Сергей Булыга

Черная сага

Книга четвертая

Красные сапоги

1.

Люди только сражаются, а судьбу сражения решает Всевышний, дарующий силу тому или иному сопернику. И еще: нет надежды совершенно бесполезной, но нет и владения совершенно надежного. Вот, впрочем, и все. Мне уже сорок лет, и если я проживу еще столько же, и даже еще и еще, большего мне не узнать. И не надо! Ничего особенного я не жду от этой жизни, но исправно беру все, что она мне дает. Тонкорукий спросил:

- Ты согласен?

- Да, - сказал я. - А что?

Он промолчал. И я ушел. Все знают, что я не люблю Тонкорукого, что я много достойней его, и что когда-нибудь я с ним обязательно посчитаюсь за все. И Тонкорукий тоже это знает. Но он надеется, что я прежде умру. Но это уже как пожелает Всевышний! А пока что Всевышний желает, чтобы я жил, и я живу. А еще Всевышний желает, чтобы я был - до поры - покорен воле Тонкорукого, и я покорен. Я, конечно же, мог отказаться от столь сомнительной чести и оставаться в Наиполе, но я тем не менее принял вверенное мне командование и выехал к войску.

Сказать по чести, я не знаю, для чего велась, ведется и еще, похоже, долго будет вестись эта война. Ведь продвигаться далее на юг давно уже бессмысленно! Однако же, приказ - это приказ. И я прибыл к войску. Моего предшественника унесла какая-то неведомая болезнь, для которой еще и названия-то не придумали. Но так сказали в Наиполе. А здесь, в песках, эту болезнь уже не первый год именуют трехдневною хворью - человек высыхает в три дня, превращается в мумию и умирает. И это, говорят, совсем не больно.

Другое дело, если ты отведаешь вредных кореньев! Тогда тебя уже буквально через час начинает выворачивать наизнанку, потом из ушей идет кровь, а после разжижаются мозги... Но самое неприятное во всей этой истории то, что вредные коренья ровным счетом ничем не отличаются от целебных - ни вкусом, ни цветом, ни запахом. То есть, тут уже как кому повезет. В иные дни вредные коренья уносят до сотни воинов за раз, а потом вдруг наступает затишье и по несколько недель никто ничем не страдает, все здоровы, войско уверенно движется вперед - и мы за каждый переход преодолеваем по двести, двести двадцать стадий, роем колодцы, строим укрепления, получаем и отправляем обратно почту, принимаем пополнение и хороним умерших.

Последним, как я заметил, многие очень завидуют. А зря! По крайней мере, я часто так говорю:

- Зря! И еще раз зря! Потому что нет на этом свете ничего беспредельного, а, значит, есть предел и у этой пустыни. И тот, кто пересечет ее, вступит на земли одной из прекраснейших и богатейших стран на свете!

Когда я это говорю, все опускают головы. Им тяжело, ибо им кажется, что если есть на свете нечто достойное, то оно должно наступить немедленно. А так не бывает! Это во-первых. А во-вторых, почему это достойное должно достаться именно им? Они что, лучше прочих?

Но иногда и в пустыне становится весело - это когда к нам приходят здешние варвары. У здешних варваров очень темная, почти что черная кожа, короткие курчавые волосы, приплюснутые носы и толстые губы. И все они рослые, хорошо сложены, необычайно выносливы и бесстрашны. Сражаются они копьями и деревянными мечами, а из средств защиты применяют только высокие и продолговатые щиты, сработанные из слоновьих шкур. Слонов в здешней пустыне нет, и это лишний раз подтверждает то мнение, что здешние варвары имеют общение с иными, недоступными нам богатыми и благословенными землями, расположенными где-то далеко на юге. Но истинно ли это, неизвестно, ибо взятые в плен варвары молчат. Мы используем их на земляных работах, а эти варвары, как я уже указывал, очень выносливы. Однако и их ненадолго хватает, и поэтому мы всегда с большим нетерпением ждем нового прихода варваров.

Когда же варваров подолгу не бывает, то я беру под свое начало две-три сотни лучших всадников, и мы отправляемся в поиск. Порой такие экспедиции затягиваются на неделю, а то и на две, но их результаты, увы, почти всегда бывают очень скромными, ибо у здешних варваров нет постоянных поселков, они ведут кочевой образ жизни и потому, предупрежденные своими сторожами, они при первой же малейшей опасности тут же снимаются с места. А за верблюдами на лошадях не очень-то угонишься по здешнему довольно вязкому песку, ведь стопа у верблюда устроена так... И вообще, мне кажется, что не так уж и много на свете такого, за чем бы стоило гоняться, сломя голову, ибо если ты действительно чего-то достоин, то оно и так в нужный срок само собой придет тебе в руки. Так уже неоднократно случалось в моей жизни.

И так случилось и на этот раз. Правда, этот нужный срок несколько затянулся - я провел в Великой Пустыне ровно год и один месяц, прежде чем мне наконец доставили письмо от Тонкорукого. Письмо это, как и положено, было помещено в крепкостенный бронзовый цилиндр, крышка которого была запечатана кроваво-красной сургучной печатью. Я очень ждал его, этот заветный цилиндр! Зато теперь, получивши его, я уже не спешил. А посему я повертел его в руках, потом тяжко - так, чтобы это было хорошо заметно тяжко вздохнул, вернул цилиндр гонцу и сказал так:

- Нет, я еще не чувствую себя достойным принять слова Владыки Полумира. Так и скажи ему, Владыке: Нечиппа, подлый раб, раб от рождения и трижды раб, жадно целует пыль в тени его величия и кланяется, кланяется, кланяется... Понял меня? Ступай! Я больше не держу тебя.

