Воображение: его функции и развитие

Из сборника "A Dish of Orts", 1867[1]

Для некоторых образование и воспитание состоит в том, чтобы достичь равновесия посредством развития одних качеств и подавления или даже полного искоренения других. Но если бы главной нашей целью была простая уравновешенность, вернее всего ее можно было бы достичь посредством безжалостного подавления всех качеств без исключения, причем животные инстинкты тоже придется подавлять - или, что еще лучше, держать в состоянии постоянного пресыщения. К счастью для человечества, даже обычный физический голод бережет его от этого куда вернее, чем самый мудрый отбор желаемых качеств и их развитие. Ибо целью воспитания является не уравновешенность; его цель - благородное беспокойство, постоянное пробуждение из мертвых, непрестанные вопросы к прошлому ради того, чтобы понять будущее, и неустанное возгревание всех признаков жизни: пусть лучше они разрастутся до настоящей страсти, нежели деградируют до летаргического состояния.

Для тех, кто считает целью воспитания и образования уравновешенный покой, воображение всегда является качеством, которое следует подавить прежде всего. «Разве у нас нет фактов? - вопрошают они. - Зачем оставлять их ради выдумок? Разве у нас нет того, что можно знать наверняка? Зачем же бросать все это ради измышлений? Пусть человек изучает то, что сотворил Бог».

На это мы отвечаем: изучать то, что сотворил Бог, и есть главная функция воображения. Оно воспламеняется фактами, питается фактами, ищет в этих фактах все более и более высокие законы, но отказывается считать науку единственным толкователем природы, а законы науки - единственной сферой, где возможны открытия.

Сначала надо дать определение слову «воображение» - или, вернее, описать качество, которое им обозначается.

Само слово значит создание изображений, изготовление подобий. Воображение - это умение придавать мысли форму, необязательно выражаемую, но такую, которую можно выразить в очертании, в звуке или в любом другом материале, доступном нашим чувствам. Таким образом, оно является тем самым человеческим качеством, которое ближе всего соответствует главному проявлению Божьей силы, и потому мы по праву можем назвать его способностью творить, а плоды его деятельности - творчеством или творением. Поэт - это всегда создатель. Однако нам не следует забывать, что между Творцом и поэтом лежит та самая неодолимая пропасть, которая отличает - но ни в коем случае не отделяет - все Божье от всего человеческого. Эта пропасть роится бесконечными откровениями, но ни один человек не может пересечь ее, чтобы добраться до сути Бога, в то время как Богу даже не нужно пересекать ее, чтобы найти человека. Это пропасть между Зовущим и теми, кого вызывают к бытию; между Творящим по Своему образу и теми, кто по этому образу сотворен. Лучше оставить слово творение для всего, что было вызвано из небытия Божьим воображением - кроме, разве, тех случаев, когда, прекрасно осознавая свое дерзновение, мы решаемся употребить это слово как особый символ для признания близости того или иного человеческого дела к тому, что сотворил Создатель человека. Неизбежное несходство между Творцом и тварью содержит в себе столь же неизбежное сходство вещи с тем, кто ее сделал, а значит, и сходство работы тварного человека с работой его Творца. Поэтому, даже если мы решили не называть человеческое творчество творением, говоря о делах рук Бога, мы, тем не менее, можем говорить о Божьем воображении, и в этом не будет ни капли дерзости. Ведь мы всего лишь называем именем человеческого качества ту силу, которой (и по образу которой) это качество сотворено. Человеческое воображение создано по образу воображения Бога. Все человеческое должно было изначально быть в Боге, и мы куда лучше поймем воображение и его функции в человеке, если сначала научимся верно размышлять о воображении Бога, в котором человеческое воображение живет, и движется, и существует.

Что же до того, как выглядит мысль в Божьем разуме до того, как принимает свою форму, или чем является для Него форма, прежде чем Он выразит ее - одним словом, как и о чем думает Бог в том и в другом случае, - мы можем сказать лишь одно: в похожих условиях наше сознание должно, пусть издалека, но все-таки походить на Его сознание. Но если подумать о деяниях, воплощающих Божью мысль (если мысли и дела у Бога вообще не одно и тоже), перед нами сразу же открывается серьезная разница. Например, мы тут же обнаруживаем, что там, где человек строит машину, пишет книгу или картину, Бог творит человека, который пишет картину, книгу или строит машину. Бог задумал написать для нас драму?

Он творит Шекспира. Ему захотелось написать такую драму, которая принадлежала бы непосредственно Ему? Он начинает с того, что выстраивает сцену, и сцена эта - мир, целая вселенная миров. Затем Он творит актеров, и они не играют свои роли: они и есть эти роли. Он произносит их в сферу видимого, чтобы они совершили свою жизнь - Его драму. Стоит Ему задумать эпическую поэму, Он посылает в гущу драмы мыслящего героя и слушает эпическую поэму в монологе Своего Гамлета. Сам Он не пишет песен; у Него поют птицы и девушки. Все процессы всех столетий - это Божья наука, и все течение истории - это Его поэзия. Великий Скульптор творит не из мрамора, а из живых, говорящих форм, которые со временем уходят, но не для того, чтобы уступить место следующим за ними, а для того, чтобы обрести совершенство в еще более благородной мастерской. Сотворенное им пребывает, хоть и исчезает из виду, и Он не только не забывает того, что однажды создал, но и никогда не повторяется. Как мысли снуют в разуме человека, так в Божьем разуме снуют миры людей; и не надо путать одно с другим, потому что именно здесь они родились, отпрыски Его воображения. Человек - это всего лишь мысль Бога.

Если перейти к так называемой человеческой способности творить, мы увидим, что эта способность никак не может считаться творческой в первоначальном смысле этого слова. Человек, скорее, мыслится Богом, нежели мыслит сам, когда у него возникает новая мысль. Эта мысль была ему неизвестна, пока он не обнаружил ее у себя в голове; он даже не мог за ней послать. Он не творил ее, иначе не стал бы так удивляться ее возникновению. Правда, в редких случаях человек может предчувствовать появление чего-то нового и приготовить место для его рождения, но это, пожалуй, наивысший уровень близости его сознания и воли к возникающей идее. Если же обратиться к воплощению или откровению мысли, то и здесь человек творит формы, в которых выражает мысли, не более, чем творит сами эти мысли.

Ибо в каких формах человек может выражать свои мысли? Разве они не принадлежат природе? И хотя человек сотворен в теснейшей общности с этими формами, даже они не рождаются в его разуме. В голове возникает осознание, что та или иная форма уже является выражением той или иной стадии мысли или чувства. Ведь окружающий мир - это внешнее отображение состояния его разума, неиссякаемая сокровищница форм, из которой он волен выбирать образцы - хрустальные кувшины, в которых будут храниться его мысли и которые не надо разбивать, чтобы увидеть таящийся внутри свет. Смысл уже заключен в самих этих формах, иначе они не могли бы стать одеждами откровения. Бог сотворил мир так, чтобы он служил Его созданию и, помимо всего прочего, развивал то воображение, чьи потребности он призван удовлетворять. Человеку нужно лишь зажечь светильник внутри готовой формы: светом является его воображение, а не сама форма. Сияющая мысль делает видимой свою форму и через эту форму сама становится видимой[2].

Чтобы нагляднее пояснить, что я имею в виду, давайте возьмем отрывок из Шелли.

В поэме «Адонаис», написанной на смерть Кит- са, он представляет смерть как обнажительницу всех тайн и говорит:

Жить одному, скончаться тьмам несметным. Свет вечен, смертны полчища теней. Жизнь - лишь собор, чьим стеклам разноцветным Дано пятнать во множестве огней Блеск белизны, которая видней, Когда раздроблен смертью свод поддельный[3].

Перед нами поистине новое воплощение, и если, прочтя эти строки, читатель хотя бы на миг не ощутит возвышенности смерти, у него что-то не так либо с сердцем, либо с разумом. Но разве Шелли сам сотворил этот образ? Или он только сложил его в соответствии с гармонией истин, уже воплощенных в отдельных элементах? Ведь сначала он берет произведения других людей - в стекле, в красках, в куполе собора - и с их помощью показывает, что жизнь конечна, хотя и возвышенна, и является исследованием, пусть даже прекрасным. Затем он представляет вечность в виде небесного купола, простирающегося над куполом из разноцветного стекла, - ведь небо всегда считалось подлинным символом вечности. Эту часть образа он обогащает, придавая небу белизну, то есть единение и блеск всех цветов. Наконец, он рисует Смерть, которая несет одновременно разрушение и откровение, шагая в вышних сферах прямо по цветному пузырю жизни и раздавливая его, чтобы человек смог увидеть, что лежит за его пределами, и узреть истинное, одновременно бесцветное и соединяющее в себе все цвета.

Но хотя человеческое воображение не может не пользоваться уже приготовленными для него формами, оно действует так же, как Божье воображение в том, что закладывает в форму мысль. И если для человека воображение - то же самое, что творение для Бога, то, по идее, оно должно участвовать во всех сферах человеческой деятельности. Так оно и есть, причем, к гораздо большей степени, чем принято считать.

Вряд ли кто-нибудь (по крайней мере, в наше время) станет спорить с тем, что воображение царствует, например, в сферах поэзии; однако не все готовы признать, что воображение участвует в создании нашего языка ничуть не меньше, чем, в написании «Макбета» или «Потерянного рая». Половина нашего языка - это работа воображения.

