходкий товар. Один из туристов, обернувшись, небрежно манит его пальцем. Бородатый чужеземец и юркий мальчишка скрываются в автобусе. Через несколько минут паренек возвращается: карманы его пообмякли, зато под мышкой — сверток.

Эту сценку я сам наблюдал прошлым летом. Я видел, как к мальчишке подошли дружинники и, с минуту поговорив, направились в ближайшее милицейское отделение.

Ну что, кажется, страшного: выменял джинсы на какую-то безделицу. Или купил. Были бы такие же в магазинах, не стал бы приставать к иностранцам. Так сказать: заставила «нужда»…

Джинсы действительно в магазинах бывают далеко не всегда. К сожалению, не всегда… К сожалению — потому, что это оригинальная и очень удобная одежда. Особенно она идет молодым. Хороша в походе, на прогулке. И дома. Многим нравится. Кому-то нет. И то и другое — дело вкуса. Об этом много писали. Критиковали швейную промышленность, которая не наладила выпуск джинсов в достаточном количестве.

Что же делать? Что вообще должен делать человек, если какую-то вещь ему хочется иметь, но иметь ее он не может? Из-за дороговизны. Или из-за того, что ее трудно достать.

Для дикаря не существовало слова «нельзя». Цивилизация без этого слова немыслима. Человек, не научившийся сдерживать свои желания, обуздывать свои порывы, соизмерять потребности с возможностями, — такой человек стоит вне культуры.

Представим себе, во что превратилась бы жизнь, если бы каждый старался получить все, что ему хочется, не считаясь ни с чем, пренебрегая любыми запретами, правилами приличия, достоинством и честью, реальными условиями, в которых он живет. Это было бы не царство справедливости, а царство хаоса.

Человек, не умеющий даже в самом малом подавлять свои желания, соизмеряясь с возможностями, не пожелает отказать себе и в большом. Захочется часы — снимет их с прохожего. Не хватит денег на дачу — «провернет» хитроумную операцию, чтобы вынуть их из государственного кармана.

Ну, в самом деле, разве так уж невмоготу прожить без жевательной резинки? Неужели потребность в ней так велика, что ради этой жалкой жвачки молено забыть стыд и совесть, униженно вертеться вокруг гостей, пресмыкаться в надежде на подарок, а то и прямо пускаться в запрещенные законом спекулятивные махинации?

Для человека с чувством собственного достоинства, умеющего руководить своими желаниями, а не быть их рабом, тут и вопроса-то нет никакого. Для тех же, кому все средства хороши, лишь бы получить желаемое, наверно, смешно, когда возмущаются их поступками. Они даже не понимают, что такое совесть.

Вот какое «объяснение» собственноручно накатал один юный собиратель заграничного барахла, будучи препровожден в милицию (это «объяснение» было опубликовано ленинградской молодежной газетой «Смена», откуда я его и заимствовал): «Я Монахов Сергей пришел зюда („зюда“ — то есть на площадь, где иностранные туристы осматривали памятники старины. — А. В.), что позвали ребяты. Я не брал жувачку. Жувачку брали мои друзья: Бугров Сергей, Юранов Саша, Ямковой вова. Бугров Сергей учеться в 8 классе Юранов Саша учется в 6 г классе Ямковой вова учется в 7 классе. Заводил это дело Бугров Сергей. Написано своей рукой Монахов».

Нетрудно представить себе, каковы они: и «грамотей» Сергей Монахов, и другой Сергей — «заводила» Бугров, и остальные охотники за «жувачкой». Учиться им лень, работать тоже. А что же не лень? Жевать резину? Красоваться в поношенных джинсах? Тренькать на гитаре? Бесцельно слоняться по улицам? Балагурить в парках и скверах?

«Но что тут особенного? — удивился один мальчишка, которому я рассказал про случай с „Сергеями“. — Попросили ребята жвачку. Не украли же! Пожуют и выплюнут — только и всего…»

Повторю еще раз: выклянчивать то, без чего вполне можно обойтись, для человека, у которого не заснула совесть, попросту стыдно. Но тут взывать только к совести мало. Дело в том, что за этим малопочтенным занятием ребят застали не впервые. И чужеземной «резины» было у них куда больше, чем нужно для того, чтобы «пожевать и выплюнуть». А когда есть лишний «дефицитный товар», его хочется «пустить в дело». И наши Сергеи заодно с Сашей и Вовой именно так и поступали. Излишек они сбывали оборотистым ребятам постарше, получая взамен другой ходкий товарец. А с ростом оборота (значит, и прибыли) растет и жажда легкой наживы. А легкая нажива — это всегда нарушение закона. Ну а что следует за нарушением закона, мы уже знаем…

Кстати сказать, неумение управлять своими желаниями может не только сыграть злую шутку с самими нарушителями, но и причинить страдания ни в чем не повинным людям.

Об этом одна очень короткая и очень печальная история.

Валере Игнатенкову четырнадцать лет. Спортсмен. Любитель техники с малолетства. И не мудрено: отец его — инженер, старший брат — студент технического вуза.

Уже год как Валера научился управлять автомобилем. То есть что значит — научился? Он может завести мотор. Выжать сцепление. Включить скорость. Повернуть руль. И даже «поддать» газу.

Машина движется. Все быстрее и быстрее. Ему кажется, что он уже шофер. Всамделишный шофер.

Но это не так. Уметь нажимать на педали, крутить «баранку» — еще не значит быть шофером. Нужно знать досконально мотор. И правила дорожного движения. Уметь принимать мгновенные решения в зависимости от ситуаций, возникающих на дороге. Беречь машину. Пассажиров. Пешеходов.

Словом, многое нужно. Потому что сидеть за рулем — не только удовольствие, но и труд. И огромная ответственность: одно неточное движение может стоить жизни людям.

Валера умел нажимать на педали и крутить «баранку», но он не был шофером. И быть не мог: по нашим законам водить машину вправе лишь тот, кто достиг восемнадцати лет.

Но Валере, уже освоившему азы вождения, кажется, что море ему по колено. Ведь он так лихо садится в кабину, разбирается, к чему какая педаль; руки чешутся: так и хочется с ветерком пронестись по улице на зависть ребятам, которые не умеют.

Увы! Отец не пускает Валеру за руль своего «Москвича». А брат — за руль мотоцикла. Научить — пожалуйста. Ездить — потом. Потом, когда вырастет.

Когда станет взрослее, разумней, уравновешенней. Когда сможет это делать без риска для себя и других. Когда будет иметь право.

А до этого еще так далеко! Почти четыре года. Целая вечность…

Он присматривается к машинам, стоящим на улице. Все они заперты. А некоторые — для пущей надежности — на висячем замке.

У гаража автоколонны машин еще больше. Легковых, грузовых, «рафиков» и фургонов. Возле них копошатся водители. Дверцы открыты. Но что толку, если рядом шофер и ключ от мотора предусмотрительно вынут?

А вот и старенькая «Победа» — шофер куда-то ушел. И ключ торчит — манит и дразнит. Валера борется с собой какие-то считанные секунды.

Машина медленно, словно нехотя, выруливает из гаража. Никто не обращает на нее никакого внимания: здесь то и дело проходят машины в оба конца. Сторож даже не посмотрел, кто за рулем? Был занят делом куда посерьезней: сражался в «козла».

На улице «Победа» обретает скорость. Она мчится вперед с тем самым ветерком, о котором так вожделенно мечтал Валера. От нее шарахаются водители, чертыхаются, жестикулируют: Валерка не видит ничего, кроме руля и дороги, ни о чем не думает, ничего не слышит: вперед, только вперед!

Уже через несколько минут «Победа» с налету врезается в «Запорожец», затормозивший у светофора. У Валеры рассечена бровь. В «Запорожце» двое убиты.

Он не хотел убивать, этот самый Валера. И красть машину не собирался. Покатался бы — и приехал обратно. Сдал бы в целости и сохранности. Он вообще не думал, чем все обернется. Ему бы только пронестись с ветерком. Раз хочется — значит, быть посему. Любой ценой.

А цена оказалась слишком высокой.

Он умел кое-как управлять машиной, но управлять собой не умел никак. И вот суд: закономерный финал.

Всего несколько минут длилось Валеркино «удовольствие». А расплата за «удовольствие» продлится пять лет.

Кто скажет, что приговор этот чрезмерно суров?

Лошадь влетела на площадь, круто развернулась и остановилась возле почты, тяжело дыша. Седока не было видно. Сбежавшиеся люди нашли его в санях, с пулей, пробившей сердце. Убитый наповал, он упал лицом вперед, прижимая к груди ящик с деньгами…

Это произошло несколько лет назад в Ивановской области. Почтальон, развозивший в отдаленные села денежные переводы, подвергся нападению и в завязавшейся перестрелке был убит. Преступнику не удалось захватить деньги: лошадь понесла, увозя труп и денежный ящик.

