2000

I. Маски Оставим в покое эти века и тех, кто выжил в радости и страданиях, — никто не виновен в том, что мы не доделали, не хватило железа — мы извели его на столько ненужных руин, для общего баланса это не имеет значения, годы маялись фурункулами и войнами, измождённые годы, когда на самом донышке враждебных бутылок замерцала надежда. Ладно, как-нибудь поговорим, перемолвимся с глазу на глаз с какой-нибудь ласточкой: мне стыдно, вам стыдно, как овдовевшим старцам — умерла правда, сгнила по стольким могилам, лучше вспомнить о том, что нас ожидает: в этот подвенечный год нет побеждённых — пусть каждый наденет победную маску. II. Изобретения Видите маленький трёхслойный предмет? Это — стимулирующий цилиндрик счастья, управляемый — отныне — параллельными ведомствами из древнего центра: я уверен (вы тоже) в блистательной действительности изобретения: под невидимым светом созрел виноград, пшеница в поле становится хлебом, кобылы рождают жарких коней, которые сами состязаются с ветром, концерны, подвижные, как сколопендры, заваливают колёсами и часами пустыню. Сеньоры, купите трёхслойную штучку, в ней нет ни хлопковых, ни молочных примесей, вот кнопочка, чтоб изменить всю землю, купите трифазу, а то передумаю! III. Колосья Бесконечность завершилась в цветах, в длинном времени, которое стелется лентой, в новизне воздуха, и, если мы наконец найдём припорошенный пылью механизм наиближайшего будущего, разве это не будет радостью? И на том спасибо — вот ещё один колосок, и, возможно, всё позабыв, мы вспомним истину, которой в общем-то нет. IV. Земля Жёлтого, вечно жёлтого цвета пёс, семенящий по листопаду, он чертит в листве золотые окружности, облаивает незнакомые дни. Вдруг откроется: рядом с лазутчиком на дикой границе — там, где начало неизвестности, — скачет преданная бесприютная собачонка осени.

Что меняется от земли до времени, от запаха до запада — что меняется от стрелы света до земного мига? Кто отыщет семечко в чаще, если те же деревья с тех же грив роняют росу на те же подковы, на сведённые любовью лица и на пепел умерших сердец? Планета, циновка тысячелетий, цветёт, не зная ни смерти, ни отдыха, цикличное изобилье послушно весенним отмычкам солнца, плоды срываются, становятся плодопадом, тепло земли достигает ртов, люди славят доброту своего королевства.

Хвала земле навозного цвета, её выемкам и священным завязям, закромам мудрости, где спрятана медь, нефть, магниты, литье, чистота, хвала молнии, похожей на молнию ада, которую приютила праматерь корней, чтобы хлеб поутру здоровался с нами, невзирая на кровь и на смерть, в которые облачаются люди — дикий род, освящающий землю.

V. Приглашённые А мы, умершие, ставшие ступеньками времени, мы, посеянные на спесивых утилитарных кладбищах, сваленные в кучу на бедных боливийских погостах, мы, мёртвые 1925, 26, 33, 1940, 1918, тысяча девятьсот пятого, тысяча девятьсот тысячного, одним словом, павшие до этой дурацкой цифры, — сейчас, когда нас уже нет, — как же с нами?

Я, Педро Пустошь, Педро Зерно, Педро Никто, — что же, у меня нет права на четырёхзначное воскрешение? И я хочу повидать воскресших, плюнуть им в лица, этим выскочкам, которые вот-вот попадут в передрягу, — в самолёте, в поезде, в злобной войне, — всем, кто, едва успев родиться и предъявить оружие нового века, упал как подкошенный, начал гнить посреди красной даты и красных вин! Я тоже хочу выкарабкаться из могилы, — я мёртвый, — почему бы и нет? Почему недоношенные должны быть забыты? Все приглашены на званый обед!

Это всего лишь еще один год, еще один век с живыми и мёртвыми, и надо соблюдать протокол, поставить на стол не только живые, но и сухие цветы, истлевшие венчики и тишину, — тишина тоже имеет право на красоту, и мы, депутаты смерти, хотим возродиться хоть на краткий цветущий миг, когда откроют врата грядущего счастья.