Ибо как двоим договориться о названии той или иной мысли или чувства? Как одному показать другому то, что невидимо глазу? Конечно, он всегда может показать внутреннюю работу ума с помощью своего лица - этого живого, вечно меняющегося символа, который Бог повесил перед незримым духом, - но без слов лицо сможет отразить лишь сиюминутное чувство. Если мы попробуем лишь с его помощью передать что-то интеллектуальное или историческое, то будем постоянно вводить других в заблуждение, и даже выражение самого внутреннего чувства постоянно будет толковаться неверно, особенно что касается его причины и объекта; так что это немое представление становится не только бессловесным, но и бессмысленным.

Допустим, человек осознает в себе какое-то новое движение. Вместе с ним приходит одиночество, ибо человеку хочется поделиться мыслями с другом, но он не может этого сделать; он заперт в бессловесности. Так

Не сомкнет нависших век; Изведется человек; Девять девятью седьмиц Будет чахнуть, бледнолиц[4].

Но первое мгновение его замешательства может стать и моментом его освобождения. Страдальчески оглядываясь вокруг, он неожиданно видит материальную форму своего нематериального состояния. Перед ним стоит его мысль! Бог помыслил ее до него и поместил в мир ее образ, готовый к использованию. Говоря более прозаическим языком, человек, оглядываясь вокруг себя, почти сразу же начинает видеть формы, движения природы, какие-то соотношения между ее формами или между этими формами и собой, которые напоминают ему то, что происходит у него внутри. Он берет это в качестве символа, как одежду или тело для своей незримой мысли, показывает его другу, и друг понимает его.

Каждое слово, употребленное так в новом значении, отныне, в этом новом своем качестве, рождается от духа, а не от плоти, от воображения, а не от разума, подчиняясь отныне новым законам роста и изменения.

«Неужели ты думаешь, - пишет Карлайл в трактате «Теперь и прежде», - что прежде Чосера не было поэтов? Что не было ни одного сердца, пылающего мыслью, которую невозможно удерживать внутри, но для которой нет слова и приходится придумывать, выковывать новое - то, что ты называешь метафорой, тропом и так далее? Самое холодное слово было некогда пламенной новой метафорой и отважной рискованной оригинальностью. «Самое твое внимание, разве оно не значит принимание?» Представь себе этот умственный акт, который все сознавали, но которого еще никто не назвал, — когда этот новый «поэт» впервые почувствовал, что он вынужден и доведен до того, чтобы назвать его! Его рискованная оригинальность и новая пламенная метафора была признана удобоприемлемой, понятной и остается нашим названием для этого акта до сего дня»[5].

Итак, все слова, принадлежащие внутреннему миру разума, рождены воображением и изначально являются поэтическими. Однако чем лучше любое из них служит нуждам человечества, тем быстрее оно теряет свой поэтический характер через частоту употребления. В нем перестают видеть символ, и оно становится просто знаком. Таким образом, тысячи слов, изначально поэтических и обязанных своим существованием воображению, утрачивают жизненную силу и застывают в мумии прозы. Поэзия предшествует прозе не только в литературе; поэзия является источником всего языка внутреннего мира, будь то язык страсти или метафизики, язык психологии или человеческих стремлений. Поэзия - это не возвышение прозы; наоборот, проза появляется, когда тысячи крылатых слов «сминаются в простую глину»[6], и лишь изредка, подобно прелестным осколкам ушедших веков, какой-нибудь любитель речи выкапывает одно из них и подносит к свету, чтобы показать, как играют цветами его многоразличные слои и грани.

Ибо мир - простите за столь приземленный образ - это человек, вывернутый наизнанку. Все движения его разума находят свои символы в Природе. Или, если воспользоваться другой, более философской, но не менее поэтической фигурой, мир - это чувственный анализ человека и посему представляет собой неиссякаемый гардероб для облачения человеческой мысли. Возьмите любое слово, выражающее чувство, душевное волнение, - возьмите хотя бы само слово «волнение», - и вы увидите, что его первоначальное значение принадлежит внешнему миру. В колыхании волн, в непокое «волнистой долины» лесов[7] воображение увидело картину хорошо известного состояния человеческой души; отсюда и появилось слово«волнение»[8].

Но хотя воображению человека присуща божественная функция облекать мысли в форму, кроме этого на него наложена чисто человеческая, но ничуть не менее важная обязанность - обязанность, проистекающая из непосредственных отношений человека с Отцом и состоящая в том, чтобы следовать за Его мыслью и искать то самое Божье воображение, по чьему образу и подобию оно сотворено. Для этого человек должен наблюдать за знамениями, проявлениями Божьего воображения. Он должен размышлять над тем, что древнееврейские поэты называли «делами рук Его».

«Но наблюдать за всем этим - дело разума, а не воображения!» Давайте на время оставим в стороне то поэтическое толкование дел Природы, которое практически целиком связано с воображением и не имеет почти ничего общего с разумом. Я должен настоять, что высшее бытие даже самого обычного цветка зависит от того, воспримет ли его человеческое воображение; что наука, разорвав снежинку на клочки, никогда не обнаружит в ней идею страдающей надежды и бледной, но уверенной покорности, ради которой любимец весны глядит с небес - то есть из самого Божьего сердца - на нас, более мудрых и более грешных своих детей; ибо если мы вообще готовы признать какую-либо истину в этой сфере бытия, тем самым мы признаем, что сфера эта принадлежит воображению. Мы ограничимся рассмотрением тех Божьих дел, которые обычно считаются прерогативой науки.

«Неужели, - спросим мы, - человеческий разум способен вступить с Божьим воображением в более тесный контакт, нежели человеческое воображение?» Дела Высшего можно познать лишь посредством поиска со стороны Низшего по степени, но сходного по качеству. Не думайте, что я отказываю разуму в участии в этих высоких делах. Человек неразделим в проявлениях своей жизни. Разум, «сказывается в каждой отдельной части»[9]. Без разума не было бы и воображения, как бы нам ни казалось, что разум вполне может существовать и без воображения. Я хотел бы настоять на том, что в исследовании Божьих произведений Разум должен, подобно строителю, трудиться под руководством архитектора- Воображения. И этим тоже я надеюсь показать, насколько большую роль, чем принято думать, воображение играет во всех человеческих деяниях, и какое важное участие оно принимает во всех делах, что творятся под солнцем.

«Но что общего у воображения с наукой? Ведь, по крайней мере, этой сферой жизни управляют четкие и неизменные законы!»

«Верно, - ответим мы. - Но много ли мы знаем об этих законах? Какая часть науки относится к сфере доказанного, установленного - или, иными словами, покоренного разумом? Сейчас мы не будем оспаривать ваше утверждение о том, что установленное следует оберегать от всяческих вторжений со стороны воображения; но мы оставляем за воображением все неоткрытое и неисследованное. «А, ну тогда ладно! Там оно не принесет особого вреда. Так что пусть себе буйствует; можете дать ему полную волю». «Нет, - ответим мы. - Мы вовсе не призываем к вседозволенности, когда утверждаем, что воображение обязано идти за мыслью Бога и исследовать дела Его рук. Его роль заключается в том, чтобы понять Бога, прежде чем пытаться выражать человека. Разве есть здесь место фантастическим причудам и буйству? Лишь грубое, невоспитанное воображение будет забавляться там, где ему положено поклоняться и трудиться».

«Но факты Природы можно обнаружить только путем наблюдения и эксперимента!» Верно. Но как ученый додумывается до своих экспериментов? Может ли он наблюдать за тем, чего пока нет, за возможным, но пока даже не задуманным? Даже если бы наблюдение показывало нам, какой эксперимент следует поставить, разве способно оно подсказать, какой опыт можно было бы поставить? И кто знает, в каком из них таится тайна закона, которую мы пытаемся открыть? Мы оставляем за вами ваши факты. Законы же мы объявляем собственностью пророческого воображения. Бог «вложил мир в сердце их», а не в разум человека. И сердце должно открыть дверь для разума. Именно прозорливое воображение распознает возможную форму вещей и говорит разуму: «Посмотри, не такова ли их форма»; именно оно видит или придумывает возможный способ сочетания частей и взаимодействий в гармоничном целом и посылает разум разузнать, не является ли это истинной картиной вещей - а значит, законом того явления, которое мы наблюдаем. Да что там, даже сами поэтические связи внутри явления могут подсказать воображению, какой закон управляет его научной жизнью. Более того, я осмелюсь утверждать, что истинное, по-детски смиренное воображение обладает таким внутренним единением с законами вселенной, что в нем самом содержится способность проникать в самую глубокую сущность вещей.

Лорд Фрэнсис Бэкон говорит, что умный вопрос - это уже добрая половина знания. Откуда возникает умный вопрос? - спросим мы. И ответим: из воображения. Именно воображение подсказывает, в каком направлении продолжать исследование - и даже если новые опыты не проливают света на непосредственно заданный вопрос, они все равно обязательно становятся ступенькой к конечному открытию. Каждый эксперимент рождается из гипотезы; без лесов гипотезы нам никогда не возвести храм науки. Но построение любой гипотезы - это дело воображения. Человек, не умеющий изобретать, никогда не сделает открытия. Воображение часто улавливает сам закон задолго до того, как его устанавливают в качестве закона[10].