Гонец ушел. И снова потянулось время. Дул сильный южный ветер. Если внимательно прислушаться к его вою, то можно было разобрать слова: "Ух-ходи-и! Ух-ходи-и! Ух-ходи-и!" Однако вместо этого я каждое утро выстраивал вверенные мне когорты в походную колонну и шел навстречу ветру. Ввиду неблагоприятных погодных условий я сократил длину дневного перехода вдвое. Потом я сократил еще раз. И еще. А потом мы и вовсе остановились, ибо из-за поднявшейся песчаной бури ровным счетом ничего не было видно. Да и дышалось нам с большим трудом. Столичные книжные мудрецы утверждают, будто бы неумеренный экваториальный пояс не столь уж и широк, а посему если как следует набраться мужества и терпения, то его вполне можно преодолеть, и тогда отважным путникам откроются доселе невиданные, но столь же плодородные, как и на благодатном умеренном севере, страны. И все свои рассуждения столичные книжные мудрецы подкрепляют великим множеством математических выкладок вкупе с пространными цитатами, надерганными из трудов древних философов. Я ничуть не отрицаю того, что все это с научной точки зрения совершенно логично и здраво, однако кроме чисто познавательного интереса у меня есть и еще одна забота: содержать вверенное мне войско здоровым и боеспособным. А вы представляете, что это такое, когда от здешней грязной и тухлой воды половина моих людей страдает жесточайшим, простите за низкое слово, поносом? Или еще: эти самые столичные умники советовали нам пересесть с лошадей на верблюдов. Да, на первый взгляд, это довольно резонный совет. Однако сколько мы с этим ни бились, ничего путного не вышло - проклятые горбатые твари не желали нас слушаться, ибо они приучены лишь к варварским командам и варварскому обращению, но варварский язык, равно как и варварские обычаи, нам неизвестны. Тогда я велел перерезать верблюдов на мясо, однако оказалось, что это мясо не годится в пищу, ибо у отведавших верблюжатины начинаются страшные галлюцинации, человек становится совершенно безумным и крайне опасным для окружающих. Мы с великим трудом усмирили несчастных, и это стоило нам немалых потерь в людской силе. С тех пор верблюдов мы не трогаем, а если чем-то и разнообразим свой стол, то лишь песчаными грибами. Грибы эти, как ни странно, по вкусу очень напоминают смокву. Однако песчаные грибы встречаются крайне редко, и потому далеко не у всякого желающего хватает средств на их покупку. А самочинно собирать грибы весьма опасно - всякий, кто решается в одиночку отойти от лагеря на сотню-другую шагов, рискует получить отравленную стрелу в горло. Я уж не знаю, почему, но здешние варвары стараются поражать моих людей именно в горло. Возможно, они это делают для того, чтоб несчастный не успел призвать на помощь, и тогда они, беспрепятственно подобравшись к убитому, успевают вырезать у него печень, ибо, как они считают...

Но я отвлекаюсь. Итак, песчаная буря держала нас в бездействии двенадцать дней. А когда, наконец, наступило затишье, мы продолжили свое победное движение на юг. Прошло еще двенадцать дней. За это время мы отбили два приступа варваров и взяли довольно большое количество пленных. А на тринадцатый день на юге показалось облако. Это было самое обычное белое облако. Таких облаков там, на севере, можно каждый день увидеть великое множество. Но мы их там не замечаем. А здесь, на бескрайних просторах Великой Пустыни...

Здесь ветераны говорили мне, что это - первое облако с самого начала войны. И они ликовали! Им казалось, что осталось совсем немного - и окончится этот многолетний кошмар, они наконец-таки выйдут из этого раскаленного песчаного ада и окажутся в дивной и благодатной стране, где на земле растет трава, кругом полно воды и эту воду можно пить - и не отравишься. А если захочешь оказаться в тени, то и это легко достижимо, ибо в этой счастливой стране есть и деревья. И есть там женщины. Есть хлеб. И есть вино... А о большем они не мечтали. Я им завидовал. И ждал гонца - я знал, что гонец скоро явится, а облако сегодня же рассеется - если это и на самом деле это облако, а не мираж. Но, может быть, это и действительно самое настоящее облако, которое появилось в ознаменование того, что мои здешние труды подходят к концу, что мое пересохшее от жары горло наконец-то...

И я угадал! Под вечер вновь прибыл гонец. На этот раз он протянул мне уже не бронзовый, а золотой цилиндр, который был к тому же весь усыпан драгоценными каменьями. Я с достоинством принял цилиндр, небрежно сковырнул с него печать, достал письмо и развернул его. Письмо было короткое, всего в одну строку: "Брат мой, я крайне нуждаюсь в твоей помощи!", а чуть пониже подпись с завитушками: "Цемиссий".

Я усмехнулся. Брат! Сам лично я не видел, но мне не раз рассказывали, как Тонкорукий расправился со своим родным и, между прочим, единственным братом: тот взял горящую свечу - и загорелся сам! И он горел, дико кричал, молил о помощи, однако никто и не подумал его спасать. И это, кстати, было в храме. Вот что такое для Тонкорукого брат. И Всевышний! И после этого можно только удивляться, как это Всевышний до сих пор терпит то, что Тонкорукий жив и, мало того, властвует. Однако, мне подумалось, вполне возможно, что...

Но я не позволил себе думать об этом в присутствии постороннего, а только спросил:

- Что случилось?

Гонец сказал:

- В наши пределы вторглись северные варвары.

- Старый Колдун?

Гонец кивнул. И было видно, что ему очень хотелось, чтобы я расспросил его поподробнее, однако я не приучен обсуждать важные государственные дела с людьми низкой породы. Я только спросил:

- А какой паланкин?

- Золотая тафта. С пурпурными кистями.

- А лошадей?

- Шестнадцать, господин.

Это меня вполне устроило. Пока! И я призвал в свою палатку командиров когорт, потребовал от них полный отчет, потом возложил временное управление на Армилая, потом было общее построение и я поблагодарил их всех за верную службу, пожелал им скорейшего преодоления песков, потом сел в золоченый паланкин, несомый шестнадцатью белыми лошадьми, откинулся на подушки, закрыл глаза, уже хотел было велеть...

Да передумал, отогнул занавесь, выглянул наружу и посмотрел на юг. Там, над самым горизонтом, по-прежнему висело небольшое белое облако. Было уже довольно поздно, быстро сгущались сумерки, а облако продолжало оставаться абсолютно белым. И мне подумалось: а может быть, я зря взял письмо Тонкорукого? Может быть, через неделю-другую войско действительно вступит на земли неведомой и благословенное страны, в то время как я, уже в который раз обманутый...