Срочно вызванные по телефону сотрудники уголовного розыска уже через несколько минут произвели осмотр.

В револьвере, принадлежавшем почтальону, не хватало нескольких патронов: значит, почтальон отстреливался. Удалось ли ему попасть в преступника? Сколько человек участвовало в нападении? В каком направлении они скрылись?

Все эти вопросы требовали немедленных ответов, чтобы следствие с самого начала не пошло по ложному пути.

Место, где было совершено преступление, вскоре нашли, но раздобыть какую-либо улику никак не удавалось. И вдруг один из работников, производивших осмотр, обратил внимание на небольшое красное пятнышко. Его нашли в нескольких десятках метров от места нападения — это был кровавый плевок. В плевке оказалось несколько осколков зуба.

Совпадение изломов позволило установить, что осколки, когда они сложены, имеют форму коронки мужского левого коренного зуба нижней челюсти — стоматологи называют его моляром. По зеленоватой окраске части стенок специалисты установили, что зуб этот пломбировался, причем поставлена была металлическая пломба.

Однако болезнь зуба находилась еще на той стадии, когда для раздробления его на мелкие осколки требуется действие значительной силы. Отсюда был сделан вывод, что зуб, по-видимому, раздроблен пулей. А это значило, что человек, потерявший зуб, ранен в левую щеку. Нестертость зубных бугров и след зубного камня позволяли утверждать, что «владельцу» зуба не исполнилось еще сорока лет.

Были немедленно приняты меры к тому, чтобы в ближайших районах задержать всех мужчин, не достигших сорока лет и имеющих ранение левой щеки. Вскоре в неприметной закусочной близ вокзала был задержан двадцатисемилетний Шепелкин. Он утверждал, что коренные зубы потерял несколько лет назад, а рана на щеке образовалась от падения на доску с гвоздем. Следователь запросил все зубоврачебные кабинеты тех областей, где бывал Шепелкин, не лечил ли тот свои зубы. Одна из поликлиник сообщила, что восемь месяцев назад в левый нижний второй моляр Шепелкина была положена металлическая пломба. Судебный медик, в свою очередь, установил, что ранение Шепелкина в щеку является огнестрельным.

Когда Шепелкина ознакомили с материалами, которыми располагало следствие, он подробно рассказал о своем преступлении. От момента, когда в руки следствия попало «всего» несколько мельчайших кусочков зуба, до окончания расследования этого тяжкого преступления прошло лишь несколько дней.

Каждый, кто решается совершить преступление, надеется, что не будет разоблачен. Конечно, если бы он знал — не только знал, но и был уверен, — что сохранить преступление в тайне не удастся, что оно неминуемо будет раскрыто, что наказание неизбежно, вряд ли бы он пошел на преступление.

Беда в том, что преступник либо вовсе не задумывается над этим, легкомысленно не предвидит печальных последствий, либо самоуверенно надеется «перехитрить» и милицию, и следствие, проявить какую-то особую изворотливость и смекалку. Расчет его предельно наивен: то, что не удалось другим, удастся ему. Пусть другие попались! Но почему? Потому что были недостаточно предусмотрительны, не слишком умелы, трусливы, глупы. А он умнее, умелее, он все предусмотрел, он ловко запутает следы, не оставит улик…

Напрасные надежды! Никогда еще не было (и никогда не будет!), чтобы вообще не осталось никаких следов. Ведь преступление совершают живые люди, а не какие-то бестелесные призраки-невидимки. Живые люди ходят, прикасаются руками к различным предметам, одеваются, едят, пьют, курят, общаются с окружающими. Никакая предусмотрительность не может избавить от неизбежной необходимости оставить после себя хоть какой-то, пусть мельчайший, след. Важно лишь уметь заметить эти «незаметные» следы и «прочитать» их.

Известны тысячи случаев, когда распутываются такие сложные хитросплетения, что поначалу хочется опустить руки, когда картина преступления — загадочная и непонятная — восстанавливается почти «из ничего».

Чем достигается это?

Шерлок Холмс втолковывал однажды своему неизменному спутнику доктору Ватсону:

— Вы смотрите, но вы не наблюдаете, а это большая разница. Например, вы часто видели ступеньки, ведущие из прихожей в эту комнату?

— Часто.

— Как часто?

— Ну, несколько сот раз.

— Отлично. Сколько же там ступенек?

— Сколько? Не обратил внимания.

— Вот-вот, не обратил внимания. А между тем вы видели! В этом вся суть. Ну а я знаю, что семнадцать, потому что я и видел, и наблюдал.

Наблюдательность, столь необходимая каждому человеку, — это качество, без которого следователя вообще нет. Если он смотрит, но не видит; видит, но не наблюдает; наблюдает, но не анализирует, ему лучше как можно скорее менять профессию, потому что сколько-нибудь опытные преступники по его милости будут гулять на свободе, а ни в чем не повинные люди могут оказаться за решеткой или под подозрением.

Искусство следователя состоит в том, чтобы уметь обратить внимание на любую мелочь и сделать ее реальным средством розыска и уличения преступника. Штука эта хитрая: ведь если не представлять себе, что может сказать какой-нибудь опавший с дерева лист или щепотка пыли на подоконнике, то на такие «пустяки» попросту не обратишь внимания.

Был такой случай. В глухом переулке несколько человек ограбили одинокого прохожего. В руках у потерпевшего осталась шапка одного из грабителей. На ее подкладке нашли два волоска. Специалисты установили, что волосы принадлежат сильному мужчине средних лет, имеющему склонность к тучности, что он начал лысеть, что в шевелюре его появилась проседь и что, наконец, недавно он коротко постригся. По этим приметам отыскали и уличили одного преступника, а вслед за тем и остальных.

Боюсь, что кое у кого сложится мнение, будто достаточно найти волос или каплю крови, чтобы не только заподозрить человека в совершении преступления, но и осудить его.

Ни в коем случае! Ведь возможны всякие случайности, совпадения, ошибки. Нет, эти важные «мелочи» только дают нить в руки следователя, помогают ему ориентироваться и выбрать правильный путь в поисках преступника, наконец, служат одной из улик — очень важной, но всего лишь одной в ряду остальных, которые нужно еще найти и обосновать.

…На месте ограбления были найдены мелкие кусочки стекла. Исследование установило, что это раздробленные очки. Специалист по глазным болезням разъяснил, что тот, кто носит эти очки, не сможет без них обойтись. Потерпевший очки не носил — значит, не исключено, что они принадлежали грабителю. Было установлено наблюдение за всеми оптическими магазинами и ремонтными мастерскими. На следующий день в одной из аптек задержали мужчину, заказывающего очки с такими же стеклами.

Но это, конечно, еще не было решающей уликой. Мало ли кто носит одинаковые очки! Мало ли кому пришлось их заказывать именно в этот день!

Задержанному осторожно почистили ногти. Крохотные комочки грязи положили под микроскоп. И нашли вторую серьезную улику. Дело в том, что грабитель вцепился в шерстяной свитер, который был на потерпевшем, и, безуспешно пытаясь снять его, порвал в двух местах. И вот в грязи из-под ногтей задержанного оказались мельчайшие шерстяные волокна, которые по своему строению, качеству и цвету полностью совпадали с шерстью свитера жертвы. Объяснить причину столь странного совпадения задержанный отказался. Да и как он мог объяснить?.. А вскоре обнаружились и другие улики.

Трудно найти нечто вещественное, материальное, что не могло бы навести на преступный след, не помочь розыску и изобличению преступника.

Однажды при осмотре ограбленной квартиры следователь сумел найти всего-навсего спичку. Одну-единственную спичку. Это все, что великодушно подарил ему преступник. Не так уж много, конечно. Но и немало.

Спичка могла рассказать о том, кто держал ее в руках. Впрочем, сначала надо было узнать, действительно ли нашлась улика. А может, это спичка хозяев дома?

Из всех спичечных коробков, которые оказались в квартире, взяли по нескольку спичек и сравнили их с той, что привлекла внимание следователя. Структура дерева и химический состав головок оказались различными. Эту спичку занес в дом чужой.

Но в квартиру уже давно никто не заглядывал — хозяева отбыли в длительную командировку. Перед отъездом квартира была тщательно прибрана. Как же тогда появилась на полу грязная спичка?

Прежде чем попасть на пол, она явно побывала в зубах. Головка ее не была сожжена, зато другой конец был сильно обкусан.

Но если преступник, находясь в чужой квартире, ковыряет спичкой в зубах, видно, это его устойчивая привычка. Кто же станет иначе заниматься зубами в столь ответственный, в столь решительный час?..

Этот маленький штришок — ковырянье спичкой в зубах — сразу привлек внимание к одному бывалому «домушнику», уже не раз промышлявшему в здешних краях и недавно вернувшемуся из заключения. Милиция приглядывалась к нему, но за ним не числилось новых грехов. Подумывали даже, что он исправился.