Недавно я нашел интересную иллюстрацию этого принципа в записках эдинбургского сыщика, ирландца по имени Маклеви. Можно привести немало примеров того, как хорошо ему известна полезность воображения в решении проблем, присущих его профессии. Он признает его функцию в построении теории, объединяющей отдельные элементы в органическое целое, и особо подчеркивает необходимость теории для того, чтобы факты стали полезны:

«Я ожидал свою 'идею'... Без идеи у меня никогда не получалось ничего хорошего. Удача никогда не улыбалась мне, пока я сам тем или иным образом не подталкивал ее; так что, в конечном итоге, мое 'представление' сводилось к тому, чтобы достичь ее, и моя работа усовершалась рукой свыше.

Выйдя из магазина, я устремился прямо на Принс-стрит, - конечно же, с идеей в голове. Почему-то мне всегда было достаточно любой идеи, если никакой другой не было. Когда идея только одна, преимущество в том, что ее не пытаются вытеснить другие, пуская человека по кругу, когда ему нужно идти по прямой»[11].

Область, принадлежащая чистому разуму, ограничена: воображение старается расширить эту территорию, дать ему больше места. Оно стремительно пересекает границы, ища новые земли, куда можно повести неповоротливого брата. Воображение - это свет, освобождающий очи разума из тьмы. Новалис пишет: «Воображение - это материя разума»; то есть именно оно предоставляет материал, над которым трудится разум. Бэкон в своем «Продвижении образования» полностью признает за воображением эту функцию, соответствующую в этой своей способности Божьему предведению, видящему издалека. «Воображение, - пишет он, - во многом родственно чудотворной вере»[12].

В той части своих обязанностей, которая касается науки, воображение не может проявиться в полную силу; это возможно лишь в иной сфере, превосходящей область интеллектуальной истины, а именно: в области полноты человеческой природы, где воображение рождает поэзию - то есть истину в красоте. Однако его работа в условиях цельности нашей природы одновременно будет оказывать влияние и на другие, более узкие сферы его действия, принадлежащие науке. Кольридж говорит, что новые великие открытия в математике может сделать только поэт; а Бэкон утверждает, что «способность удивляться», особо присущая по-детски непосредственному воображению, является «семенем познания». Влияние поэтического воображения на воображение научное особым образом проявляется, например, в конструировании незримого целого из намеков, собранных из того, что доступно глазу; причем, нашими единственными проводниками к многогранной, гармоничной и завершенной сложности конечного целого служат лишь бесполезность, несовершенность и разлаженность отдельных его частей. Из одной- единственной косточки, изъеденной столетиями смерти и более древней, чем человек способен себе представить, его научное воображение, приправленное поэтическим, рисует тело, размеры, жизненные циклы и повадки животного, никогда не виданного людьми - вплоть до несочетаемого сочетания чешуи и крыльев, перьев и шерсти. Накладывая линзу науки на линзу воображения, мы вглядываемся в древние времена, столь страшные в своей незавершенности, что, может быть, лишь вера серафимов и воображение херувимов могли разглядеть за неуклюжей уродливостью земли, кишевшей жуткими чудищами, тихие столетия грядущего Божьего труда, со смирением и благодатью готовящего мир для нерожденного еще Человека. С другой стороны, воображение поэта, приправленное воображением ученого, позволило Гете высказать пророчество о том, что цветок появился из листка. Только художественное воображение, пусть даже обогащенное научным знанием, могло прийти к открытию, что листья - это не до конца развившиеся цветы.

Однако величайшей сферой применения интеллектуально-конструктивного воображения является, пожалуй, история. Открыть ее законы; распознать циклы повторяющихся событий и причины этих повторений, несмотря на все метаморфозы; узреть жизненно важные движения духовного тела человечества; научиться на фактах Божьему владычеству; из череды неясных признаков создать единое целое, соответствующее природе человека; выстроить в одну живую и связную систему все движущие силы, бушующие страсти, высокие устремления и проявления гнилого и пагубного эгоизма; оживить и прояснить все аналогией с отдельной человеческой судьбой и основными стадиями развития отдельного характера, а значит, и людского разума - всем этим занимается воображение. Без его влияния никакие записи происходящих событий не смогут стать историей. С таким же успехом можно назвать описанием вулкана описание того, какие формы принимает дым, вырывающийся из пылающего жерла горы. Какой бывает история, если отдать ее в руки воображения, можно увидеть на примере «Истории Французской революции» Томаса Карлайла, которая одновременно является и верным отображением событий, и философским откровением, и благородной поэмой.

В шекспировской «Лукреции» есть чудесный отрывок, показывающий, как великий бард понимал историю. На самом деле, речь здесь идет не о времени, а об истории, ибо само по себе время не способно ни на что - даже на то, чтобы, предавая «забвенью тлен и пыль веков, старинных книг значенье изменять». Все перемены производятся силами, действующими во времени; они и есть история. Я цитирую, главным образом, ради одной строки, хотя вся строфа вполне относится к делу:

Пристало Времени мирить царей, Ложь обличать, являя правду нам, Скреплять печатью славу прежних дней, День пробуждать, дарить покой ночам, Злодея тяжким обрекать скорбям, Ведя к раскаянью; крушить твердыни И повергать во прах дворцы гордыни.[13]

Перед нами исторический цикл, достойный воображения Шекспира - да что там! достойный творческого воображения нашего Бога, Который из Своего воображения сотворил Шекспира, а также вырастил и развил человеческую историю по тем законам, которые искало и обнаружило это воображение. Для еще более полного примера мы отсылаем читателя к историческим пьесам Шекспира и, в качестве дополнительной иллюстрации, к тому факту, что его величайшие герои, оказавшись на пороге смерти, раз за разом облегчают перенапряженный ум пророчеством. Эти пророчества порождаются светом воображения, очищенного от искажающей тусклости, благодаря исчезновению всех земных надежд и желаний, - светом воображения, пролившимся на факты опыта. Эти пророчества и есть примеры совершенного действия исторического воображения.

Те же самые принципы действуют и в толковании отдельной жизни; и пожалуй, у воображения нет более здорового и благодарного занятия, нежели пытаться восстановить жизнь человека по фрагментам, которые только и доходят до нас из истории даже самых благородных представителей человечества. Как все это применяется к прочтению евангельской истории, мы оставляем читателям для серьезного размышления.

Настало время перейти к еще одной области, где послушное воображение действует в радостной свободе - к сфере, которая принадлежит непосредственно поэту.

Мы уже сказали, что формы Природы (под словом «формы» мы понимаем любые условия Природы, воздействующие на чувства человека) представляют собой множество приблизительных отражений душевного состояния человека. Внешнее, обычно называемое материальным, информируется - то есть имеет форму - благодаря внутреннему или нематериальному, то есть мысли. Формы Природы отражают человеческую мысль благодаря тому, что являются воплощениями Божьей мысли. Посему их можно использовать в этом качестве с разной степенью глубины, в более проницательном или более поверхностном смысле. Люди всех времен и всех уровней развития выражали с их помощью свои мысли; и людям грядущих поколений, которые обгонят нас на всех наших путях, тоже придется искать средства выражения в этих формах, находя в них новые смыслы, соответствующие их новым потребностям. Итак, человек, который, пребывая в гармонии с природой, пытается открыть в ней новые значения, всего лишь исследует Божьи замыслы и дела. Самые глубокие из них слишком просты, чтобы мы сейчас могли их понять. Но гармония целого такова, что стоит толкователю-воображению открыть для нас хотя бы один, отдельный фрагмент смысла одного из элементов, как с этой минуты нам открывается все царство Природы - хоть и не без труда - и далеко не сразу. Тот, кто способен понять человеческий смысл подснежника, ландыша или маргаритки, в один прекрасный день вдруг поймет, что однажды жизнь на земле раскроется в один вселенский цветок, непревзойденный в совершенстве, и этого человека охватит пророческая надежда, пробуждая ему душу видением «субботнего покоя» и возгревая в нем стремление войти в этот покой:

Пурпурный вечер, твой сей тихий час! Но горний дух душе моей твердит, Что этот блеск, так радующий глаз, Не одному тебе принадлежит! Что бережет земных небес покров - Лишь малый дар заоблачных миров, И слава Неба разлилась туда, Где пастухи пасут свои стада.[14]

Даже небрежная округлость облака, замерзшего на голубом, способна успокоить некоторые тревоги и прогнать некоторые себялюбивые мысли. Что уж говорить о великолепии алых маков на зеленеющем поле - нашем самом близком подобии полевых лилий, которые говорили Самому Спасителю о Божьей заботе, радуя Его глаз славой своего богоданного облачения. Из таких образов воображение собирает лучшие земные плоды, и именно ради этого трудится вся наука, участвующая в его созидании в качестве младшего, но усердного и прекрасного помощника.

И разве из всего уже сказанного нами не следует, что, в общем и целом, людям, действующим в этих сферах, куда больше подходит имя, данное им нашими норманнскими прародителями, нежели имя, которое дали им греки? Разве Поэт, то есть Создатель - более подходящее имя, чем Трувер, то есть Искатель? По крайней мере, разве поиск не должен предшествовать выражению?

Однако неужели ничего нельзя сказать о той части воображения, которую подметили греки? Разве у воображения нет способности творить? Способности создавать что-то из ничего?

Любое описание воображения было бы неполным, не будь в нем того элемента, который прежде всего возникает в сознании, придумавшем слово «поэт». Воображение может давать нам новые формы мысли - новые в качестве откровений мысли. Оно не творит материала, из которого состоят эти формы. Оно не работает и с грубым, сырым материалом. Оно берет уже существующие формы и собирает их вокруг мысли, которая настолько выше их, что способна группировать, подчинять и гармонизировать их в единое целое, представляющее и открывающее эту мысль[15].