Нет ничего опаснее минутной слабости! Я с раздражением задернул занавесь, упал на подушки и велел гнать лошадей со всей доступной для них резвостью.

Обратная дорога из пустыни заняла не так уж и много времени, ибо порядок на пути следования поддерживался образцовый, и я всякий раз не скупился на похвалы и раздачи чинов. Приятно наблюдать плоды своих трудов!

Однако не стану скрывать, что наибольшую радость я испытал тогда, когда моему взору открылась покрытая сочной травою земля. Я немедленно приказал остановиться, вышел из паланкина, лег на траву и пролежал так несколько часов кряду.

А прибыв в Миссаполь, я и вовсе задержался на целых две недели. Доместик Лев изрядно принимал меня, да я и сам не выказывал ни малейшего желания спешить. В конце концов, могу ведь я после четырнадцати месяцев, проведенных в крайне неприглядных условиях, позволить себе некоторый отдых! Да, я не падок до телесных наслаждений, однако я и не собираюсь изображать из себя человека, которому чуждо хоть что-нибудь из того, что даровано ему Всевышним. Каждое утро вместе с первыми лучами солнца меня будили шаги очередного посланца Тонкорукого, и я был вынужден раз за разом читать его письма, написанные все более и более неряшливым почерком. Тонкорукий явно нервничал, перо в его руке дрожало, цеплялось за пергамент и разбрызгивало кляксы. А так как автократор обязан использовать лишь красные чернила, то кляксы из-под его руки выходят похожими на капли крови. Я забавлялся, разглядывая эти кляксы, и даже пытался гадать по их форме...

А на пятнадцатый день посланец не явился, но нам и без того стало известно, что Старый Колдун обложил Наиполь со всех сторон и приступил к правильной (по варварским понятиям) осаде. И Лев сказал:

- Любезный друг! Если ты еще немного повременишь, то, боюсь, позже тебе уже не от кого будет получать благодарность.

- Да, - сказал я. - Похоже, он уже достаточно напуган.

И, облачившись в приличествующие такому случаю одежды, я прибыл к легионам. Хотя это слишком громко сказано! Ко дню моего приезда в Миссаполь в окрестностях города было собрано всего несколько разрозненных когорт, и то не боевых, а предназначенных для внутренней караульной службы. Я же настоятельно требовал, чтоб мне были немедленно приданы Девятый и Шестой, расквартированные вдоль Восточной Границы. Но Тонкорукий упорствовал, боясь моего чрезмерного, как ему казалось усиления - и вот результат! Когда я во второй раз прибыл в лагерь, то там меня, кроме территориальных когорт, теперь еще приветствовал всего только один Девятый легион, и то лишенный кавалерии и лучников дальнего боя. Невероятным усилием воли я сдержал переполнявший меня гнев, благосклонно принял обращенные ко мне жаркие приветствия, облобызал поднесенные мне боевые знамена - и приказал немедленно выступать в поход.

Сказать по совести, Старый Колдун не представлялся мне серьезным оппонентом, и потому в своем близком успехе я не сомневался. Мало того: мне думалось, что самое большее, на что наши враги могут рассчитывать, так это на сожжение предместий столицы (что они уже и сделали) да и на некоторое ублажение своих варварских амбиций в виде шумного, но абсолютно безрезультатного штурма. И потому я не спешил, наши дневные переходы по своей длительности не превышали обычных, регламентированных походным уставом. А принимая гонцов, прибывавших из окрестностей осажденного Наиполя, я даже позволял себе шутить...

Но когда через несколько дней мне стало известно, чего сумел-таки достичь Старый Колдун в результате своего первого штурма, я уже кое о чем пожалел, но все же сохранил спокойствие и не стал удлинять переходы, ибо, как сказал я тогда на совете, воин хорош, пока он свеж, сыт и весел, а когда же он изможден и загнан, как ломовая лошадь, то уже никуда не годится и дрогнет перед первым встречным варваром.

Однако скорое известие о втором варварском штурме заставило меня окончательно изменить свое мнение о Старом Колдуне. Да он, тогда подумал я, весьма сметлив в ратном искусстве! И, кроме того, в моей голове роилось еще множество прочих, весьма противоречивых мыслей. А посему, дабы дать этим мыслям улечься, я приказал войску остановиться. Стояли мы три дня. За это время в моей палатке - кроме, конечно, тех, о ком даже сейчас не стоит упоминать - перебывало немало лазутчиков, каждый из которых приносил все более и более страшные (как им казалось) вести о том, что творилось вокруг столицы, а также и в ней самой. Да-да, и в ней самой, ибо за эти дни я дважды принимал посланцев и от самого Тонкорукого. Этим счастливцам удалось пробраться незамеченными через вражеский лагерь. В своих слезных посланиях Цемиссий заклинал меня Всевышним немедленно ударить по врагу, ну а он, в свою очередь, тоже... Глупец! Время упущено! Ведь если раньше мы действительно могли совместными усилиями разбить варваров в поле, то теперь, когда Старый Колдун отравил все колодцы и наипольский гарнизон лишился кавалерии, в открытом поле нам успеха не видать! А посему...