Нагрянули с обыском. На столе валялась обслюнявленная и обглоданная спичка. Взяли эту спичку. Взяли весь коробок, что был в его кармане. Совпала порода дерева. Совпал химический состав серных головок. Совпала оригинальная манера обкусывать от спички миниатюрные щепочки, как бы превращать ее в крохотную метелку. И главное: оказались одинаковыми слюна задержанного и слюна на спичке, обнаруженной в ограбленной квартире.

Потом еще в саду и в подвале нашли кое-что из чужих вещей. А что было потом, пожалуй, и так ясно…

Архивы криминалистических лабораторий хранят память о многих преступлениях, раскрытых с помощью самых непредвиденных находок.

По составу ушной серы уличили фальшивомонетчика: там нашли частицы типографской краски и литографского камня — преступник имел дурную привычку почесывать ухо, с которой не мог расстаться ни в какой обстановке.

Надкусанное яблоко привело в тюрьму мошенницу: ее уличила не только губная помада, но и хорошо сохранившийся след зубов. По форме дуги, по прикусу, по размеру промежутков между зубами, по детали их жевательной поверхности, по конфигурации клыков и резцов мошенница была опознана безошибочно.

Пыль, выбитая из мешка, найденного на месте пожарища в маленьком городке, уличила поджигателя: состав этой пыли подсказал профессию владельца, на квартире которого была обнаружена такая же пыль. И опять же — она была важной, но не единственной уликой. Эта находка будила мысль, направляла на правильный путь, вселяла веру в успех, помогала поискам других доказательств. Возражая, преступник путался все больше и больше, непроизвольно сам давая в руки следствия новые факты, новые аргументы. Так раскрывалась истина.

И опять скажу: чтобы «мелочь» заговорила, надо понять, что она обладает голосом. И более того, понять, какую именно речь она в силах произнести. Без этого, окажись на месте преступления даже десятки красноречивых улик, можно пройти мимо них без всякого внимания. И ничего не услышать.

Какая, скажем, связь между вкусным домашним печеньем и крупным хищением в промтоварном магазине? Ведь мука не обязательно покупается на ворованные деньги!

Следователя, занимавшегося этим делом, заинтересовал самодельный ключ, которым преступник открыл замок магазина. Интуиция опытного юриста подсказала ему, что в инсценировке кражи мог быть заинтересован директор магазина, у которого ревизия обнаружила недостачу товаров на большую сумму. Ему было нетрудно и подделать ключ — ведь подлинный всегда был в его распоряжении. А поддельный, нарочито «забытый» в замке, был изготовлен на славу: прекрасная копия, точь-в-точь…

В доме директора, куда следователь пришел с обыском, ничего не нашлось. Разве что печенье — сладкие, душистые сердечки, над которыми хлопотала в кухне гостеприимная бабушка. Легко догадаться, как приятно удивилась она, когда грозный гость стал запросто беседовать с ней о кулинарии: его заинтересовал оригинальный вид печенья. Ничего не ведавшая о махинациях своего зятя бабушка похвасталась металлической формочкой, которой она вырезает из теста «сердца». И пожаловалась, что другая такая же недавно пропала. А следователь все это записал в протокол. И даже захватил формочку с собой.

Ключ и формочку отправили на экспертизу. Все совпало: и ширина, и толщина, и удельный вес, и линия изгиба, и состав углерода и марганца. И, наконец, вот это: на спайке формочки и такой же спайке на ключе нашли одинаковые по своей структуре микрочастицы пшеничного теста…

След от подошвы, от укуса, от ногтя — самая малая малость скажет о многом. Скажет тому, кто умеет этот след «прочитать».

Вот при осмотре ограбленного магазина находят следы сапог. Еще прежде чем в них обнаружат кусочки грязи, смешанной с известью (важная деталь!), глаз следователя поражает яркая подробность, говорящая о своеобразной походке грабителя: оба следа (от правой и левой ноги) идут не с развернутыми в сторону носками, а параллельно друг другу. Это типичная примета «профессиональной» походки строительного рабочего, образовавшаяся от необходимости все время ходить по узким досочкам лесов.

Впрочем, так ходят, конечно, не только строители, но и, скажем, эквилибристы на проволоке. Однако вероятность того, что в магазин забрался цирковой артист, невелика, зато кое-кто из штукатуров, вот уже месяц ремонтирующий соседний дом, мог бы присмотреться за это время и к магазинным запорам, и к местному сторожу, любящему всхрапнуть на посту. Да и известь в следах подтверждает этот довод.

Теперь уж быстро найдут грабителя — ведь круг подозреваемых сузился, следователь знает, в каком направлении искать. След выдаст преступника — ему не удастся отпереться.

К каким только ухищрениям не прибегает преступник, пытаясь скрыться от правосудия, избежать расплаты за содеянное. И внешность меняет, и одежду, и голос свой пытается «переделать»… И все напрасно: любое ухищрение способна раскрыть современная наука.

А еще чаще преступник уповает не на грим, а на географию: страна велика, неужто не найдется местечка, где можно было бы спрятаться, отсидеться?

Многие пробовали. Но не получилось.

Сотни нитей связывают человека-с миром. Убегая, он рвет их. Но хотя бы одна остается.

…Скрылся опасный преступник — крупный расхититель. И, конечно, постарался очень тщательно замести следы. Лишь одна деталь привлекла внимание следователя, произведшего обыск в поспешно покинутой преступником квартире: книга по лесоведению, небрежно брошенная на столе.

Книга как книга, но зачем она здесь? Ведь беглец не лесовод, а торговый работник, никогда не имевший никакого касательства к лесному хозяйству. Зачем он читал эту скучную, специальную книгу?

На книге был штамп городской библиотеки. В читательском формуляре преступника оказалось еще много таких книг. Вряд ли случайно воспылал он любовью к науке.

Следователь узнал, что многие из книг, которые добросовестно штудировал этот странный читатель, вообще никому больше не выдавались. Тем интереснее стали пометки на полях: ясно, что их мог сделать только наш «герой».

Над пометками стоило призадуматься: они все были там, где шла речь об иркутской лесостепи.

Склонившись над книгой в городской библиотеке, криминалист мысленно последовал за беглецом. Иркутские юристы проверили догадку своего коллеги: в одном из лесохозяйств они нашли преступника с фальшивым дипломом. Он сменил фамилию и даже «подправил» свою внешность. И никак не мог понять, как же его все-таки разыскали.

На службу правосудию поставлены физика и химия, биология и медицина — множество самых разных наук со всеми их новейшими достижениями. Неужто может совладать с этой научной «армадой» даже самый хитроумный и изворотливый преступник?!

…Опытного механика временно откомандировали на работу в один из сибирских совхозов. Обычно в таких случаях заработную плату выдают по месту временной работы. И когда механик после нескольких месяцев отсутствия появился снова на своей автобазе, ему не собирались выписывать деньги, уже сполна полученные в совхозе.

Возмущенный механик подал жалобу. Он предъявил справку, где черным по белому было написано: «За период пребывания в командировке заработную плату не получал».

Раз такое дело, выплатили ему деньги. Сибирь далеко, а справка близко, и в ней написано: «не получал».

Послали запрос. «Как так не получал?» — возмутились в совхозе и написали, что ему заплачено все полностью и в надлежащий срок.

Теперь уже злополучная справка стала не просто справкой, а вещественным доказательством по уголовному делу, и в этом новом своем качестве попала на стол эксперта.

Под микроскопом стало заметно, что слово «не» и первые буквы слова «получал» написаны не один раз, а дважды. Чья-то рука старательно обводила их чернилами, которые не очень-то походили на те, «первые», чернила: и оттенок другой, и насыщенность другая. Это было особенно заметно в сравнении с последними буквами слова «получал», которые злоумышленник обвести второй раз поленился (кстати, если бы и обвел, ему это тоже не помогло бы).

Для полной убедительности эксперты сфотографировали справку с помощью специального светофильтра. Увеличенный во много раз снимок и был, по существу, приговором преступнику: буквы «…чал» еле заметны в сравнении с другими буквами слова, а частица «не» приписана дополнительно — это видно, на снимке так отчетливо, что спорить не было смысла. Он, кажется, и не спорил, наивный механик, не знавший азы современной науки. Если б знал, неужели сделал бы этот бессмысленный шаг, неминуемо ведущий к скамье подсудимых?

Мы сидели за столом и ломали головы. Мы — это мой временный начальник Гриша Коротун и я. Нам только что дали ответственное задание и срок для его исполнения — пять дней. Времени было в обрез, но это нас не смущало, потому что мы твердо решили хоть все пять суток не спать, а задание выполнить.

В срок мы его не выполнили, но я, пожалуй, слишком забегаю вперед. Лучше рассказывать по порядку.