Позвольте мне проиллюстрировать природу этого процесса на примере хорошо известной песни «Эльфийские рожки» из поэмы Теннисона «Принцесса».

Прежде всего, в этой песне есть новая музыка, которая даже не напоминает читателю музыку других песен. Рифма, ритм, мелодия, гармония - звуковые (а не словесные) воплощения того, что можно воплотить именно в звуке: общего чувства стихотворения, которое предшествует мысли, подготавливая для нее путь, - настраивает сердце на восприятие гармонии.

Затем следует новое сочетание мысли и образа, посредством которого значение и смысл передаются так, как никогда раньше. Позвольте мне привести сжатый парафраз, который, отчасти из-за своей неуклюжести, поможет всем, кто любит эту песню, с еще большим удовольствием вернуться к оригиналу.

Великолепие июльского полудня, на горе, у озера, возле развалин замка. Дай же природе голос, чтобы она могла воспеть о своей радости. Труби, рожок!

Природа отвечает угасающим эхом, которое посреди ее блеска тает в печальном молчании.

Но в человеческой природе все не так. Отзвуки слова истины становятся лишь громче и полнее от того, что отзываются эхом в каждой новой душе и летят дальше, к ее братьям и сестрам.

Среди поэтов всегда было принято подчеркивать контраст между постоянством и вечным обновлением природы и бренностью и безвозвратным тленом, ожидающим человечество:

И снова оживут цветы, луга взойдут травой, Леса, услышав глас весны, покроются листвой Но человек, покинув мир, обратно не придет, И бренный прах его, увы, с весной не оживет.[16]

Но наш поэт отстаивает в человеке вечное:

Любимая! Умолкнет шум Военных труб и флейт пастушьих; Но эхо наших смертных дум Пробудит отклик в новых душах. Труби, рожок, труби! Пусть эхо, улетая, Кружит среди вершин - витая, тая, тая...[17]

Разве перед нами не новая форма мысли - форма, благодаря которой мы по-новому ощущаем ее истинность? И каждое новое воплощение уже известной истины должно становиться новым, более полным откровением. Ни один человек не способен сам увидеть целиком ту или иную истину; ему нужно, чтобы эта истина отозвалась, эхом вернулась к нему от каждой души во вселенной; и даже тогда самое сердце ее сокрыто у Отца светов. Так что, имея дело с новой формой или новой мыслью, мы можем употреблять слово «творение», с учетом определений, о которых говорилось выше.

Это действие воображения, избирающего, собирающего и, что самое главное, сочетающего материал нового откровения, можно прекрасно показать на примере того способа применения поэтического дара, который особенно любили наши великие поэты. Распознав истину, наполовину открытую и наполовину сокрытую в медлительной речи и неуклюжем языке своих предшественников, они брали полусырую форму и доводили ее до завершения, как бы выводя душу смысла из темницы невежественной неотесанности, где она томилась, как тот принц из «Тысячи и одной ночи», что был наполовину человеком, а наполовину - мраморной статуей; они освобождали ее, давая ей собственную форму - а именно такой вид, в котором она могла бы «поражать каждой своей частью». Зоркий взгляд Шекспира помог ему вот так освободить из могилы - то есть от скучного изложения - множество историй, которые сейчас никто бы не стал читать, если бы не та восхитительная форма, в которую он перевоплотил их подлинное содержание. У Теннисона тоже есть один отрывок, небольшой и потому подходящий для нашей иллюстрации - крохотный осколок великого мраморного перевоплощения древней легенды о смерти Артура, по которому, как по одной руке Ахилла держащего копье, в толпе на картине, угадывается вся фигура, все целое[18].

В «Истории короля Артура», когда сэр Бедивер возвращается, спрятав Экскалибур в первый раз, король спрашивает, что он видел на море, тот отвечает: «Сэр, лишь волны и ветер». Во второй раз на тот же самый вопрос он говорит: «Ничего, сэр, только как плещется вода и бьются волны». Этот ответ Тенни- сон развил в знакомых нам строках:

Я слышал только шорох камыша И тихий плеск озерных волн о скалы[19]

Или, в другом переводе:

Я слышал плеск волны у тростников, Прибой шумел и пенился у скал[20].

Но что касается нашего вопроса о «творении», то, может быть, человек все-таки способен, в подлинном смысле этого слова, творить свои собственные формы мысли? Если допустить, что новую комбинацию уже существующих форм все-таки можно назвать творением, не является ли человек, в конечном итоге, автором этой новой комбинации? Может быть, это он, своей волей и знанием, целеустремленно, осознанно создал некую форму для воплощения своей мысли? Или эта форма возникла в нем без участия его воли, без каких-либо усилий с его стороны - яркая, хоть и не совсем четкая; точная, хоть и плохо очерченная. Рескин (а лучшего авторитета я не знаю) будет утверждать второе, и мне кажется, что он прав: хотя, пожалуй, он куда сильнее меня будет настаивать на абсолютном совершенстве возникшего образа. Такие воплощения не являются плодом намерений человека или действием его сознательной натуры. Он чувствует, что образ дан ему извне; что откуда-то из громадной неизвестности, где нет времени и пространства, они внезапно, светящимися буквами, появляются на стене его сознания. Так правильно ли будет говорить, что он их создал? Мне кажется, что нет. Но разве нельзя сказать, что эти образы сотворила бессознательная часть его натуры? Можно, но только если мы полагаем, что отдельный человек может знать и не знать, что знает; может творить, но при этом не осознавать, что из него вышла сила. Я соглашусь, что образы действительно являются из этой неведомой нам сферы, но происходит это не из- за ее собственных слепых усилий. Даже будь так, разве можно было бы удостоить этот процесс, в котором нет места воле, званием «творения»? Но Бог пребывает в той части нашего существа, где свеча нашего сознания гаснет и растворяется во тьме, и оттуда посылает нам чудесные дары, выводя их на свет того разума, который есть Его свеча. Так что мы надеемся даже не механизм духа, каким бы совершенным он ни был, но на мудрость, в которой мы живем, и движемся и существуем. Поэтому мы можем рассчитывать на бесконечные формы красоты, умудренные истиной. Если бы источником нашего воображения была темная часть нашего существа, у нас были бы все основания бояться чудищ, которые порождаются лишь болезнью тления, способного возвестить - но не ощутить - медленный возврат к первобытному хаосу. Но наш Создатель есть наш Свет.

Еще одно слово, прежде чем мы обратимся к разговору о развитии этого благороднейшего явления, которое назвали бы творящим, если бы не видели в Боге чего-то такого, что единственно можно назвать этим могучим словом. Тот факт, что в произведении искусства - высочайшем плоде воплощающего воображения - всегда заключено больше, чем видел и понимал сам художник в процессе работы, кажется мне веской причиной утверждать, что человек никак не может быть единственным автором и источником своего произведения, и, в конечном итоге, оно обязано своей силой вдохновению Всемогущего.

Теперь обратимся к тем, кого с самого начала считали враждебными ко всему, что связано с воображением и его функциями. Эти люди скажут мне: «Мы противились вовсе не тому воображению, которое вы здесь описали, а диким фантазиям и смутным грезам, которыми часто увлекается молодежь, в результате искажая, а порой даже теряя окружающую их реальность».

«И вы предлагаете, - возражаем мы, - исправить положение, задушив юное чудище в колыбели просто потому, что у него есть крылья и оно, по неопытной молодости, машет ими как попало, действуя вам на нервы и нарушая те приличия, о существовании которых само - причем, вы даже не побеспокоились спросить, кто это, ангел или птеродактиль - пока даже не подозревает? Или, если вам действительно не нравятся лишь странные выходки и причуды этого существа, зачем считать их основным проявлением воображения? С таким же успехом можно сказать, что религия - мать всех жестокостей, потому что из- за религии было совершено больше жестокостей, сделано больше зла и сказано больше лжи, чем из-за каких-либо других предметов человеческого интереса. Неужели нам перестать поклоняться Богу из-за того, что наши праотцы жгли и резали друг друга из- за веры? На самом деле, нам нужно больше веры. И нам нужно больше воображения.

Не беспокойтесь, это - лишь первые жизненные проявления того, чьи плоды (по крайней мере, в сфере науки) вы принимаете весьма охотно. Что из воображения - как, собственно, из всего на свете, кроме совершенной Божьей любви - может родиться зло, отрицать невозможно. Но его отсутствие породит неизмеримо худшее зло. Себялюбие, алчность, чувственность, жестокость будут процветать в десять раз пышнее, и власть сатаны прочно укрепится еще до того, как некоторые дети начнут самостоятельно делать выбор. Те, кому хочется подавить эти, казалось бы, беспорядочные метания духа, которые называются юным воображением, хотят подавить и все, что должно из него вырасти. Они боятся энтузиазма, которого никогда не чувствовали; вместо того, чтобы холить и лелеять это Божье создание, давая ему простор и воздух для здорового роста, они сокрушают и стесняют его, и их победа всегда оборачивается одним и тем же результатом: гноем, лихорадкой и разложением. И эти катастрофические последствия вскоре распространятся и на разум, которому они поклоняются. Убейте то, откуда рождаются грубые фантазии и дикие мечтания молодых, и вам уже никогда не вывести их за пределы ограниченных фактов - ограниченных, потому что их отношения друг с другом и с той жизнью, что действует в них всех, так и останется непознанной. И если вы хотите, чтобы ваши дети избежали этой безрадостной участи, не подпускайте к ним ни одного учителя - даже учителя математики, - у которого нет воображения.