Я долго думал, я никак не мог решиться. И, наконец, послал ему депешу. В ней было сказано: "Открой ворота, я закрою". Вы, кажется, не поняли? Так объясню. План был таков: пусть варвары потешатся, поверят в то, что третий штурм приносит им успех - и входят в Наиполь, и начинают грабить, пьянствовать и прочее, то есть стремительно терять свою боеспособность... и тут-то явлюсь я и заблокирую их в городе, и начну отсекать, разрезать по кварталам, и выжигать, загонять в катакомбы, топить - и ни один из них не скроется, все лягут, до единого! Вы скажете: "Но город! Но..." А мне смешно! Да, Наиполь, конечно, сильно пострадает, а то и вовсе будет полностью уничтожен. Однако в этом нет ничего ужасного, ибо Держава от этого не рухнет - Держава держится не на столице, а на мечах. А посему доколе у Державы есть мечи, дотоле всегда можно будет набрать нужное число добросовестных и умелых строителей и с их помощью, на то же самом месте, возвести еще более прекрасный и величественный город, чем прежде. И этот новый город, как это ни удивительно, тут же наполнится новыми, невесть откуда взявшимися государственными мужами, которые будут ничуть не менее чванливы и лживы, чем прежние. А что касается судьбы самого Тонкорукого, то, думаю, и тут найдется немало желающих примерить оставшиеся без хозяина красные сапоги. А так как сапоги, в отличие от сандалий, обувь, более приличествующая человеку военному, нежели гражданскому, то надо думать, что...

Однако я отвлекся. Итак, собрав Большой Совет, я обсказал им свой план, а после зачитал депешу, потом призвал гонца, при всех напутствовал его - ибо, увы, я знаю Тонкорукого, - затем гонец ушел. Мы ждали, приведя войско в готовность. Ночью гонец вернулся и сказал, что уже утром, видимо, начнется штурм, и будет все, как я того хотел. Прекрасно! И мы двинулись. На пятый час движения я приказал вдвое ускорить шаг, а когда на горизонте показалась полуобгоревшая кровля Влакернской Башни, я повелел трубить в трубы, бить в тимпаны и бряцать в кимвалы. Подобный шум обычно поднимается непосредственно перед атакой, но тем не менее я нисколько не нарушил боевого устава, ибо намеревался не прекращать движения колонн до той поры, пока мы не войдем в действенное соприкосновение с противником. План был хорош. И все было рассчитано до самых мелочей...

Но Тонкорукий все испортил! Явившись к варвару, он пал перед ним на колени и, как последний раб, облобызал его руку. Что ж, тонкая рука всегда склоняется перед рукою крепкою. Но в этом мало утешения. Когда мы явились под стены Наиполя, нашим взорам предстали лишь догоравшие костры противника, а сам же он, на многочисленных челнах, уже скрывался за горизонтом. И уносил с собой несметную добычу. Я был в гневе! Да и не я один - мы все! А объяснения, которые представил нам спешно прибывший к нам личный посланник Тонкорукого, привели моих храбрецов в еще большее неистовство. "Барра! Предательство! - ревели легионы. - Кто предал? Он! Дал варварам уйти! В костер его! Как варвара! Как пса!" И я... Я положился на Всевышнего, не стал их останавливать. Ибо кто я такой? Пока архистратиг. А коли так, то моя главная задача состоит в том, чтоб вверенные мне войска не теряли боевого духа, держали строй... Ну, и так далее. А посему я вновь приказал трубить в трубы, бить в тимпаны, бряцать в кимвалы - и направил войско к Красным Воротам. Ворота нам не открывали. Вновь измена! Тогда я повелел выдвинуть на боевой рубеж все бывшие в нашем распоряжении осадные орудия, что и было незамедлительно сделано. Кроме того, я приказал, чтоб первая когорта славного Девятого легиона выступила в направлении...

Однако направления я вам не назову, ибо совсем не исключаю того, что сказанное мною станет каким-то образом известно варварам и тогда они при следующей своей осаде смогут воспользоваться этими знаниями, и...

И точно так же рассудил и Тонкорукий. И повелел немедленно открыть нам Красные Ворота. Так мы вступили в Наиполь.

Уже двенадцать раз до этого я приводил войско в столицу. Но я тогда въезжал на золоченой колеснице и в золоченом плаще, а голова моя была увенчана золоченым лавровым венком, а следом за мною - в таких же венках шли мои воины. Народ, стоявший вдоль дороги, ликовал. Ибо тогда, все те двенадцать раз, мы вступали в город победителями, вернувшимися из славного похода. Ну а на этот раз трусливый Тонкорукий вырвал победу из самых наших рук, а посему я въезжал в город верхом, на мне был черный запыленный плащ. Народ молчал. А мои доблестные воины, полные негодования и праведного гнева, кричали, озираясь на толпу:

- Ублюдки! Целовали варварам руки! И это еще хорошо, что они большего с вас не потребовали!

И выли трубы, и гремели тимпаны, визжали кимвалы. Мы шли по улицам, как будто шли в атаку. Тонкорукому некого было нам противопоставить - одним он не доверял, другие полегли в недавних битвах с северными варварами. Так разве это автократор, если он...

Вот потому-то мы и шли! Шли. Шли...

И подошли к Наидворцу. И окружили его со всех сторон. Я вызвал к себе начальника дворцовой стражи и повелел, чтобы его люди немедленно покинули здание. И это повеление было неукоснительно и в самый кратчайший срок выполнено.

Когда из дворца вышел последний стражник, я обратился к своим воинам, сказав:

- Божья помощь всегда бывает с теми, кто выступает за правое дело. Вот потому-то мы и пришли сюда, не потеряв ни единого человека. Однако это только начало. Так сказал я, Нечиппа Бэрд!

- Дер-жава! - прокричали воины. - Нечиппа! Автокр-р-ра!..

А я верхом на лошади поднялся по мраморным ступеням дворца, еще раз поприветствовал своих верных соратников, они еще раз громогласно мне ответили - и только после этого я сошел с седла и двинулся во внутренние покои. Дворец без стражи - это уже не дворец, а нечто вроде огромной, помпезной, запутанной мышеловки. Бедняжка мышь, пятнадцать лет тому назад попавшая сюда, сейчас сидит в своей золоченой каморке на третьем этаже справа по лестнице налево поворот еще налево а потом уже направо, вцепилась в сыр, дрожит и думает...