Я проходил тогда свою студенческую практику. Нас, студентов четвертого курса юридического факультета, сделали на время помощниками следователей, чтобы выяснить, пошла ли нам теория впрок.

Следователь, к которому меня прикрепили, уехал в командировку, и тогда, чтобы не терять времени даром, меня поставили под начало Гриши Коротуна. Гриша и сам был практикантом, только рангом повыше: он уже окончил юридическую школу.

Он рвался в бой и требовал самых сложных и опасных поручений. Ни сложных, ни опасных в тот момент не было, и Грише приходилось довольствоваться делами весьма тоскливыми. На этот раз его еще и «унизили», дав в помощники меня, словно он сам, без помощи какого-то студента, не мог справиться с делом, ясным ему как дважды два.

— Послушай, — сказал он, едва мы познакомились. — У меня сейчас всего одно завалящее дельце, в котором и мне-то нечего делать. Так что я даже не знаю, чем тебя занять. Вообще, можешь ходить в кино и делать что хочешь, я тебя не держу. Но если уж ты такой сознательный, в чем я, конечно, очень сомневаюсь, потому что сам был студентом, будешь получать задания по мере надобности. Или нет, садись лучше сразу за стол, бери карандаш и бумагу, я тебе продиктую свой план расследования и потом послушаю, что ты мне на этот счет скажешь интересного…

Что сказать интересного про неинтересное дело? Предвкушая месяцы практики, я мечтал о загадочных и запутанных преступлениях, о поединках с коварным врагом, о головоломках, которым позавидовал бы сам Шерлок Холмс. Вместо этого мне подсунули какую-то ерундовую кражу телефонных трубок.

Я выразил Грише свое сочувствие. Его обида была мне понятна.

Но Гриша, как видно, был не из тех, кто любит, чтобы с ним соглашались. Забыв все, о чем говорил еще несколько минут назад, он с жаром стал уверять меня, что дела важнее и интересней, чем это, трудно даже придумать.

— Семнадцать трубок!.. — кричал он, бегая по комнате и натыкаясь на стулья. — Ты представляешь себе, что это такое — украсть семнадцать телефонных трубок?!. Подсчитай, какой ущерб для государства. Это раз. Сколько людей лишено возможности говорить по телефону? Ведь трубки-то срезаны у автоматов, а каждым автоматом знаешь сколько народу пользуется!.. Если даже в час по десять человек, подсчитай, сколько получается. Это два. Дальше: чуть ли не каждый день срезается по трубке. Если мы будем сидеть сложа руки, город останется без автоматов. Это три. Тебе мало?

Я слушал Гришу, но думал вовсе не о трубках, а о том, что, если я буду Грише всегда возражать, наше дело действительно станет интереснее самых интересных и мы закончим его точно в назначенный срок. Во всяком случае, не пожалеем, что оно нам досталось.

— Ладно, — сказал Гриша, — хватит болтать. Давай работать.

Мы сели за стол и стали ломать головы.

В деле было всего несколько листиков — милицейские рапорты и письма управления телефонной сети с просьбой «найти виновных и предотвратить новые преступления». И найти и предотвратить должны были мы с Гришей. А мы не знали, с чего начать.

Гриша притащил огромную карту города — он решил узнать точно район, в котором орудует преступник, и ограничить тем самым место поисков.

Но выяснилось, что ограничивать нечего. Нанесенные мною на карту крестики, которыми мы обозначали места кражи, оказались разбросанными по разным районам, отделенным друг от друга многими километрами. Наверно, преступник предвидел Гришин замысел и поэтому каждый раз отправлялся на промысел в новое место. А может, это была целая шайка, имевшая повсюду своих агентов, — Гриша высказал и такое предположение.

— Не мелковато ли для шайки? — спросил я, чтобы позлить Гришу. — Подумаешь, семнадцать телефонных трубок…

— Как это «подумаешь»!.. — взорвался Гриша. — Я тебе уже объяснил, что это такое — семнадцать трубок. И потом — может, они нас на них просто испытывают. Не разоблачим — перейдут к другим кражам, покрупнее.

Так мы спорили три дня подряд, а дело меж тем не двигалось с места. Мы колдовали над картой, язвили друг над другом, придумывали версию за версией, так что их хватило бы на две дюжины детективных рассказов. А преступник, решив, как видно, над нами посмеяться, срезал очередную трубку у нас под носом — метрах в трехстах от того дома, в котором мы с Гришей обсуждали наш план.

Терпение у нас лопнуло: мы двинулись в путь. С нами пошли еще два милиционера.

Будка телефона-автомата на углу двух переулков сверкала свежей краской шоколадного цвета. На нее было любо-дорого смотреть. Мы посмотрели… А потом, прихватив дверь снизу за выступающий над порогом край (чтобы не загубить следы), Гриша осторожно отворил ее.

— Как ты думаешь, — спросил он, — когда человек, желающий позвонить, откроет дверь и увидит аппарат без трубки, станет ли он заходить в кабину?

— Думаю, нет, — сказал я. — А что?

— А то, что если после кражи сюда никто не заходил, то в кабине могут оказаться кое-какие интересующие нас следы. Ты ведь помнишь, что в нашем деле нет мелочей. Любой пустячок может пригодиться. Так что давай смотреть в оба.

У Гриши был с собой специальный следственный чемодан — целая переносная лаборатория. Среди прочего богатства там есть и фотоаппарат — мы им сфотографировали пол кабины.

Я думаю, не так уж трудно догадаться, зачем нужно было снимать этот малосимпатичный пейзаж. Хотя пол был изрядно заслежен, хотя рваные очертания одного ботинка перечеркивали контуры другого, все же на сильно увеличенном фотоснимке мы смогли потом разобрать довольно отчетливо некоторые самые свежие следы. Пока они нам еще ничего не говорили, но в свое время могли что-нибудь и сказать.

Трофеи наши были небогаты: кроме снимка заслеженного пола, мы уносили с собой лишь тонюсенький волосок, который прилип к проволочке, торчащей из оборванного шнура. Этого немого свидетеля Гриша разыскал с помощью сильной лупы и двух фонарей. Что это за волос и имеет ли он хоть какое-нибудь отношение к нашему делу — этого, конечно, никто знать не мог. Но поскольку при розыске преступников мелочей действительно не бывает, мы бережно, с величайшей осторожностью запаковали этот волосок в надежде, что и он обретет голос.

Потом мы перекусили острыми щипчиками жалкий остаток шнура, чтобы отправить его в криминалистическую лабораторию, и вернулись на «базу». Отослав на экспертизу шнур и волос, а фотопленку — в проявку, мы тотчас отправились навестить другие будки. Хотя время наверняка уничтожило немалую часть следов, кое-что мы еще надеялись застать.

Словом, через два дня, когда уже истекали последние часы установленного для нас срока, мы еще были страшно далеки от цели. И все-таки…

И все-таки у нас в руках было целое богатство, и мы предвкушали сладость победы.

Во-первых, эксперты сообщили нам, что все трубки срезаны ножом одного типа, скорее всего перочинным. На некоторых шнурах нож оставил ясно видимые зазубрины.

Во-вторых, на восемнадцати фотоснимках, запечатлевших пол в телефонных кабинах, обнаружились три одинаковых следа. Это были следы небольшого мальчишеского ботинка с правой ноги. Ботинок имел характерные детали: стершийся каблук, набойка на носке и криво забитый (очевидно, при починке) гвоздь в подошве.

В-третьих, из десятков отпечатков пальцев — отпечатков, которые мы «сняли» с поверхности автоматов, с дверных ручек и стенок кабин, — нашлись два одинаковых. А мы точно знали, что одинаковые отпечатки пальцев могут быть оставлены только одним и тем же человеком: людей с одинаковыми пальцевыми узорами не существует, это доказано наукой совершенно точно.

И наконец, в-четвертых, волос оказался тонкой шерстяной нитью, употребляемой для изготовления варежек. Очевидно, варежка зацепилась за проволочку и лишилась одной ниточки. Такую же ниточку мы нашли в другой будке — она там примерзла к стеклу. Экспертиза подтвердила, что эти ниточки абсолютно одинаковы по химическому составу, по окраске, по структуре, по толщине. Практически это означало, что они от одной варежки. Скорее всего от одной…

— Давай рассуждать, — сказал Гриша, вооружившись карандашом и чистым листом бумаги. — Каждый из этих фактов в отдельности еще ни о чем не говорит. За этот волос сколько ни тяни, ничего не вытянешь. А если все связать вместе, получится довольно крепкая веревочка. Глядишь — и вытянем.

И вот уже на бумаге появляются какие-то стрелочки, крестики, кружочки — это Гриша сортирует наше богатство по каким-то ему одному ведомым «полочкам». И выясняются интересные вещи.