«Мы допускаем, что в некоторых, немногих случаях такое потворство воображению может дать хорошие плода; но что будет со всеми остальными?»

Я отвечу, что противоядием потворству является развитие, а не ограничение, и в этом состоит долг всякого, кто хочет мудро служить Создателю воображения.

«Но сможет ли, например, большинство девочек и девушек овладеть полезной стороной воображения? Разве они не примутся строить воздушные замки, пренебрегая своими земными домами? И поскольку в мире так мало идеального, не породит ли эта привычка напрасные желания и напрасные сожаления? Так, может, им лучше держаться уже известного, а остальное оставить?»

«Неужели мир так убог?» - спрошу я в ответ. Значит, у нас еще меньше причин им довольствоваться, еще больше причин подняться над ним в сферу истины, в сферу вечного, туда, где все так, как мыслит Бог. Наш внешний мир - это лишь преходящий образ того, что неизменно и истинно. Мы не всегда будем жить в нем. Мы живем в Божьей вселенной, где желания не бывают напрасными, если они достаточно велики. И даже в этом мире не все разочарования порождают лишь напрасные сожаления[21] .

Что же до того, чтобы держаться только известного и оставить все остальное - много ли в мире того, что так четко обозначено, так поддается ясному пониманию, что не оставляет места для большой неопределенности, которой, собственно, и соответствует способность к воображению? На самом деле, в большинстве случаев воображение так или иначе должно прийти к нам на помощь, заполняя пустоты в том или ином замысле, чтобы мы вообще могли начать действовать. Более того, мудрое воображение, которое есть присутствие Божьего Духа, является для нас наилучшим проводником, потому что сильнее всего на нас воздействует вовсе не то, что мы лучше всего видим; неопределенные, но яркие образы чего- то запредельного, чего не видел глаз и не слышало ухо, влияют на нас куда больше, чем логические выкладки, посредством которых те же самые вещи предстают перед нашим разумом. Воздействие определяется природой вещи, а не четкостью ее очертаний. Мы живем не видением, но верою. Спросите наших математиков - только так, чтобы они по- настоящему услышали вопрос, - с чем они скорее готовы расстаться: с четко вычерченным совершенством своих диаграмм или со смутными, странными, может быть, полустертыми фигурами, вотканными в часть их бытия; иными словами - с наукой или с поэзией, с определенностью или с надеждой, с уверенностью в знаниях или с неясным чувством того, что не поддается абсолютному познанию: что им больше

Об ушедшем не скорбим, Что осталось нам, храним; То, что было, никогда Не уходит навсегда; Мир и силу обретем Мы в страдании своем, А в годах и вере смелой - Философский разум зрелый. У. Вордсворт, «Ода о предчувствии бессмертия».

захочется оставить - мастерство или вдохновение, разум или воображение? Даже если они во всех случаях выберут первое, я все равно усомнюсь, насколько хорошо они понимают, что перед ними за выбор, и равно ли хорошо они представляют себе обе альтернативы.

Что можно знать, необходимо знать точно и хорошо; но разве у нас нет способности проникать в бесконечные земли неопределенности, повсюду лежащие вокруг яркого пятна, выхваченного из тьмы мерцающим светильником нашего разума? И разве эти земли не являются естественной прерогативой воображения? И не существуют для него, чтобы дать ему место для роста? Чтобы человек научился представлять себе великое, как создавший его Бог, и открывать все новые тайны благодаря послушному, полному благоговения воображению?

Итак, все сказанное подчеркивает необходимость сознательно развивать воображение. Но я еще не привел самый сильный аргумент. Ведь даже если против воображения восстанут все силы педантизма, оно все равно будет работать, и если не во благо, то во зло; если не ради истины, то ради обмана; если не к жизни, то к смерти - причем, пагубная альтернатива станет куда вероятнее из-за дурного отношения к воображению со стороны тех, кто должен бы его культивировать. Сила, предназначенная задумывать благороднейшие деяния, наполняя жизни самозабвенных и честных сердцем, начнет выстраивать воздушные замки суетных амбиций, неограниченного богатства, незаслуженного восхищения. Вместо того, чтобы придумывать, как наполнить свой дом радостью или помочь бедному соседу, воображение будет поглощено изобретением фасона для нового платья или, что еще хуже, придумыванием ловких способов его раздобыть. Ведь если воображение не занято чем- то прекрасным, оно примется за просто приятное; кто не желает идти и поклоняться, остается дома и предается чувственности. Сколько бы вы ни развивали интеллект, ему никогда не умерить страстей: воображение, ищущее во всем идеал, возвысит их до подлинного и благородного служения. Не старайтесь помешать своим сыновьям и дочерям видеть видения, не бойтесь, что им будут сниться сны. Старайтесь делать так, чтобы их видения были истинными, а сны - благородными. Ведь тогда воображение пойдет рука об руку с высокими стремлениями и поможет людям подняться из низости и подлости куда лучше, чем все нравоучения на свете. Даже вера не способна подняться в свой мирный дом, в свое хрустальное святилище, если одно из двух крыльев, на которых она парит, сломано или парализовано:

Вселенная так широка безмерно, Что Разум, командор высокомерный, В пути встречает стены ежечасно Великих тайн, что лишь тебе подвластны, Воображенье веры! Чтоб любовь найти, Ты их одним прыжком оставишь позади[22].

Опасность, таящуюся в подавлении воображения, можно прекрасно проиллюстрировать из пьесы «Макбет». Показывая, как воспримут его поступок другие люди, а значит, показывая подлинную сущность этого поступка его собственной совести, воображение Макбета (очень мощное) было для него серьезным препятствием на пути к преступлению. Да он сам и не дошел бы до этого преступления, если бы не обратился за помощью к жене - ища в ней убежища от этого беспокойного воображения. Поскольку в ней этого качества было куда меньше, да и то, что было, пускалось чаще на разрушительные цели, леди Макбет взяла его за руку и повела к убийству. Свое убежище от воображения она нашла в неверии и отказе принимать реальность, объявив себе и мужу, что в картинах воображения нет ни капли правды; что в предметах и явлениях нет никакой иной реальности, кроме их сиюминутного воздействия на разум человека; что ум и смелость способны справиться с любой, даже злой необходимостью, и с теми, кто умеет властвовать собой по собственной воле, не приключится ничего дурного. Однако поскольку и ее собственное воображение и, еще более, воображение ее мужа все-таки продолжали их беспокоить, она придумала поразительное сочетание материализма и идеализма и заявила, что все предметы и явления в мире представляют собой лишь то, чем человек сознательно решает их считать, и не являются, не могут быть и никогда не будут чем-то большим или меньшим. Он говорит:

Нам о таких делах не стоит думать слишком много. Так можно и рассудок потерять... Кто спит иль мертв, так он всего лишь Изображенье самого себя, не больше.

Но она переоценила силу собственной воли и недооценила силу своего воображения. Единственной порченой частью ее натуры была воля, а воображение голосом Самого Бога взывало из глубин ее неосознанного существа. Сознательный выбор человека не может долго определять, как или что он будет думать о тех или иных вещах. Настал срок, определенный законами ее собственной природы, над которыми леди Макбет была не властна, - и ее воображение взбунтовалось и взяло свое. В конце концов, оно восстало, словно из мертвых, возвысившись над ней грозной тенью и окутав ее всей чернотой совершенного преступления. Женщина, выпивавшая для храбрости, чтобы убить, теперь не осмеливается спать без зажженного у постели светильника; она подымается и бродит в ночи бессонным духом в спящем теле, усиленно пытаясь оттереть с руки приснившееся ей пятно, которое, несмотря на очищающую воду, так смердит в ее спящих ноздрях, что всем ароматам Аравии не под силу заглушить этот запах. Так ее долго подавляемое воображение восстало и отомстило ей через те самые чувства, которые она думала подчинить своей злой воле.

Но все это - само по себе плод воображения и потому подходит, скорее, для иллюстрации, нежели для доказательства. Давайте обратимся к фактам. Доктор Причард, недавно казненный за убийство, не испытывал недостатка в той изобретательности, которая является, так сказать, разумом воображения, его низшей формой. Одному из священников, по собственной инициативе посещавших заключенного, пришлось пережить неописуемые ужасы, когда он тщетно пытался уговорить преступника хотя бы перестать лгать: за самыми ревностными клятвами в правдивости следовала одна выдумка за другой. По словам самого священника, все это произвело на него эффект жуткого морального отчаяния. Мне лично еще не случалось испытывать ничего подобного по отношению к какому-либо человеку, и я воскликнул: «Должно быть, он начисто лишен воображения!» «Начисто!» - ответил мой собеседник. Никогда не устремляясь к чему-либо истинному или высокому, думая только о внешнем впечатлении, а значит, о выдумках, он оставил свое воображение совершенно неразвитым; а когда оно показало ему его собственное внутреннее состояние, безжалостно подавлял, пока почти не разрушил его, а что осталось, загорелось пламенем ада[23].