Однако на самом деле Цемиссий был тогда не один - он не спеша расхаживал по кабинету и диктовал писцу какой-то весьма маловажный документ касательно чиновничьих злоупотреблений в Ларкодском феме. То есть он делал вид, будто ему нет совершенно никакого дела до того, что творится в столице, и что его совершенно не впечатляет то, что я привел под его окна легионы, и что я сам, в конце концов, пришел прямо к нему. А он ведь знал, зачем я пришел! И тем не менее он лишь рассеяно кивнул мне в знак приветствия, а затем вновь повернулся к писцу и как ни в чем не бывало продолжил:

- А посему напомните ему, что я, великий и могучий государь, более не стану терпеть подобные нарушения, а собственноручно вычеркну его имя из Второй Почетной Книги, а самого его и всю его родню вплоть до четвертой степени родства повелю уморить посредством посажения на осиновые колья. Кроме того, еще хочу сказать...

- Цемиссий! - сказал я.

Он замолчал. И я продолжил:

- Ты призывал меня, и я пришел.

Он усмехнулся и сказал писцу:

- Ступай, я после призову тебя.

Писец ушел. Цемиссий же стоял, опершись одной рукой о стол, а вторую держал на поясе - в том самом месте, где у настоящих мужчин крепятся ножны. Однако при тех просторных и бесформенных одеждах, в кои был облачен автократор, ножны смотрелись бы смешно. Да и обут он был не в красные сапоги, а в золоченые сандалии. И волосы у него были подстрижены на женский манер, пальцы холеные, бородка чуть заметная.

- Цемиссий, я пришел, - напомнил я. - И я хочу узнать, почему ты посмел нарушить данное мне слово?!

- А потому, - с усмешкой сказал он, - что это слово было вырвано из меня силой. Да, я хоть и пообещал, но не открыл ворота варварам. Я и тебе бы не открыл. Но в том и в другом случае я поступил так, как поступил, единственно ради того, чтоб оградить от бед своих любезных подданных.

- Но честь автократора втоптана в грязь! - гневно воскликнул я.

- Грязь смыть недолго, это пустяки. Зато я дважды спас Наиполь от разорения. И именно об этом и будет помнить мой народ.

- Народ не может помнить о том, чего не случалось.

- Конечно! И потому они не смогут вспоминать о том, какую блистательную победу ты одержал над северными варварами.

- Но эти самые варвары никогда не осмелились бы вступать в наши пределы, если бы знали, что будут вынуждены встретиться с Нечиппой! Однако вместо того, чтобы успешно противостоять вражескому нашествию, вышеупомянутый Нечиппа был вынужден сохнуть в Великой Пустыне.

- Но если бы Нечиппа не был отправлен туда, куда он был отправлен, он бы взбунтовал легионы, пришел в Наиполь, ворвался во дворец...

Я засмеялся и сказал:

- Что он в конце концов и сделал. Так чего ты добился, Цемиссий?

- Время покажет, брат.

- Брат! - снова засмеялся я. - Хвала Всевышнему, но я тебе не брат, иначе б ты давно уже подло прикончил меня.

- О, нет, - улыбнулся Цемиссий. - Напрасно ты меня в этом подозреваешь. Ты слишком искусный и удачливый воин, Нечиппа, чтобы я мог позволить себе такую роскошь, как лишиться тебя. Мало того, я никому никогда не позволю причинить тебе хоть малейшее неудобство. Но и это не все: я прекрасно осведомлен и о том, в каких именно отношениях ты состоял с моей любимой и благословенной супругой вплоть до того момента, как ты отправился покорять Великую Пустыню. Но разве я хоть словом упрекнул тебя? Или ее? Да и как мне было ее упрекать? Ведь я же понимал: разве могла она устоять пред столь неистребимым искушением, как...

- Замолчи! - крикнул я.

Он замолчал... Но очень ненадолго! И вновь заговорил:

- И вот что получается, Нечиппа! Я - автократор, ты - архистратиг, у нас с тобой одна судьба, одна Держава. И оба мы, не щадя своих сил, радеем за ее мощь и процветание. Да, к сожалению, порой между нами случаются досадные размолвки, недоразумения. Вот так и в этот раз: ты гневаешься на меня за то, что я, поцеловав руку варвару, убедил его покинуть наши пределы и тем самым лишил тебя удовольствия разгромить его бесчисленные орды. На самом же деле все было не так, ибо я унижался перед Старым Колдуном единственно ради того, чтобы еще хоть на некоторое, пусть даже на самое непродолжительное время задержать его под неприступными стенами нашей славной столицы, однако ему уже донесли о том, что ты, Нечиппа Бэрд Великолепный, спешишь тройными переходами - и он бежал самым постыдным образом! А ты...

Он нагло лгал! Бесстыжий лжец! Я задыхался от негодования! А Тонкорукий уже схватил две чаши, полные вина, одну из них взял себе, вторую протянул мне и сказал:

- Так выпьем же, брат, за тебя! За истинного и единственного спасителя Наиполя от беспощадного вражеского нашествия!

Но я стоял, не шевелясь. Эти чаши явно были заготовлены загодя, вино в одной из них отравлено! И я сказал:

- Мне кажется... - но тут же замолчал.

- Ты хочешь поменяться чашами? - спросил Цемиссий. - Да?

Но я молчал. Мне было стыдно признаваться в трусости. А он сказал:

- Тогда бери другую.

Я не взял. Но сказал:

- Если со мной, не допусти Всевышний, что-нибудь случится, то ты, надеюсь, знаешь, что тебя ждет?

- Да, безусловно, знаю, - совершенно спокойно ответил Цемиссий. - Я знаю даже больше: что будет со мной, если с тобой ничего не случится.

- Что?

- Ты убьешь меня. Вот прямо здесь. Ведь ты за этим и пришел. Но все равно я считаю своим святым долгом осушить эту чашу в честь того, одно имя которого привело неисчислимые полчища варваров в трепет!

Я прекрасно понимал, что он чудовищно неискренен. Но в то же время мне было приятно наблюдать за тем, с каким бесстрашием он движется навстречу своей смерти.

И мы выпили. Он тотчас же спросил:

- И как вино?

- Чудесное, - ответил я... точнее, мой язык. Ибо не я это сказал! Не я!

- Еще?

- Достаточно.

- Тогда ты можешь приступать.

- К чему?

- К тому, зачем ты и пришел сюда. Ведь ты желал меня убить.