Если считать, что все собранное нами имеет связь друг с другом и, значит, с преступлением — а это скорее всего именно так, — то следует прийти к выводу, что в преступлении замешан какой-то подросток, паренек лет четырнадцати-пятнадцати. Об этом говорили не только следы ботинок, но и следы варежек (взрослые в городе обычно носят перчатки), и отпечатки пальцев (по ширине отпечатков специалисты предположили, что это пальцы подростка), и в какой-то мере даже след перочинного ножа, которым вряд ли стал бы пользоваться взрослый.

Все это, конечно, были пока только предположения, однако такие, которые нельзя было не проверить.

Против обыкновения я не стал дразнить Гришу, убеждая его в том, что совпадения следов могли быть случайными, что связь между всеми этими Гришиными кружочками и крестиками не слишком очевидна. Я понимал, что возможность случайного совпадения так ничтожна, что ее даже не следует принимать в расчет. И что связь, хоть и не очевидная, все же есть, во всяком случае, не учитывать ее нельзя, ибо сила настоящего следопыта как раз в том и состоит, что он умеет «читать» следы, складывая из их разбросанных буковок одному ему понятные слова.

Но оставалась одна загадка: зачем какому-то пареньку могли понадобиться телефонные трубки? Какой чудак станет подвергать себя опасности, мучиться (резать провод перочинным ножом не очень-то легкое дело!), носиться из одного района в другой просто для того, чтобы «развлечься», не преследуя при этом никакой цели?

Звоним телефонистам, спрашиваем: можно ли где-нибудь продать эти самые трубки?

Нет, отвечают, ни один магазин телефонные трубки не покупает.

Звоним на рынки: может, помнит кто-нибудь случаи продажи этого редкого товара.

Что вы, отвечают, кто же их будет покупать: кому ставят телефон, дают аппарат. Испортится трубка — сменят. Зачем человек пойдет на рынок искать трубки? Абсурд.

Опять тревожим телефонистов: а не может ли промышлять на этой ниве какой-нибудь нечестный монтер?

Нет, говорят, ничего с этими трубками нельзя сделать, потому что трубки от автоматов не подходят к другим аппаратам. Если их как-то и приладить, они выдадут себя своим видом.

Что ж, нас убедили в том, что никто не станет воровать телефонные трубки для того, чтобы использовать их опять как телефонные трубки. Но чему же они могут служить еще?

Едем к ученым, в институт связи. Рассказываем. Ждем помощи.

Ученые совещаются, размышляют. И оказывается, что эти злополучные трубки состоят из множества деталей, каждая из которых имеет десятки назначений. Правда, в быту эти детали не используются, но мало ли для чего и мало ли кому они могут «приглянуться»…

— Ну а мальчишкам зачем могут понадобиться эти трубки? — спрашивает понурый Гриша, чувствуя, что разгадка, казавшаяся столь близкой, далека так же, как и раньше.

Ученые разводят руками.

Что делать?

Есть станция юных техников. И уж там-то, наверное, знают то, что нас интересует. Не могут не знать.

Мы угадали — знают. Даже показывают: ведут нас в радиокабинет, и там мы видим несколько обшарпанных телефонных трубок от аппаратов старых моделей. Это, говорят, нам отдали трубки, списанные в утиль. Совершенно, значит, непригодные. А для нас сгодятся: динамики-то еще действуют, вот мы их и приладим в радиоприемники. Ежели эти динамики покупать, обходятся дорого, да и не всегда достанешь. А для ребячьих самоделок и эти хороши. Да вам, собственно, спрашивают, почему это интересно? Может, что-нибудь случилось?..

Нет, говорим, ничего не случилось (тайна следствия, что поделаешь?..). Просто так интересуемся. Из любопытства. В порядке самообразования, что ли…

И уходим.

Теперь у нас начинается странная жизнь. С утра до вечера мы пропадаем в школах. Их чуть ли не шестьсот. А нас — только двое. Но что же делать? Искать-то надо…

Проходит день за днем, а наши поиски все продолжаются. Вот уже в составленном нами списке не остается ни одной школы, а «кандидат» в злоумышленники даже и не маячит.

— Ничего не выходит, — говорю я, чтобы подразнить Гришу. — И не выйдет. Давай честно признаемся, что экзамен на Шерлоков Холмсов мы не сдали.

Гришу мои слова разозлили. И это был хороший признак: когда он злился, ему в голову приходили интересные мысли.

Гриша объявил один день на размышления. Я было собрался использовать его для лыжной прогулки, но события неожиданно изменили наши планы: ночью преступник записал в свой актив очередную трубку.

По правде говоря, сообщение постового милиционера не повергло нас в уныние. Наоборот — вселило надежду. Мы тотчас помчались к месту преступления за новыми, свежими следами.

На этот раз наш невидимый противник, действуя своим ножом, как видно, сильно порезался: на полу кабины, на стенке и на обрывке шнура мы нашли довольно много пятен крови. Мы выпилили окровавленный кусочек пола и отправили его на экспертизу. Вскоре нам сообщили, что переданная на исследование кровь относится ко второй группе. Появилась, как говорят юристы, еще одна улика. А преступника все не было.

После школ мы принялись за ремесленные училища. И вот в одном из училищ мне похвастались прекрасным радиолюбителем. Таких любителей я уже перевидал десятки, и поэтому без особого энтузиазма попросил меня с ним познакомить. О цели этого знакомства никто, конечно, не знал: я был «товарищем из газеты»…

В директорский кабинет вошел невысокий белобрысый паренек в расстегнутом кителе. Вошел не то чтобы испуганно, но застенчиво. С удивлением посмотрел на меня, поморщил лоб, шмыгнул носом и зачем-то стал застегивать китель. Тут я и увидел, что на левой руке паренька сильный порез, густо залитый йодом.

Надо было вызвать Гришу.

— Будем про тебя писать, — многозначительно сказал я пареньку, радуясь, что не лгу. Ведь нам действительно предстояло писать о нем. Протокол… — Завтра я приду с фотографом, а ты пока скажи, как тебя зовут, где живешь, давно ли увлекаешься радио?..

Конечно, было бы лучше сразу задержать паренька, произвести обыск — это значительно упростило бы нашу работу. Но ведь никакой уверенности в том, что найден именно тот, кого мы искали, не было. Было только подозрение. Как же могли мы обидеть человека тяжким обвинением, не разобравшись, не убедившись в своей правоте?

Я отпустил его, а к вечеру уже не сомневался в том, что наши поиски увенчались успехом.

Поликлиника, в которой Василий Маслов (так звали паренька) несколько месяцев назад проходил медицинский осмотр, сообщила, что в лечебной карте зарегистрирована его группа крови: вторая.

В учебном журнале был отмечен отказ Маслова от занятий в физкультурном зале на турнике из-за пореза руки — это случилось как раз на следующий день после кражи последней телефонной трубки.

У преподавателя литературы оказалась тетрадь Маслова. Она не отличалась особой опрятностью. Учителя это огорчало. Нас нисколько, потому что на одном из листов был ясно виден след засаленного пальца. Его узор полностью совпал с теми двумя, которые мы нашли в кабинах.

Утром Маслова задержали. Он ни в чем не сознавался. Он кричал и плакал. Он требовал обыска. Он так настойчиво его требовал, что делать его не было смысла: трубки он явно прятал не дома. И действительно, обыск ничего не дал.

Ничего, если не считать таких вот пустяков: ботинка, след которого полностью, во всех деталях, повторил след из кабин, варежки, связанной из таких же шерстяных «волосков», что уже побывали по нашей просьбе в химической лаборатории; ножичка с зазубринами, где под сильным микроскопом нашли частицы того металла, из которого сделан перерезанный телефонный провод, и, наконец, радиоприемника, динамик которого, по заключению экспертов, был сделан из телефонной трубки.

Круг замкнулся. Впереди был суд.

Суд? Не слишком ли строго? Я спросил об этом Гришу, думая о белобрысом пареньке, доставившем нам столько хлопот, а государству — ущерб, и немалый. Но ведь еще мальчишка, жалко. И к тому же страстный радиолюбитель. Из-за того и крал…

— А мне, думаешь, не жалко? — закричал Гриша. — Но разве я виноват, что он преступник? Или, может, ты виноват? Или еще кто-нибудь? Никому не нужны добрые дела, если путь к ним лежит через преступление. Для преступления нет никаких оправданий. А жалость, мой милый, плохое лекарство. Жалостью никого не вылечивали. И если бы мы с тобой этого парня не нашли вчера, он сегодня срезал бы очередную трубку: ему это, видно, понравилось. Но мы его нашли и не найти не могли, потому что нет преступления, которое после себя не оставляет никаких следов. Какие-нибудь остаются всегда. Ах, до чего же мне бы хотелось, чтобы это знали такие, как Маслов!..

Он замолчал. Молчал и я: первый раз в жизни я ощутил радость законченной работы, исполненного долга. Но мысли мои все время возвращались к тому пареньку, которого ждала расплата. И Гриша, видимо, думал о том же.