Человек - «купол и венец всего»[24]. Он есть весь мир, и более. Потому главным предметом, на который направлено его воображение (после создавшего его Бога) будет мир в том, как он связан с его собственной жизнью. Лучше или хуже станет его жизнь, если это воображение, приученное к лучшему и имеющее полную свободу, представит ему высокие картины взаимоотношений и долга, возможного благородства характера и умения поступать по справедливости, дружбы и любви - и, более всего прочего, картину всего этого в той жизни, понять которую в единстве и целостности должно быть высочайшим устремлением благороднейшей человеческой натуры? Спокойнее или тревожнее будет жизнь женщины, если через корку сгущающегося беспокойства будут пробиваться образы и звуки природы, напоминая ей о полевых лилиях и попечении за малыми птицами? Будет ли ее существование менее интересным, если вместо того, чтобы проскользнуть мимо, как тень по стене, судьбы ближних обретут целостность и плотность, образуя истории и времена жизни? Разве благодаря этому она не будет меньше говорить и больше любить? Или у нее будет меньше возможностей хорошо выйти замуж? - Хотя тут нам нужно остановиться, чтобы спросить, что в этом случае значит «хорошо», и заново собрать свои мысли. Если то, что у матерей называется «хорошо выйти замуж», значит выйти за человека с деньгами и положением в обществе - и давайте бросим на ту же чашу весов интеллект, манеры и приятную внешность, - итак, если матери для хорошего замужества больше ничего не нужно, тогда я согласен: в этом случае дочь, у которой развито воображение, может оказаться несговорчивой и даже упрямой. Я искренне надеюсь, что так оно и будет[25]. Но разве такая девушка будет меньше склонна выйти замуж за джентльмена - в старом, полновесном значении этого слова, как оно употреблялось в 16 веке, когда не считалось непочтительным назвать нашего Господа «первым истинным джентльменом, какой только жил на земле»[26]. Или в 14 веке, когда Чосер, поучая нас о том, «кто достоин звания благородного человека», писал следующее:

Он праведен и в честности усерден, Свободен, трезв и к слабым милосерден, Душою чист, в делах трудолюбив С пороками бороться не ленив И добродетель сыновьям внушает. Нет благородства в том, кто пыль пускает В глаза богатством или даже, наконец, Приемлет митру или царственный венец.[27]

Разве девушка не будет стремиться выйти замуж за того, кто почитает женщин и, как ради них, так и ради себя, почитает самого себя? Или, говоря с точки зрения, которую многие сочтут материнской, разве девушка с развитым воображением откажется выйти замуж за мудрого, честного и щедрого богача, а вместо этого влюбится в болтуна-стихоплета просто потому, что он беден, словно бедность - добродетель, к которой он стремился? Самое возвышенное воображение и самый приземленный здравый смысл всегда на одной стороне.

Ибо целью воображения является гармония. Верно развитое воображение, являясь отблеском творения, в своем высшем и лучшем проявлении будет вторить Божьему замыслу и порядку; «у дверей чертога. настроит струны»[28] на божественные созвучия внутри; будет довольно уже тем, что приближается к Божьей мысли, объемлющей все прекрасное в несовершенном людском воображении; будет знать, что всякое уклонение от этого направления - это путь вниз, и потому будет неустанно отсылать человека от самых возвышенных своих образов, чтобы тот шел и выполнял самый обычный долг самого изнурительного призвания и делал это от всей своей души, не теряя надежды. Вот в чем состоит действие верно развитого воображения, и чем вернее оно развито, тем более будет оказывать именно такое влияние. Человеку мудрому даже мечтательные грезы придадут силы для дела; мечты вместе с мыслями приведут его к сожалению о прошлых неудачах и укрепят в нем надежду на будущий успех.

Давайте поговорим о формировании воображения. Его развитие является одной из главных целей Божьего воспитания в нашей жизни, со всеми ее усилиями и опытом. Поэтому первым и существенным средством его формирования должна быть сознательная направленность нашей жизни к тому ее идеалу, какой изначально был задуман Богом. Я не сомневаюсь, что как человек, готовый исполнять волю Отца, удостоверится в истинности Его учения, так и тот, кто готов исполнять волю Великого Поэта, узрит Прекрасное. Ибо все принадлежит Богу; и человек, врастающий в гармонию с Божьей волей, врастает в гармонию с собой; вся скрытая красота его существа постепенно выходит на свет смиренного сознания, так что, в конце концов, он станет чистым микрокосмом, по-своему, но верно отражающим Великий макрокосм. Поэтому я считаю, что и для воображения, и для разума нет ничего лучше, чем быть благим, быть хорошим - и я не имею в виду соответствие какой-то формуле или доктрине, а простое следование по вере в Того, Кто исполнял волю Своего Небесного Отца.

Что же касается непосредственных способов развития воображения, тут все можно подытожить двумя словами: питание и упражнения. Если вы хотите иметь сильные руки, ешьте животную пищу и займитесь греблей. Кормите свое воображение подходящей для него пищей и упражняйте его - но не замысловатыми акробатическими трюками, а здоровой гимнастикой.

Давайте сначала поговорим о пище. Гете говорил, что для развития эстетической способности необходимо постоянно держать перед глазами - то есть там, где мы чаще всего бываем, - какое-нибудь произведение искусства самого лучшего качества, какое нам доступно. Оно научит нас отвергать плохое и выбирать хорошее. Оно укоренится у нас внутри и станет нашим советчиком. Невольно, бессознательно мы будем сравнивать с его совершенством все, что нам приходится оценивать.

Хотя лучшего совета и придумать нельзя, здесь есть одна опасность - опасность узости. И стараясь ее избежать, человек, пусть неохотно и с трудом, но все же должен менять наставников, таким образом учась не у одного, а у многих. Но в деле развития воображения книги являются самым доступным, хоть и не единственным, источником подходящей для него пищи, и человек может приобрести сотню книг там, где даже одно произведение искусства нужного качества может оказаться для него недоступным - как в плане размера, так и в плане подлинного мастерства исполнения. И только разнообразие поможет нам избежать той опасности, из-за которой подходящая пища для воображения превращается в неудобную модель его развития.

Предположим, человек, по праву ценящий воображение, стремится развить его у собственного ребенка. Несомненно, начинать такое обучение, особенно если ребенок еще маленький, лучше всего со знакомства с природой, уча малыша наблюдать за живыми явлениями, делать из этих наблюдений выводы и на основе того, что он видит, рассуждать о том, что не видно глазу. Только тут надо внимательно следить, чтобы ребенок ни о чем не болтал глупостей. Пусть он фантазирует сколько угодно, но даже в фантазерстве не позволяйте ему грешить против смысла фантазии, ведь у нее, как и у самых обычных сторон жизни, есть свои законы. Когда он начинает говорить глупости, скажите ему об этом, и пусть ему станет стыдно.

Если же вам лишь изредка удается побыть на природе, придется обратиться к литературе. Книги дают нам не только богатую коллекцию плодов воображения; в них, словно в его мастерской, мы можем собственными глазами увидеть, как оно в музыке речи воплощает чудо слов, пока перед нами, как золотое блюдо, сияющее драгоценными камнями и украшенное искусным орнаментом, не возникнет законченное произведение. И в этом случае ученику необходимо давать самое лучшее, чтобы он ел и не насыщался, ибо законченные продукты воображения являются лучшей пищей для воображения начинающего. И разум учителя должен служить посредником между произведением и разумом ученика, помогая им сойтись в живом общении ума, направляя наблюдение за способами выражения мысли, указывая на сильные моменты и помогая окинуть мысленным взглядом все в целом, чтобы отдельные красоты не затмили полноты картины - то есть законченной фигуры или формы. К тому же учитель всегда должен стремиться показать мастерство, а не просто говорить о нем; дать ученику само произведение, чтобы оно вросло в его разум, а не произносить собственные панегирики о достоинствах прочитанного; выделить момент, достойный комментария, а не рассыпать свои комментарии по этому моменту.

Особенно учитель должен стремиться показать духовную структуру, скелет любого художественного произведения: те главные идеалы, на которых зиждется форма и вокруг которых группируется все остальное, служа целому и завися от него. Однако это не значит, что он будет пренебрегать интеллектуальной структурой, без которой духовная просто не могла бы проявиться. Восхищаясь архитектором, не следует забывать о строителях. И восторгаясь тем, как отдельная арка соотносится со смыслом и значением всего собора, не надо думать, что объяснение принципов построения собора и даже того, как они осуществляются на практике, будет пустой и ненужной тратой времени. Не надо забывать ни о рисунке окон, ни о листве резного орнамента, ни о нарядной лепнине. Все красоты заслуживают своего слова, но только все они должны быть подчинены конечной красоте - то есть единству целого.

Так учитель окажет ученику услугу подлинной дружбы. Он введет его в общество, которое сам ценит превыше всего, окружит его благим и полезным присутствием возвышенных умов, чтобы эта добрая компания постепенно делала своим единомышленником того, кто часто в ней бывает.

Одновременно он постарается отвратить ученика от такого общества книг или людей, которые научат его непочтению, опошлят его выбор, снизят его стандарт. Поэтому он не будет поощрять беспорядочное чтение и беглое, поверхностное знакомство с тем, что попадется под руку в библиотеке; это не только бесполезно, но даже вредно. Он знает, что если книгу стоит читать, то ее стоит читать как следует, а если книгу читать не стоит, то лишь самый опытный читатель способен бегло просмотреть ее хоть с какой-то с пользой. Он попытается научить ученика различать не только между плохим и хорошим, но и между хорошим и не очень хорошим. Причем, делается это вовсе не для того, чтобы изощрить интеллект, и уж никак не для того, чтобы зародить в ученике самодовольство, которое так часто сопровождает литературную критику, но для того, чтобы он умел выбирать самую лучшую тропу, а на ней - самых лучших спутников. Дух критики, развиваемый только ради умения анализировать или, что еще хуже, ради того, чтобы всегда иметь готовое мнение на случай, если оно потребуется, не только отвратителен любому подлинному мыслителю, но и сам по себе разрушает всякое мышление. Критика ради истины, которая не выскакивает из кабинета при первом шорохе, но ждет, пока ее позовут, действительно не способна украсить дом, но может чисто его вымести. И будь у нас достаточно такой мудрой критики, мы в десять раз больше читали бы лучших авторов прошлого и, пожалуй, в десять раз меньше восхищались бы современными книгами-однодневками. Достаточно прочесть одну хорошую книгу, и гора незаслуженного восхищения второсортными поделками тронется с места и рухнет в море; причем, мы и дальше будем радоваться всему хорошему во второсортной книге - изменится лишь ее место в наших оценках и ее влияние на нас.