- За что?

Он рассмеялся и сказал:

- Вот в том-то все и дело, что я этого не знаю. Ведь и действительно: я - автократор, ты - архистратиг, у нас с тобой одна судьба, одна Держава, и оба мы, не щадя своих сил... Так?

- Так, - ответил мой язык, а после продолжал: - Мы шли тройными переходами, я не щадил людей, но, видно, так того хотел Всевышний, что подлый псевдоархонт севера был вовремя предупрежден о нашем приближении - и снялся, и ушел. Увы!

- Увы, - кивнул Цемиссий.

- Но, повелитель, - сказал мой язык, - я и мой меч...

- Не повелитель - брат! - поправил он.

- Брат! - отозвался мой язык...

Подлый язык! Не мой язык! Он еще много говорил, не умолкал. Цемиссий улыбался. Потом мы вместе с ним спустились вниз и говорили перед войском. Я их благодарил. Цемиссий им сулил награды. Они были в большом смущении, но все же поддались нашим речам и позволили, чтобы их увели, разместили по разным казармам. И в тот же вечер их действительно примерно наградили, выплатив удвоенное жалованье на три года вперед. Однако их это не очень-то обрадовало, ибо им было сказано, что сумма, выплаченная мне, втрое превышает то, что получили они все, вместе взятые. И потому если бы уже назавтра я бы вновь явился к ним и призвал к выступлению, то в ответ услышал лишь брань да упреки. И я это прекрасно понимал, и ни к кому я не являлся. Да если б я того и пожелал, то бы не смог осуществить по той простой причине, что на следующий день я был уже довольно далеко от Наиполя - сразу же после того, как войско покинуло дворцовую площадь, Цемиссий обратился ко мне со словами:

- Любезный брат! Мне кажется, что после всех тех утомительнейших усилий, которые ты приложил на благо Державы, тебе необходим отдых. А посему я настоятельнейшим образом рекомендую тебе отбыть на Санти, чтобы ты смог там, в тиши целительного уединения...

- О, брат! - с восторгом перебил его мой мерзкий бескостный язык. Это как раз то, о чем я и хотел испросить твоего участливейшего позволения!

И было посему. Меня тут же препроводили в гавань, посадили на корабль - и мы двинулись к Санти. Ветер в тот вечер был довольно сильный, море изрядно волновалось, изнурительная, как мне тогда показалось, килевая качка лишила меня последних сил, и я заснул.

Проснулся я уже на следующий день с гудящей головой и ломотой по всему телу. Зато я был в своей постели, с ясным умом и послушным себе языком! Санти - это наше родовое поместье, расположенное на довольно-таки обширном и в меру гористом острове. Мои предки полновластно и законно владели им еще за триста лет до того, как Хризостол, прапрадед Тонкорукого, явился в столицу на поиски счастья. И был тот Хризостол одет в вонючий козий тулуп, нечесан и немыт, не отличал, где право, а где лево, а из всего великого числа ремесел он освоил всего лишь одно - искусство объезжать норовистых лошадей. И это (таковы уж наши нравы) и сослужило ему великую пользу, и вскоре вознесло на самую вершину людской пирамиды, лишний раз подтвердив ту печальную мысль, что грубый и неотесанный возница с ипподрома...

Однако довольно об этом! Итак, после довольно-таки длительного отсутствия я снова оказался дома. Никто не смел меня о чем-либо расспрашивать. Все делали вид, будто ничего особенного не случилось. Но, тем не менее, все старались меня сторониться. Наложницы, и те были не в меру молчаливы, холодны. Но ладно женщины! Однако же и Кракс, с которым я ежедневно упражнялся в искусстве владения мечом, и тот был осторожен и немногословен. А с ним-то мы знакомы с самого раннего детства, и это именно он, Кракс, и нанес мне когда-то первую настоящую рану! Теперь же он молчал. Молчал и виночерпий. Молчал и псарь. Молчал конюший. Один лишь секретарь, добрейший Иокан, каждый раз после завтрака являлся ко мне в кабинет, раскладывал письменные принадлежности, разворачивал свиток пергамента... и, как и в прежние годы, пускался в пространные рассказы о всякой любопытной всячине, почерпнутой им частью из письменных трудов, частью из чьих-то устных рассказов, а частью выдуманных им же самим... а после спрашивал:

- О чем ты сегодня желаешь сказать?

Я неизменно благодарил его за верную службу и отсылал от себя. А после я призывал Кракса, мы спускались с ним в оружейную, служители плотно занавешивали окна и, очутившись в полной темноте, мы обнажали мечи и начинали сражаться. Потом я отдыхал. Потом обедал - в одиночестве, я так того желал. Потом вновь отдыхал, а Иокан читал мне что-нибудь из древней философии. Потом я выходил купаться в море. Вернувшись же...

И так я прожил целый месяц. За это время Тонкорукий ни разу не напомнил о себе. Также никак не обнаружили своего внимания ко мне и члены Благородного Синклита. Не подавала о себе вестей и Теодора. Не могу сказать, что последнее меня очень тревожило, однако не стану и скрывать, что ее молчание было для меня более всего неприятно. Один лишь верный человек, не буду называть ни его имени, ни должности, и то только уже на тридцать первый день (точнее, в ночь) тайно явился ко мне, и я имел с ним длительную и весьма важную беседу. Верный человек поведал мне о последних столичных новостях и клятвенно уверил, что то неблагоприятное впечатление, которое я имел неосторожность оставить о себе во время своего последнего прихода в Наиполь, постепенно сглаживается и, следовательно, вскоре должны наступить более споспешествующие нам времена. Тогда я спросил, каково положение на границах Державы, и верный человек с прискорбием сообщил, что на границах все спокойно. А как идут дела в Великой Пустыне? Верный человек сразу просветлел лицом и ответил, что вот там-то как раз дела идут, в порядке исключения, из рук вон плохо - курчавые черные варвары многократно усилили свой натиск, и Армилай был вынужден отступить, и это отступление грозит вот-вот перерасти в беспорядочное и паническое бегство. Я ничего на это не сказал, а только подумал, что, значит, то необычное белое облако, которое я видел на горизонте, и действительно предвещало о возможности близкого и счастливого окончания Великого Южного Похода - но это если б я остался там, ибо при мне бы варвары...