— Как способному радиолюбителю, — заговорил он снова, — я жму ему руку. Как преступника, совершившего преступление, я не колеблясь отдам его под суд. Потому что таков закон.

Подумал и решительно повторил:

— Да, таков закон.

Я знавал одного бездельника, который ушел из школы, поскольку ему надоело выслушивать упреки за двойки: так он объяснял потом свой уход.

На работу он, конечно, тоже не устроился — понимал, что и там не обойтись без упреков: недаром его любимой поговоркой была идиотская «шутка» тунеядцев — о том, что-де работа дураков любит. Наш герой к дуракам себя, разумеется, не причислял.

В его жизни мало что изменилось. Он ел то же самое, что раньше, одевался так же, как раньше, развлекался так же, как раньше. И при всем том не знал никаких хлопот.

Нельзя сказать, чтобы он стал преступником: он не грабил, не мошенничал, даже не стоял на бойком углу с протянутой рукой. Он добывал деньги для своей «сладкой жизни», казалось бы, честным путем: у папы и мамы. Им казалось, что сынок их бедненький, слабенький, нервный. Зачем раздражать его, зачем от него что-то требовать? Как бы он не рассердился, не заболел!..

Проходит год, другой, сынку уже перевалило за восемнадцать, а он все никак не может определиться. Да и зачем определяться? Живет на всем готовом, в деньгах отказа нет.

Вызывают усатого «мальчика» в милицию, интересуются, сколько еще собирается сидеть на родительской шее. Ему бы хоть покраснеть… А он только бубнит:

— Вам-то какое дело?! Как хочу, так и живу. Не преступник, кажется…

…Мы познакомились с ним в суде. Как было сказано в судебной повестке, рассматривалось «дело о паразитическом образе жизни гражданина Кривенко М. А.». Гражданином Кривенко М. А. как раз и оказался наш незадачливый герой. На какой-то момент мне даже стало его жалко: он никак не мог понять, чего от него хотят.

Ему говорили:

— Есть закон, по которому все обязаны трудиться.

А он отвечал:

— Ну и что?..

Ему говорили:

— Вас предупреждали трижды о том, что вы должны устроиться на работу и жить на свои трудовые деньги.

А он отвечал:

— Ну и что?..

Ему говорили:

— Вы здоровый молодой человек — и бездельничаете.

А он отвечал:

— Ну и что?

Ну и что? Да ничего: будет работать. Потому что есть закон, специально касающийся таких вот прожигателей жизни.

Те, кто уклоняется от общественно полезного труда, ведет праздный образ жизни, — словом, все те, кого в народе метко называют тунеядцами, могут быть выселены на несколько лет в определенные районы страны. Там они обязаны трудиться. Не будут трудиться — примут к ним меры другие.

Надо прямо сказать, тунеядцев выселяют не в Сочи и не в Ялту. Есть у нас в стране места посуровей, поглуше, без пальм и магнолий, без газа и теплоцентралей. Именно там бездельники, не пожелавшие честно работать в родном городе, приобщаются к труду, к тем азам человеческого существования, которые доступны любому, но которые они сами не смогли — не захотели! — понять.

Закон не случайно так решительно борется с бездельем. Ведь оно тесно связано с другим злом, от которого тоже пора решительно избавляться.

Чтобы было яснее, о каком зле идет речь, расскажу про одну встречу, которая была у меня в городе Ростове.

Я ездил туда в командировку и побывал в нескольких школах. Мы долго говорили с ребятами о том, что я собирался писать в этой книге.

Кое о чем даже поспорили. Но это не мешает — ведь в споре, как известно, рождается истина.

Ребята рассказали мне про одного своего товарища (не назвав его, правда, по имени), который всегда может их выручить — «в смысле достать». Они его так и прозвали: «Палочка-Выручалочка».

Надо, к примеру, выпускать стенную газету, но нет хорошего плотного листа бумаги, чтобы наклеить на него заметки. Для кого нет, а для кого есть… Палочка-Выручалочка достанет все в один день. Принесет — и денег не возьмет.

Или вот однажды драмкружок готовил спектакль, и нужны были какие-то необыкновенные парики. Сбились с ног — нигде не нашли: «обыкновенных» сколько угодно, а необыкновенных нет, хоть убей!..

Но убивать никого не пришлось: Палочка-Выручалочка принес их, как говорится, «в зубах», эти самые парики, уже на следующий день.

И так было не однажды, а много, много раз. Ребята при нем живут и в ус не дуют: о чем ни попросишь — все достанет этот всемогущий чародей из шестого «Б».

Впрочем, «чародей», конечно, не он, а его папа. Так что правильнее было бы в его кличке исправить одну букву. Не «палочка», а «Папочка-Выручалочка». Это было бы гораздо точнее.

Папочка у него не простой — он работает на какой-то базе. А друзья папочки — на других базах. Так они и «выручают» друг друга по немудреному принципу: «Я — тебе, ты — мне».

В семье у Палочки-Выручалочки есть легковая машина. Папа купил ее, когда она давным-давно перешагнула «пенсионный возраст» и ее собирались уже списывать на свалку. Но, глядя на эту машину, никак не дашь ей ее почтенные года. Она молодо выглядит, даже слишком молодо. И «бегает» резво — под стать самым юным. Потому что и внутри и снаружи все в ней заменено. И на это дорогостоящее омоложение не затрачено ни копейки. Ни одной своей копейки. А государственных — очень много. Не копеек — рублей…

Можно поручиться за то, что такой папа никогда не вытащит кошелек у рассеянного пассажира, не прикарманит чужую зажигалку, не присвоит долг, взятый у сослуживца. Он порядочный человек, который в ладах с нормами чести.

Но его порядочность ничуть не мешает ему залезать в карман государства, ибо этот карман вроде бы не принадлежит никому. Тут действуют другие правила «чести»: бери, сколько сможешь, только не попадись…

Мудрено ли, что Палочка-Выручалочка, не поколебавшись ни единой минуты, взял в авиамодельном кружке Дома пионеров какие-то детали, которых ему не хватало для постройки модели планера. Его личного планера… Правда, от этого пострадали другие ребята, которых он обделил, но нашего Палочку-Выручалочку столь мелкая подробность не интересовала. К тому же у него были свои понятия справедливости: ведь он доставал им ватман и парики, теперь настала его пора взять что-то у них…

Есть люди, которые без всяких душевных терзаний прихватывают с работы гвозди и пирожки, кнопки и доски, мыло и клей, керамическую плитку и стекло и еще много других всевозможных «мелочей», без которых, как склонны оправдываться любители чужого, «государство не обеднеет». Верно, не обеднеет, но ведь по мелочам, как известно, можно растащить не то что базу, но целый завод. А главное: вору ли решать, обеднеет или не обеднеет обворованный от его преступления? Сама мысль о том, чтобы присвоить то, что тебе не принадлежит, элементарно порядочному человеку покажется дикой. Впрочем, и это неточно: вовсе в голову не придет.

Позарившийся на «мелочь» войдет во вкус и постепенно начнет увеличивать эти «мелочи». Так бывает не всегда, но бывает. Юристы хорошо знают, что иные матерые расхитители когда-то начинали с «мелочей». И не остановились вовремя лишь потому, что «мелочь» сошла им с рук.

Между тем закон установил ответственность и за кражи по мелочам, а уж неоднократные «визиты» в государственный карман и подавно караются.

Недавно в редакцию одного молодежного журнала пришло письмо. Его написал молодой человек из города Тирасполя Молдавской ССР, Юрий Романенко — рабочий, сварщик, вчерашний школьник: «Уважаемая редакция! Я весьма удручен почти ничем не пресекаемым у нас разгулом сквернословия. Речь, пересыпанную гнусными словами, слышишь на улицах, в троллейбусах, у кинотеатров. Особенно громко „изъясняются“, часто не обращая внимания на присутствие окружающих, молодые люди, слушая которых начинаешь невольно думать, что или они вовсе никогда не учились в школе, или безнаказанность породила у них убеждение, что так и надо, что так было всегда. Я спросил одного такого „любителя“ брани, что его заставляет так выражаться. Он удивился вначале. Потом, подумав, ответил, что просто привык. Не замечает даже. Никто его ни разу не одернул. К сожалению, таких, как он, довольно много. Я считаю, что надо незамедлительно принимать решительные меры для искоренения этой заразы».