VI. Люди Я, Рамон Гонсалес Хладобород из Ниоткуда, из Жужуя, с Параны, с Мутной реки, из Оруро, из Маракайбо, Парраля, Овалье и Лонкомильи, чёрт те откуда. Я, бедолага из бедного Третьего Мира, пассажир третьего класса (Господи!), осевший среди невиданно-нежных орхидей, — я пришёл в этот вышеупомянутый 2000-ный год, а что толку, мне-то какая польза от этих трёх нолей, которые красуются над моим нолём, над моим небытием? Где сердце, ждавшее своего знамени? Где человек, искавший самую чистую любовь? Сегодня от меня остался лишь усталый скелет, глаза, меркнущие перед этим новым отсчётом времени. Новый отсчёт — а как же несчастные лачуги, бедные школы, эти вечные лохмотья, эта землистая неустроенность наших нищих семей? Это и есть новый отсчёт, новый век, золотые врата?

Я молчу, чего уж там. Я пошёл, латаный-перелатаный и весь в себе, к чему все эти открытия — вот он я и всё, что при мне: злая судьба, работа какая похуже, нищета нараспашку, муравейная толчея, бессчётная география нашего голода.

VII. Другие люди В отличье от него я, грехохотник, я, вышедший из моды экс-новатор, прорывший столько мёртвых, древних лет, расселся у ворот тысячелетья, разъярённый анархоббиталист, готовый уплести в один присест налившееся яблочко земли. С моею флорой не сравнится флора Флориды и Флоренции, мой рай — пышнее всех раёв Вальпараисо. Я полной грудью набираю воздух в банкнотном парке этого столетья, похожего на баснословный банк, который, к счастью, мне открыл кредит. При помощи вложений, низложений мы сделаем наш век гигиеничней, колониальная война изменит своё навязшее в зубах названье, демократический пульверизатор разбрызгает новейшие слова — прекрасен год 2000-ный, похожий на 1000-ный, три близнеца-ноля нас защитят надёжно от любого нецелесообразного протеста. VIII. Сырьё Мир порос всяческими «Однако», беспочвенными страхами и вздохами, и всё же над горьким хлебом, рядом с тем или иным произволом, растения (если только их не сожгли) всё так же росли, одаряли, продолжали своё зелёное дело.

Нет никакого сомненья — земля, хотя и с боя, отдала всё, что было, из лабаза, который казался вечным: умирает медь, рыдает марганец, нефть — последний предсмертный хрип, железо прощается с антрацитом, а тот уже запер свои пустоты.

Вот и это столетье должно убивать новой военной машиной -— давайте новым способом отпразднуем смерть, на новых танкерах повезём кровь.

IX. Празднование Зашнуруем ботинки, наденем сорочки в полоску, синий костюм, хотя и лоснятся локти, напялим бенгальские и другие огни, нальёмся вином и пивом от шеи до пят — должным образом отметим огромное число, на которое ушло столько времени, столько лет и новёхоньких дней, столько часов и миллионов минут — давайте примем участие в празднестве.

Откупорим все завалявшиеся радости, подыщем какую-нибудь девицу без кавалера, которая снизойдёт до праздничной нашей ухмылки. Сегодня — вот оно, прибыло. Вступим на ковёр вопрошающего века. Зерно нарастающей эпохи, конечная виноградина упадёт нам в рот и прорастёт истиной, которую мы так долго искали.

И вот один из листиков листвы означит наступление эпохи: причудливо переплетутся ветви, лист за листком в зенит взовьются дни, плод за плодом осуществится мир — так древо счастья продолжает жить на выживших полуживых корнях, отыскивая воду, правду, жизнь.

Вот и сбылось Сегодня — это Завтра, в котором намешалось столько тьмы, что мы не знаем, так ли светел этот мгновение назад открытый мир, — мы просветлим его и потемним, чтоб стал он золотым и опалённым, как твёрдый катышек маиса, в пищу для всех и вся — для только что рождённых и тех, кто пережил себя, для всех слепых, немых, безруких и хромых, чтобы глядели, говорили — жили, всю землю обошли, чтобы добыли грядущий плод из нынешнего царства, которое мы открываем всем: исследователю и королеве, всевопрошающему космонавту и пахарю, какой он есть от века, всем пчёлам, прилетающим в столетье, чтоб жить одной семьёй в совместном улье, но раньше прочих — молодым народам, народам, народившимся недавно, их новым флагам, только что рождённым из тёплых капель крови или пота.

Сегодня — есть. Вчера — ушло, и баста!

Сегодня —это в то же время Завтра, и если я уйду, то я ушёл вслед за каким-нибудь студёным годом, и он ушёл со мной — увёл меня.

И это достоверно. Мой скелет слагается из слов, отвердевавших под проливным дождём и стылым ветром, вот так я чествовал всё, что творится, слагая не свидетельство, не песню, а неподатливый скелет из слов.