Однако так уж повелось от самого Творения, что человеку лишь потом, когда уже все равно ничего не изменишь, становится понятен истинный замысел Всевышнего. И я повеселел! Ибо, подумал я, еще вполне возможно, что - в свою очередь - и Тонкорукий тоже слишком рано возрадовался своей победе! И уж совсем напрасно задумала Теодора изображать из себя верную жену вместо того, чтобы...

И я спросил о Теодоре. Вместо ответа верный человек с превеликой осторожностью извлек из пояса многократно сложенный и хитроумно завязанный пурпурный шелковый платок и подал его мне. Я развязал знакомые узлы, развернул... И на моей ладони оказался перстень, сработанный из душистого бронзового дерева и увенчанный кроваво-черным и весьма искусно ограненным камнем. Я повернул камень к свету... и, словно в уменьшительном зеркале, увидел в нем Теодору! Я еще повернул - Теодора исчезла. Еще - и вновь она смотрела на меня. Я улыбнулся.

- Что, на нем что-то написано? - поинтересовался верный человек.

- Нет, ничего, - ответил я. - Да, кстати: а письмо? Записка? Просто слово?

Но верный человек каждый раз отрицательно качал головой. Тогда я надел перстень на безымянный палец правой руки - и перстень оказался точно впору - и принялся расспрашивать о членах Благородного Синклита, а верный человек подробно и охотно отвечал. Потом мы еще долго говорили о доместиках фем - кому из них и в какой степени возможно будет доверять, если придется начинать большое и серьезное дело. А потом я спросил, как поживает тот, с кем мне так и не посчастливилось встретиться.

- Старый Колдун вернулся к Безголовому, - кратко ответил верный человек.

А больше он ничего о нем не знал. Тогда я попросил, чтоб верный человек как можно быстрей исправил это упущение, ибо, как подсказывает мне мой опыт, именно со стороны Старого Колдуна и следует всем нам - и правым, и неправым - ожидать наибольшей опасности для Державы. Верный человек со мной полностью в этом согласился, а от себя еще прибавил, что точно такого же мнения придерживается и простратиг Полиевкт, однако автократор не желает его слушать.

Я засмеялся и сказал:

- А чего еще можно ожидать от подлого отродья грязного возничего? Откуда у него возьмется ум?! А вот что касается благородного Полиевкта, то передай ему при случае, что наши с ним общие предки некогда покрыли себя неувядаемой славой на Карилаунских полях, и я весьма этим горжусь!

После этого мы еще некоторое время поговорили о делах второстепенной важности, и верный человек тайно покинул наш дом, оставив меня в наилучшем расположении духа. Назавтра, сразу после завтрака, как только мой добрейший секретарь разложил на столе свои письменные принадлежности и развернул чистый пергамент, я тотчас же сказал:

- Записывай! Название: "О тактике ведения поиска в условиях, крайне неблагоприятных для передвижения кавалерийских масс".

И Иокан, ничуть не удивившись столь чудесному повороту моего настроения, взялся старательно записывать.

Продиктовав положенное время, я отпустил добрейшего Иокана, но тотчас вызвал Кракса, спустился с ним в оружейную - и мы сражались так, что от искр, высекаемых нашими мечами, в дотоле непроглядной тьме стало светло как днем. Потом, обедая, я пил столько вина, что виночерпий и не думал скрывать своего радостного удивления и все подбадривал меня, подбадривал! А когда, после весьма непродолжительного послеобеденного отдыха, я вышел к морю и поплыл, то удалился так далеко от берега, что воины со сторожевого дромона всполошились настолько, что похватали дротики и стали в меня целиться. Но я не собирался покидать свой остров. Зачем? Цемиссий еще сам ко мне придет. Нет, даже приползет на брюхе, когда Старый Колдун опять заявится сюда!

И я вернулся в дом. Все было хорошо. Я снова чувствовал себя архистратигом, замыслившим великое сражение. Я диктовал трактат, много читал, обдумывал, советовался с верным человеком, который навещал меня довольно часто и убеждал, что все идет прекрасно, и называл все большее число доместиков и членов Благородного Синклита, готовых в нужный срок перейти на мою сторону. И то же самое мне говорилось и о легионах: Первый, Второй, Шестой, Седьмой, даже Девятый, с которым я в последний раз весьма недружелюбно обошелся...

Да! Однако перстень, переданный мне от Теодоры, оказался куда как опасней вина, поднесенного мне Тонкоруким. Выпив того вина, я уже на следующий день почувствовал себя совершенно свободным от давешнего мерзкого наваждения. Но перстень... Что наложницы! Я повелел, чтоб их всех увезли и заменили новыми. Потом еще раз я менял наложниц. И еще... И вот что я скажу тому, кто задумает поступить так же, как поступил тогда я: не вините наложниц, вините себя, свой извращенный ум, доказывающий вам, будто есть на свете та единственная женщина, перед которою все прочие - ничто. Это ложь! Все они, я скажу...

Но говорить легко! А как поверить в это? Я не смог. Мало того: я чувствовал, как чары Теодоры все более и более опутывают меня, мою волю. Я диктовал трактат - но думал лишь о ней. Сражался на мечах - думал о ней. Я призывал наложницу - и снова думал лишь о ней, о Теодоре! Так прошло много времени. Я потерял и сон, и аппетит, я перестал диктовать Иокану, я перестал читать...

И тогда я однажды утром, сразу же после ужаснейшей бессонной ночи, вышел на террасу, с гневными проклятиями сорвал с руки злосчастный перстень и зашвырнул его подальше в море! Я думал, что теперь я быстро успокоюсь, что это наваждение бесследно исчезнет, как бесследно исчез и тот хмель, которым одурманил меня Тонкорукий. Но тщетно! Как только верный человек в очередной раз посетил меня, я первым делом заявил ему:

- Мне нужно срочно побывать в столице!