Говоря о подлинном научении, лорд Фрэнсис Бэкон пишет, что оно «отучает нас от глупого восхищения,которое есть корень всякой слабости»[29]. Хороший учитель будет добиваться того, чтобы его ученика было легко порадовать, но трудно удовлетворить; чтобы он умел получать удовольствие, но не кидался в объятия чему и кому попало; чтобы он был готов открывать для себя красоту, но не спешил восклицать: «Хорошо мне оставаться здесь!»

Он также не станет ограничивать обучение областью искусства. Он побудит ученика изучать историю так, чтобы его внутренний взор всегда стремился различить вдали смутную фигуру прошлого. Он непременно покажет ему, что большую часть Библии только так и можно понять, и что верность и постоянство Божьих путей, которое мы в ней откроем, является ключом ко всей истории. Изучая биографии отдельных людей, он постарается показать, как толковать знамения и приметы, создавая не целое, а вероятное представление о целом.

И опять, показывая ему, как природа отразилась в поэтах, он не удовлетворится, пока не пошлет ученика к самой Природе, призывая его во время прогулок по лугам и лесам зорко приглядываться к ее изящным формам и гармониям, а во время прогулок по городу наблюдать за «дивными людскими лицами»[30].

Позвольте мне повториться: он покажет ученику существенную разницу между мечтательной задумчивостью и подлинной мыслью, между грезами и воображением. Он научит его не принимать за воображение простые фантазии ни в себе, ни в других, и не гоняться за образами, в которых нечего толковать.

Такое обучение полезно не только для потенциального развития художественных способностей. В мире всегда будет совсем немного людей, способных выразить то, что они чувствуют. Да их и не обязательно должно быть много. Но чувствовать должны все. Все должны понимать и представлять себе добро; и все должны начать, по крайней мере, следовать за мыслью Бога, искать и находить Его.

«Слава Божия - облекать тайною дело, а слава царей - исследывать дело», - говорит Соломон[31]. «Создается такое впечатление, - комментирует этот отрывок лорд Фрэнсис Бэкон, - как будто Великий Бог, по-ребячески играя с нами, решил для забавы спрятать Свои дела, чтобы мы потом могли их найти, и для царей нет больше чести, чем играть с Богом в Его игру».

И еще один отрывок из Книги Екклесиаст, который не только показывает прямую необходимость упражнять наше воображение, но и утешает нас мыслью о том, что даже самым смелым нашим мыслям и образам далеко до того, что творит Бог:

«Видел я эту заботу, которую дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в том. Все соделал Он прекрасным в свое время, и вложил мир в сердце их, хотя человек не может постигнуть дел, которые Бог делает, от начала до конца»[32].

Итак, чтобы научиться играть с Богом в Его игру, малые дети могут собирать маргаритки и бегать за раскрашенными бабочками; дитя Царства может размышлять над полевыми лилиями и собирать себе веру, как птицы небесные собирают себе пропитание в облетевшем терновнике, румяном от ягод, приготовленных им Богом, а ученый может сказать себе так:

В замшенной келье поселюсь, Вникая в свойства нам известных Целебных трав и тел небесных, И в старости сложу, даст Бог, Хоть несколько высоких строк[33].

Джордж Макдоналъд

Сказочное воображение<a l:href="#n_34" type="note">[34]</a>

1882

Поскольку в английском языке нет слова, соответствующего немецкому Marchen[35] («сказка»), мы вынуждены употреблять слово fairytale[36], несмотря на то, что о фэйри в сказке может вообще не идти речи. Однако, при крайней необходимости, в оправдание этому можно привести старое употребление слова fairy - по крайней мере, Спенсером.

Если бы меня спросили, что такое сказка, я бы ответил: «Прочитайте "Ундину": это и есть сказка; а потом прочитайте еще вот это и вот это, и тогда вы поймете, что такое сказка». Если бы даже после этого меня все-таки попросили описать сказку подробнее или дать ей определение, я ответил бы, что это то же самое, что дать описание абстрактного человеческого лица или определить, из чего состоит человек. Сказка - это просто сказка, как лицо - это просто лицо; и из всех сказок, которые я знаю, «Ундина» кажется мне самой прекрасной.

Многие из тех, кто не осмеливается дать определение человека, тем не менее, готовы высказаться относительно того, каким должен быть человек; но по отношению к сказке я не решусь даже на это, так как долгие годы моей работы в этом направлении являют лишь убогие примеры или иллюстрации моего теперь уже более зрелого суждения. Я скажу лишь несколько слов о том, как следует правильно читать такие сказки, которые мне хотелось бы писать или читать.

Некоторые мыслители почувствовали бы себя довольно стесненно, если бы им разрешили пользоваться только формами, существующими в природе, и ограничили их фантазию законами чувственного мира. Тем не менее, не следует думать, что они ищут свободы от закона. Ничто беззаконное не может привести ни малейшего оправдания своему существованию и обладает, в лучшем случае, лишь видимостью жизни.

В естественном мире есть свои законы, и в них никто не должен вмешиваться - ни в том, что касается внешнего вида, ни в вопросах пользы и употребления. Однако человек волен предложить другие законы и, при желании, придумать собственный маленький мир с его собственными законами, ибо в нас есть нечто такое, что с удовольствием изобретает новые формы - пожалуй, так мы ближе всего подходим к сотворению. Когда эти формы по-новому воплощают старые истины, мы называем их плодами воображения; когда же речь идет о простых выдумках, какими бы прелестными они ни были, я назвал бы их работой фантазии; но и в том, и в другом случае дело не обходится без усердного участия Закона.

Далее высшим законом придуманного мира становится необходимость гармонии между законами, лежащими в его основе, и в процессе сотворения этого мира его создатель сам должен придерживаться этих законов. Как только он забывает об одном из них, его история, по ее собственным канонам, становится невероятной. Чтобы продержаться хоть минуту в воображаемом мире, мы должны видеть соблюдение законов, определяющих его существование. Если законы этого мира нарушаются, мы тут же из него выпадаем.

Как только закон исчезает, наше воображение, совершенно необходимое даже для самого мимолетного подчинения воображению другого человека, тут же отказывается работать. Представьте себе, что миниатюрные обитатели какого-нибудь беспечного края Волшебной страны вдруг заговорят на кокни или на гасконском диалекте! Любая сказка, как бы дивно она ни начиналась, тут же ниспадет до уровня бурлеска, наименее достойной из всех литературных форм. Выдумка может быть глупой или умной, но если ее автор не придерживается ее внутренних законов или допускает, чтобы эти законы конфликтовали друг с другом, он как создатель противоречит сам себе, и его нельзя назвать художником. Он не умеет привести в гармонию свои инструменты или настраивает их на разный лад.

Разум человека - это произведение живого Закона; он думает в соответствии с законом, пребывает посреди закона и растет благодаря ему; поэтому лишь в согласии с законом он может дать сколь-нибудь реальные плоды. Бывает, что человеку в голову приходят несогласованные, негармоничные идеи, но воспользуйся он ими, как его работа тут же утратит живость и остроту, и он бросит ее из-за простого отсутствия интереса. Красота может вырасти только на почве закона; Истину же можно облечь только в красоту, так что Воображение, если угодно, - это портной, что выкраивает для нее подобающие одеяния, а Фантазия - его подмастерье, который сшивает отдельные части или, может быть, всего лишь обметывает петли. Повинуясь закону, мастер трудится подобно своему Творцу; пренебрегая законом, он становится глупцом, который, беспорядочно свалив камни в кучу, называет эту кучу церковью.

В нравственном мире все иначе: здесь человек волен придумывать новые формы и свободно использовать для этого свое воображение, но изобретать что-то свое ему запрещено. Он не должен, ни для какой цели, перевертывать нравственные законы с ног на голову. Ему нельзя вмешиваться в отношения живых душ. Человек должен соблюдать законы духа равно как в этом мире, так и в любом другом, который выдумал сам. Нет ничего дурного в том, чтобы придумать мир, где вместо силы притяжения действовала бы сила отталкивания; однако было бы безнравственно написать сказку, где добрый герой все время совершал бы скверные поступки, а злой герой поступал бы хорошо: сама мысль об этом является абсолютным беззаконием. В физическом мире человек волен изобретать; в мире нравственном он должен повиноваться - и приносить с собой законы нравственности в любой выдуманный им мир.

«Вы говорите так, будто сказки - это нечто важное; неужели у нее обязательно должен быть смысл?»

У любой сказки непременно есть хоть какой-нибудь да смысл; если в ней соблюдены пропорции и гармония, она обретает жизненность, а жизненность - это истина. Может быть, красота в ней очевиднее истины, но без истины красоты не бывает, и такая сказка не принесет радости. Однако любой читатель, чувствующий сказку сердцем, увидит в ней тот смысл, который соответствует его собственной натуре и развитию; один прочтет одно, а другой - другое.