Меня радует, что Юрий Романенко прислал такое письмо. Радует, но не удивляет. Потому что подобных писем и я получил немало. Свердловский школьник с горечью рассказывает, как он потерял уважение к отцу, бесстыдно бранящемуся дома в присутствии своих родителей и детей. Паренек из Саратова, подписавшийся только инициалами, сообщает о случае, глубоко его возмутившем: группу выпускников профессионально-технического училища в первый же их заводской день мастер встретил такой похабной речью, что у них, пишет читатель, «пропала охота работать»…

Некогда брань была достоянием ночлежек и злачных мест с сомнительной репутацией: кабаков, барахолок, притонов. Сохранилось даже выражение: «Ругается, как ломовой извозчик…» У отсталых, измученных непосильным трудом людей бранное слово оказывалось подчас примитивным способом «разрядиться» — в него вкладывалось все: и усталость, и бессилие перед лицом судьбы, обрекшей человека на такую жизнь, и злость, и потребность на ком-нибудь ее сорвать: одни всего лишь чертыхались «с досады», другие выбирали словечки покруче.

Любопытно, что сознательные, передовые рабочие с презрением относились к такой форме «протеста». Известно немало случаев, когда организованные пролетарии, у которых всегда была тяга к духовности и культуре, сурово осуждали тех, кто унизился до площадных ругательств, чтобы «отвести душу», «забыться». Сурово осуждали и даже изгоняли из своей среды.

Давно уже нет ни ломовых извозчиков, ни ночлежек, ни трактиров, где в пьяном угаре слезливо бранятся забулдыги. Исчезли причины, породившие этот унизительно-тарабарский жаргон. Но сам жаргон, однако, не канул в прошлое. «Осовременившись», но оставшись прежним по своей сути, по своей постыдной «содержательности», он неожиданно возродился на наших глазах и с ошеломительной наглостью утвердился в повседневной разговорной речи.

Было бы очень интересно (и полезно, я думаю) изучить истинные причины и масштабы этого грустного явления — именно изучить, используя всю могучую технику исследования, которой сегодня обладает наука. Потому что с любым злом, отравляющим нашу жизнь, можно бороться, лишь познав досконально его корни, его питательную среду, обстоятельства, обусловившие его жизнестойкость.

Но и до того, как такие исследования будут проведены, можно с уверенностью сказать, что в основе «современной» брани всегда лежит духовная бедность и нравственное разгильдяйство.

Так что же делать?

Не обратиться ли к закону, чтобы он помог нам отстоять от матерщинников нашу честь, наше достоинство, наше богатство — русский язык? Ведь сквернословие в публичном месте — будь то улица, автобус, столовая или кино — это и есть «умышленные действия, грубо нарушающие общественный порядок и выражающие явное неуважение к обществу». (Я процитировал статью 206 Уголовного кодекса РСФСР, предусматривающую ответственность за хулиганство; такие же статьи есть в уголовных кодексах всех союзных республик.) Так что для сквернослова наказание предусмотрено совсем не мягкое: запросто может он получить «пятнадцать суток», а то, глядишь, и полновесную «пятерку». Не суток — лет…

Только вот, к сожалению, мы слишком снисходительны к брани. Многие воспринимают ее просто как привычную слабость. Притерпелись мы к ругани, «притерлись», привыкли, да и не замечаем ее даже, если не поразит она наш слух необычной уж «виртуозностью» или не обратится своим острием против нас же самих. Да и тогда лишь поморщимся, отвернемся брезгливо, промолчим… Торжествующее хамство всегда сильнее стыдливо ранимой натуры…

Так где же выход? Я думаю, в создании той общественной атмосферы, при которой брань выглядела бы не привычной забавой, а чем-то совершенно немыслимым и диким. Тогда она застрянет в горле, не вырвется наружу, а вырвавшись по привычке, сама себя устыдится. Это не благие пожелания. Это станет реальностью, если те, например, кто возмущается и охает, кого коробят бранные слова, выразят свое возмущение не в узком семейном кругу и не только в письме в редакцию, а, как говорится, на месте преступления, призывая в союзники тех, кто находится рядом. Я не верю в то, что не найдется никого, кто поддержал бы человека, рискнувшего идти «против течения». Так не бывает…

А главное… Вот я слышу, бранится мальчишка, смачно выплевывает непристойнейшие слова, подхваченные им у «умудренных» жизненным опытом парней постарше. Чуть поодаль, но, в сущности, совсем рядом стоят девчонки. Нисколько их не стесняясь, он продолжает упражняться в своем словоблудии. Да и правда — чего стесняться? Ведь девчонки никак не реагируют на его брань. Все прекрасно слышат, но делают вид, что это их не касается.

Как же так?! Ведь это ее, девчонку — женщину! — прежде всего оскорбляет матерщинник, ей плюет в душу, топчет и унижает ее достоинство. И она должна восстать против попрания своей чести.

А всегда восстает ли? Боится показаться «немодной»… И даже сама порой втягивается в порочную «игру», сама щеголяет сомнительными словечками, с веселой удалью демонстрируя свою причастность к «современному кругу». Оттого-то вольготно чувствует себя сквернослов, оттого не стесняется окружающих, оттого распаляется и входит во вкус.

Давайте же покажем ему, что не оскудели наши души, что есть в нас достоинство и гордость. Пусть не смолчит девчонка, услышав бранное слово. И пусть мальчишка заступится за ее честь!

Что из этого выйдет? Убежден: что-то выйдет. Брань, конечно, не исчезнет в один прекрасный день из нашего словаря, из нашего быта. Но она почувствует себя уязвимой. Она утратит свою лихость. Ей станет неуютно в обществе людей, стоящих на страже собственного достоинства.

И это будет началом ее конца.

В мой кабинет вошел человек лет тридцати пяти.

Он вежливо поздоровался, по-хозяйски расположился в кресле и, застенчиво улыбаясь, попросил защиты от несправедливости.

Да как же можно отказать в такой просьбе!.. Я выразил готовность немедленно прийти на помощь и принялся слушать его рассказ.

И что же я услышал?

Мой посетитель оказался инженером. Да не простым — а главным — на строительстве крупного комбината. А у этого инженера была мама. Она жила совсем в другом городе. И наш инженер не видел ее много лет: он был слишком занят. Так занят, что не имел даже времени написать ей письмецо. Только к Новому году посылал поздравительную открытку: мама значилась у него в списке лиц и учреждений, которым полагается слать сердечные новогодние пожелания.

И вдруг мама побеспокоила его посреди года. Это было нарушение многолетней традиции. И он удивился. А потом возмутился: мама намекала на то, что ей уже под семьдесят, что работать ей стало тяжело и что надобно бы ей немного помочь.

Сын отказался. Он считал себя еще не оперившимся птенчиком. Он не чувствовал себя прочно стоящим на ногах. К тому же в его бюджете был рассчитан каждый рубль. И каждая копейка. Дополнительные расходы были ему не по карману.

Мама не поняла его трезвых рассуждений. И состоялся суд. Он длился недолго: сына обязали выплачивать маме определенную сумму ежемесячно. Между прочим, весьма скромную сумму.

Он пришел в ярость. И, мужественно сдерживая гнев, явился ко мне с ослепительной улыбкой. Он просил защитить попранную справедливость. Он считал, что в этом я ему должен помочь.

Нет, я не выгнал его, хотя мне очень, очень хотелось это сделать. Я пытался растолковать ему закон, который закрепляет элементарное правило нравственности, доступное всем мало-мальски порядочным людям: взрослые дети обязаны помогать престарелым и больным родителям точно так же, как родители помогают своим маленьким детям вырасти, получить образование, найти место в жизни.

Элементарное правило нравственности, ставшее законом.

У подавляющего большинства людей не возникает необходимости сверяться с этим законом: люди исполняют его, не задумываясь и, возможно, даже не предполагая, что он есть.

И только тому, кто отступает от требований этого закона, приходится о нем напомнить. И не просто напомнить — заставить выполнять. Молодой человек не хотел это делать добровольно — даже после нашей двухчасовой беседы он все еще кричал о «несправедливости». Тут уж ничего не поделаешь: из его зарплаты будут принудительно вычитать определенную сумму и посылать его маме. Не уверен только, что ей будет приятно именно так получать деньги от сына. Что может быть горше для матери, чем сыновнее бессердечие?

Для чего я рассказал про этот отвратительный случай? Просто для того, чтобы наглядно показать нравственную основу нашего закона, его соответствие людской совести — не совести одного какого-либо человека или группы людей, а совести всего народа, непримиримого ко злу, зато горячо откликающегося на добро, на порядочность, на правду.

Можно ли представить, что найдется человек, в ком поступок инженера, нарушившего закон, вызовет сочувствие, понимание, одобрение? Трудно, не так ли? Это оттого, что закон воплотил моральный принцип, присущий всем людям.

Не все, конечно, нравственные принципы общества отражены в законе, а лишь самые важные. Такие важные, что отступление от них немедленно вызывает реакцию органов государства — милиции, прокуратуры, суда, заставляющих нарушителя принудительно исполнить свой нравственный долг, а в отдельных случаях и наказывающих его со всей строгостью, которая предусмотрена законом.