«Но тогда как мне увериться, что я вижу в вашей сказке то, что заложили в нее вы, а не придаю ей свой собственный смысл?»

А зачем вам в этом уверяться? Может быть, даже и лучше, что вы придадите ей свое собственное значение! Может быть, это будет лучшим, высшим применением вашего интеллекта, чем простое чтение того, что имел в виду я: ведь ваш смысл может оказаться лучше и выше моего.

«А если мой ребенок спросит, что значит эта сказка? Что мне ему ответить?»

Если вы не знаете, что она значит, легче всего будет просто в этом признаться. Если же вы видите в ней смысл, то как раз о нем и говорите своему ребенку. Подлинное произведение искусства всегда заключает в себе множество смыслов; чем истиннее его искусство, тем больше у него значений. С другой стороны, если мой рисунок так далек от произведения искусства, что его непременно нужно подписать «Это лошадь», то какая разница, виден ли его смысл вам самому или вашему ребенку? Его цель - не столько в том, чтобы передать вам некий смысл, нежели в том, чтобы разбудить, вызвать этот смысл в вас. Если рисунок не будит в вас даже интереса, отбросьте его в сторону. Может быть, смысл в нем и есть, но он не для вас. Если же, увидев лошадь, вы ее не узнали, подпись особо вам не поможет. В любом случае, задача художника - вовсе не в том, чтобы преподавать зоологию.

Только вряд ли дети начнут расспрашивать вас о смысле сказки. Они найдут в ней то, что способны найти; дать им больше было бы чересчур. Что касается меня, я пишу не для детей, а для тех, кто подобен ребенку - будь ему пять лет, пятьдесят или семьдесят пять.

Сказка - это не аллегория. Аллегория может в ней присутствовать, но это не аллегория. Только очень большой художник сумеет, в любом жанре, произвести на свет строгую аллегорию, которая не утомляла бы дух. Третьего тут не дано: это будет либо подлинное мастерство, либо мутная тягомотина».

Сказка, подобно бабочке или пчеле, собирает себе пищу отовсюду, садясь на каждый полезный цветок и не портя при этом ни одного из них. По-моему, настоящая сказка очень похожа на сонату. Все мы знаем, что сонате присуще какое-то значение, и если собеседники умеют выражаться с уместной долей неопределенности и выбирать достаточно нестрогие метафоры, в обсуждении этого значения они смогут достичь ощущения более или менее общего согласия. Однако если попросить двоих или троих из них сесть по отдельности и написать, что значит для них эта самая соната, насколько четкими определенными будут их идеи? Вряд ли они окажутся очень определенными - но и этой малой определенности будет больше, чем достаточно. Мы увидим, что соната пробудила в людях сходные или даже одинаковые чувства, но, скорее всего, мысли у всех будут совершенно разные. Значит ли это, что соната не достигла своей цели? Должна ли она передавать что-то определенное, что-то, что можно отследить умозрительно, и следует ли нам требовать от нее этого?

«Но слова - это не музыка; ведь у слов есть значение, и они употребляются так, чтобы нести в себе четкий смысл!»

На самом деле, слова довольно редко несут в себе то четкое значение, в каком их употребили! И даже если с их помощью действительно можно точно передать то или иное значение, отсюда вовсе не следует, что кроме этого значения они не могут заключать в себе ничего другого. Слова - это живые сущности, которыми можно пользоваться по-разному и с разными целями. Они способны передать научный факт или отбросить тень мечты ребенка на сердце его матери. Их можно складывать вместе, как кусочки мозаики, а можно и аранжировать, как ноты на нотном стане. Неужели заключенная в словах музыкальность ничего не значит? Действительно, она мало способствует четкости их значения: но неужели из -за этого ее нужно просто отбросить? У слов есть длина, ширина и контур: неужели все это никак не влияет на их глубину? Неужели их функция всегда состоит в том, чтобы описывать, а не производить впечатление? Неужели они пригодны лишь для того, чтобы выражать определенности, и ни для чего другого? Ребенок может заплакать из-за чего-то совершенно неопределенного: так неужели мать не найдет способа утешить его в этом смутном горе? Ведь даже нечто с размытым контуром может обладать насыщенным цветом. Сказка, соната, надвигающаяся гроза, бесконечная ночь охватывают нас и уносят, сбивая с ног: неужели мы тут же начинаем сопротивляться и спрашивать, откуда у них такая сила и куда они нас несут? Закон каждой из них - в разуме ее автора; у одного человека этот закон вызывает одни чувства, у другого - другой. Для одного соната - это мир благоухания и красоты; для другого -всего лишь приятное умиротворение. Для одного столкновение грозовых туч - это дикая пляска, в сердце которой таится ужас; для другого - это величественное шествие небесного воинства, дорогу которому указывает идущая посреди него Истина, пока еще сдерживающая Свой глас. Самые мощные силы лежат в сферах неосознаваемого.

И это еще не все. Лучшее, что мы можем сделать для своего ближнего - помимо того, чтобы пробудить его совесть, - это не столько дать ему пищу для разума, сколько разбудить то, что уже в нем есть; или, скажем, заставить его думать самостоятельно. Самое лучшее, что делает для нас Природа, это приводить нас в такие состояния и настроения, при которых у нас возникают воистину важные мысли. Неужели тот или иной аспект природы всегда вызывает у людей одну и ту же мысль? Неужели она когда-нибудь наводит нас на одну, четко определенную идею? Неужели она заставляет разных людей, оказавшихся в одно и то же время в одном и том же месте, думать об одном и том же? И неужели мы станем ругать ее за эту неопределенность? Неужели нам мало того, что она пробуждает нечто более глубокое, чем умозрительное понимание, - а именно: силу, лежащую в основе мысли? Разве она не заставляет работать наши чувства - а значит, и мысли? Неужели было бы лучше, если бы она всегда делала это одинаково, а не по-разному? Природа создает настроение, наводит нас на мысли: к тому же призваны и соната, и сказка.

«Но тогда любой сможет увидеть в ваших произведениях все, что ему заблагорассудится, даже то, чего вы вовсе не имели в виду!»

Не все, что ему заблагорассудится, а то, на что он способен. Если сердце его лживо, он увидит злое даже в самом лучшем; и нам не стоит прислушиваться к его мнению о произведениях искусства. Человек с верным сердцем увидит истинное; и какая разница, вкладывал я это истинное в свою сказку или нет? Оно там есть, даже если это случилось помимо моего намерения! Разница между произведениями Бога и человека состоит в том, что Божьи творения не могут нести в себе больше смысла, чем в них вложено, в то время как в человеческих творениях непременно будет больше смысла, чем предполагал сам художник. Ибо во всем, что создал Бог, заложено множество слоев восходящей значимости; к тому же Он выражает одну и ту же мысль во все более и более высоких видах этой мысли: в распоряжении человека оказываются одни лишь Божьи творения, Его воплощенные мысли, и только их он может изменять и приспосабливать для своих целей, для выражения своих мыслей. Вот почему помимо воли автора его слова и образы образуют в чужом разуме такие сочетания, которые сам он не предвидел: ведь с каждой мыслью связано великое множество других мыслей, с каждым образом - великое множество ассоциаций, и каждый символ намекает на великое множество фактов. Даже сам автор может открыть непредвиденную истину в том, что написал; ведь в момент творения он имел дело с вещами, источником которых были мысли, намного превосходящие его собственные.

«Но ведь вы сами можете объяснить свой замысел, если вас о нем спросят?»

Я повторю то, что уже говорил: если я не смог как следует нарисовать лошадь, то не стану подписывать «ЭТО ЛОШАДЬ» под своей неразумной попыткой ее изобразить. Любой ключ к сказочно-мифопоэтическому произведению был бы такой же - или почти такой же - нелепостью. Сказка существует не для того, чтобы прятать истину, а для того, чтобы ее показывать; если она ничего не показывает вам в окно, незачем открывать ей дверь; пусть остается на улице. Просить меня разъяснить вам смысл это все равно, что сказать: «Ах, розы! Или вы сварите их в кипятке, или они нам не нужны!» Может, мои сказки не похожи на розы, но варить их в кипятке я не стану. Пока моя собака способна гавкать, я не стану гавкать вместо нее.

Если цель автора - в чем-то убедить читателя логически, он должен приложить все усилия разума и логики не только для того, чтобы его поняли, но и для того, чтобы ибежать возможного недопонимания. Если же цель его - исподволь затронуть сердце, пробудить воображение, то пусть он играет душам своих читателей, как ветер играет на струнах эоловой арфы. Если в моем читателе таится музыка, я был бы рад разбудить ее. Пусть моя сказка будет светлячком, который то сияет, то гаснет, но готов вспыхнуть снова и снова. Оказавшись в недоброй руке, она превратится в жалкого уродца, не способного ни вспыхивать, ни летать.

Что касается музыки, то, по-моему, лучше не раскладывать ее на смыслы всеми силами разума, а посидеть молча и позволить ей воздействовать на ту часть нашего существа, ради которой она существует. Сколько всего драгоценного мы портим своей интеллектуальной алчностью! Любой, кто хочет быть человеком, но не желает быть ребенком, непременно - помимо собственной воли - мельчает и правращается в карлика. Правда, утешение ему не понадобится, ведь он непременно будет воображать себя настоящим великаном.

Если от какой-либо из мелодий моей «нескладной музыки»[37] глаза ребенка вспыхнут и засияют, а глаза его матери на минутку затуманятся, все мои труды не пропали даром.