Большинство же правил морали, правил социалистического общежития исполняются «сами собой» и поддерживаются силой общественного мнения — без всякого вмешательства государства.

В этом легко можно убедиться на примерах, взятых из повседневной жизни.

Многим, наверно, приходилось видеть, с каким осуждением смотрят люди в трамвае на краснощекого здоровяка, не уступившего место женщине или старику. Да не просто смотрят, нет — активно вмешиваются в это вроде бы «не свое дело»: делают замечания, стыдят, возмущаются. И здоровяк сникает, тушуется, начинает что-то бормотать в свое оправдание и наконец вскакивает с места. Сила общественного мнения вынудила его исполнить правило поведения, неписано и негласно установленное людьми.

Или такой случай. Какой-нибудь паренек проболел несколько недель, отстал от своих товарищей по классу. Казалось бы, ясно: ему нужно помочь наверстать упущенное, догнать тех, кто ушел вперед, чтобы снова идти с ними в ногу. И вот самый способный ученик, тот, кому все предметы даются с завидной легкостью и кому проще всего помочь своему товарищу, уклоняется от этого «бремени», не желает протянуть руку попавшему в беду.

Нет, его никто формально не может заставить это сделать. Но почему же он тогда — пусть нехотя и, возможно, даже проклиная всех в душе, — все-таки вызывается помочь? Да потому, что он увидел возмущение класса, почувствовал, как тотчас охладели к нему его бывшие товарищи, которым уже не в радость и не в гордость стали его пятерки. Пятерки для себя, знания для себя, душевная жадность, глубоко чуждая нравственности порядочного человека. Это не забывается и не прощается…

Подавляющее большинство правил поведения нигде не записано. Они сложились в течение многих лет человеческого общежития, вошли в привычку, в обиход. Они настолько сами собой разумеются, что люди обижаются, когда им про них напоминают, назойливо тычут в глаза, грозятся навлечь какие-то кары за их забвение.

Ну вот, скажем, кто не знает, что неприлично сморкаться в кулак или ходить в нечищеных ботинках. Надо ли где-то записывать, чтобы ты про это не позабыл?

Наивный вопрос, не правда ли? А вот в одном подмосковном Доме культуры какой-то ретивый администратор отпечатал на машинке свод правил поведения, включил туда, кстати, и «правила» насчет носовых платков и ботинок и стал торжественно вручать свое сочинение каждому, кто переступал порог этого дома. И люди отказались туда ходить. Их оскорбляла подозрительность директора, который в каждом госте видел невежу и нарушителя. Ведь и без указующего перста люди ведут себя пристойно. Они руководствуются обычаем, привычкой, негласным уговором, сложившимися хорошими условностями, в основе которых лежит уважение к человеку.

Уважение к человеку как раз и позволяет каждому решить, как надо ему поступить в том или ином случае, если никаких писаных правил, формальных запретов и ограничений не существует.

Не все же можно предусмотреть! Мало ли в каком положении, в каких обстоятельствах может оказаться человек! Но всегда, при любых условиях ему должно служить маяком едва ли не главнейшее из главных, важнейшее из важных, первейшее из первых правил нравственности: уважай человека.

Случается, что иные забывают это золотое правило. Но люди всегда находят способ о нем напомнить.

Как-то мне пришлось побывать в одном нашем южном городе. В это время там созвали сразу несколько совещаний и конференций, так что все гостиницы оказались переполненными. И мне с трудом удалось найти место в гостиничном зале, временно превращенном в большую коммунальную квартиру. Нас собралось туда на ночевку, кажется, двенадцать человек.

Одиннадцать уже мирно спали, досматривая очередной сон, когда хлопнула дверь и под потолком вспыхнула множеством лампочек огромная старинная люстра. Наш двенадцатый сосед, не обращая никакого внимания на разбуженных им людей, протопал к своей кровати, повозился возле тумбочки и снова вышел.

Мы погасили за ним свет и натянули на головы одеяла. Но не успели закрыть глаза — все повторилось сначала: опять свет, опять громкий стук каблуков, опять хлопанье дверьми и скрип кровати.

Но когда наш сосед проделал то же в третий раз, мы, не сговариваясь, поступили иначе.

…Он повернул выключатель и замер у двери. Одиннадцать человек полусидели в кроватях и молча смотрели на него в упор. Этой пытки «герой» вынести не мог. Он поспешно выключил свет и на цыпочках прокрался к своему месту. Кажется, он понял, что правила общежития — не отвлеченное понятие из назидательных бесед, а живая реальность.

Наш разговор подходит к концу. Остается только заглянуть в Завтра, когда в нашей стране утвердится общество, о котором грезило не одно поколение людей.

Для того чтобы приблизиться к нему, надо, конечно, еще немало потрудиться. Ведь одним из важнейших принципов этого общества является принцип наивысшего из всех возможных видов равенства людей, когда каждому человеку обеспечивается получение решительно всего, что ему нужно: и продуктов, и одежды, и жилья, и отдыха, и развлечений. И конечно, в первую очередь безграничные возможности для приложения своих способностей, для выбора любимого дела, для занятия увлекательным трудом!

Как же много надо построить домов, фабрик, заводов, как сильно надо увеличить общественные богатства, чтобы создать условия для перехода к такому распределению материальных благ!..

А ведь это непременно случится. Сбудутся пророческие слова Фридриха Энгельса, который еще много десятилетий назад писал: «…при коммунистическом строе и при умножившихся ресурсах люди должны будут дойти до того, что кичливые требования равенства и права будут казаться столь же смешными, как смешно, когда теперь кичатся дворянскими и тому подобными наследственными привилегиями… тому, кто будет настаивать, чтобы ему с педантической точностью была выдана причитающаяся ему равная и справедливая доля продуктов, — тому в насмешку выдадут двойную порцию».

И неужто мы возьмем в это прекрасное будущее хапуг, обманщиков, хулиганов? Ни за что на свете! Со всеми этими субъектами, отравляющими еще наше Сегодня, сегодня же и надо расстаться. Поезд, отправляющийся в коммунизм, доверху нагружен разными хорошими вещами, без которых нам никак не обойтись. Для плохих в нем просто нет места.

Выходит, нам предстоит поработать не только над тем, чтобы создать изобилие материальных благ.

Нам надо избавиться и от всего дурного, что есть еще в некоторых из нас, надо приучить всех людей к сознательному соблюдению дисциплины, чтобы каждый (буквально каждый!) не мог даже представить себе, что это значит — нарушить установленный порядок. Чтобы соблюдение его было бы не бременем, обузой, вынужденной мерой, а чем-то естественным, самим собою разумеющимся, таким же обычным правилом поведения человека, как обычно и сейчас не шуметь, когда люди спят, или броситься на помощь тонущему пловцу…

Единые общепризнанные правила общежития, соблюдение которых станет внутренней потребностью и привычкой всех людей, придут на смену нынешним юридическим законам. Ведь закон — это не простое правило поведения. Попробуй его нарушить, и тотчас придут в движение многие рычаги государственной машины — они заставят нарушителя соблюдать его, накажут за то, что он от него отступил.

А в обществе, к которому мы стремимся, отпадет потребность и в государстве. Это будет высокоорганизованное общество сознательных и свободных людей, в котором утвердится общественное самоуправление: управлять обществом будет в буквальном смысле слова каждый из нас, занимаясь тем, что ему больше всего по душе: один — хозяйством, другой — наукой, третий — культурой.

Коммунистическое общество отнюдь не будет обществом анархии, безделья и праздности.

Каждый, кто может работать, будет участвовать в общественном труде.

Каждый будет помогать росту народного богатства.

И каждый будет следить за тем, чтобы все без исключения честно трудились и соблюдали правила поведения.

Впрочем, отступление от правил окажется поистине редчайшим, почти невозможным событием, таким исключительным, что его практически можно даже не принимать в расчет.

Ну а если все же такое случится, то каждый очевидец, сосед или товарищ по работе, быстро пресечет нарушение и восстановит порядок, причем сделает это с такой же легкостью и простотой, с какой любая толпа цивилизованных людей даже в современном обществе разнимает дерущихся. Для этого не потребуется ни суд, ни милиция, ни прокурор.

Коммунизм не объявят по радио. Его не введут специальным декретом. Мы будем приближаться к нему постепенно, шаг за шагом. Он вырастет на наших глазах.

И каждый из нас вложит в его прекрасное здание хотя бы один кирпич.

Только не думай, что все это будут делать другие. Коли ты не поможешь, и я не помогу, и он не поможет, то кто же тогда будет строить коммунизм?

Чем же ты можешь помочь?

Да хотя бы тем, что осознаешь все значение дисциплины, поймешь высокий смысл требований закона, не только сам ни разу не переступишь его черту, но и других остановишь от этого шага. Поступай всегда так, и это будет означать, что ты в чем-то уже научился жить так, как завтра будут жить все.

А Завтра делается Сегодня.