- О! - сказал он. - Это весьма небезопасно!

А я сказал:

- Это меня не беспокоит.

- Но дело! - сказал он. - Ведь если ты...

- Молчи!

Он замолчал. И мы договорились, что в следующий раз, через два дня, он все устроит самым лучшим образом. А после он спросил:

- Кого ты хочешь повидать?

- Ну, это мое дело! - резко ответил я.

Он помрачнел, сказал:

- Которое разрушит все, что только можно.

Я засмеялся, не ответил. Он сразу же ушел, даже забыв проститься.

Прошло еще два дня, и я покинул Санти. Санти, как я уже упоминал, это довольно большое поместье. Здесь есть и гранитный карьер, и медный рудник, и, конечно же, виноградники. Есть и свой небольшой гарнизон. А посему между островом и материком постоянно курсирует множество самого разного народа, тем более что пролив неширок - всего каких-то тридцать стадий. Сторожевые дромоны, выставленные после известных событий, неизменно производят досмотр проезжающих, но это скорее формальность, нежели добросовестный обыск, и потому, если вы пожелаете покинуть Санти, то сделать это несложно.

Итак, покинув Санти, мы прибыли в порт. Там я поспешно сбросил с себя хламиду десятника, переоделся в приличествующие своему званию одежды, сел в паланкин - и мы двинулись к центру города. Вскоре мой верный человек начал выказывать уж очень сильное волнение, и я был вынужден расстаться с ним. Чего было бояться? По некоторым, не скажу по каким именно, приметам я уже понял, что Тонкорукий знает о моем приезде. Однако приезд мой был скрытен, я соблюдал приличия - и автократор, будучи мне за это благодарным, не чинил никаких препятствий. Кроме того он, возможно, надеялся на то, что я ищу с ним примирения. Или, быть может, он готовился устроить мне какую-нибудь очередную каверзу...

И потому я был предельно осторожен. За полгода, проведенных на острове, я успел поразмыслить о многом. Прошлой осенью я был глуп и самонадеян, но нынешней весной я (так мне, по крайней мере, хотелось думать) стал значительно умней. Приблизившись к Наидворцу, я, миновав Красный Подъезд, остановился возле Золотого. Там меня уже ждали - и помогли быстро и не привлекая лишнего внимания подняться в здание, а там, опять же избегая посторонних глаз, очутиться в Верхних Покоях.

Когда за мной плотно закрылась дверь, Теодора встала мне навстречу и сказала:

- Ну вот, еще и двух лет не миновало, а ты уже здесь!

- Винюсь, - скромно ответил я.

- Ты раб!

- Твой раб!

На это Теодора только рассмеялась. Я ее обнял - она замолчала. Я поднял ее на руки - она улыбнулась и тихо сказала:

- Мы не одни.

- Я к этому привык.

Она зажмурилась...

Нет, к этому, конечно, не привыкнуть. Это очень противно, когда ты знаешь, что за тобой постоянно кто-нибудь да подсматривает. Проклятые рабы! Все стены в дырах, в щелочках! Вот почему я часто говорю, что когда стану автократором, то велю сжечь Наидворец, построю новый, у себя на Санти, но Теодора отвечает, что вскоре то же самое будет устроено и там. Вполне возможно, что она права, ибо все дело в нашем, руммалийском духе. Мы слишком лживы, недоверчивы. А что пока еще сильны... так ведь сказано же: здание на вид еще крепкое, но стропила уже напрочь прогнили, и потому от первого же порыва свежего, по-настоящему крепкого ветра, мы сразу же...

Нет, все это ложь! Да и потом, какое мне сейчас до всего этого дело?! Я - у нее, ночь, тишина, мы счастливы. А если кто-то и приник ухом к стене, пусть даже это сам Тонкорукий или весь Благородный Синклит в своем полном составе...

- Вина, еще вина, любовь моя!

И мы пили вино, вели неспешную беседу. Клянусь моим верным мечом, мы ни единым словом не обмолвились ни о короне, ни о легионах, ни о... Она это она, я - это я, и с нас того было вполне довольно.

Под утро я ушел. И с той поры мои приезды в Наиполь стали довольно частым делом. Тонкорукий не чинил мне никаких видимых препятствий. А заговор тем временем все ширился, срок выступления все приближался. А Армилай, как нам стало известно, уже покинул Великую Пустыню и с жалкими остатками войска прибыл в Миссаполь. А с севера тоже приходили все более тревожные вести: Старый Колдун готовит новое нашествие. И сил у него на этот раз будет втрое больше прежнего. Кроме того, теперь с ним будет много знатных мастеров по осадному делу.

Но это бы ладно! Но Полиевкт, которому Тонкорукий поручил вести северные дела, рассказывает о тамошних правителях весьма необычные вещи, и все ему верят! Мой верный человек передавал мне его слова самым подробнейшим образом и каждый раз был очень возбужден, но я лишь пожимал плечами. Ведь если бы он знал, каких только небылиц я не наслушался в Великой Пустыне! Варвары, они все таковы и вечно норовят придать себе значительности всякими баснями о своей якобы несокрушимости, а на самом же деле, при ближайшем рассмотрении, все это не стоит и выеденного яйца! И я так прямо и сказал. И велел передать Полиевкту, чтобы он не забивал себе голову всякими недостойными его внимания пустяками, а лучше б поскорее выяснил, можем мы рассчитывать на Пятый легион или нет.

Но Полиевкт словно сошел с ума - связался с каким-то мошенником и проходимцем, который не так давно уже обесчестил свое имя, предлагая Благородному Синклиту секрет превращения свинца в золото. Ну а теперь этот мошенник утверждал, будто ему почти удалось разгадать тайну Абсолютного Эликсира - то есть состав этой чудесной жидкости ему пока еще неведом, но зато он знает, где находится некий источник... Ну, и так далее. Не стану отвлекать ваше внимание - это во-первых. А во-вторых, все разговоры об Абсолютном Эликсире держатся в строжайшем секрете, знают о нем лишь сам мошенник, а также Полиевкт, Тонкорукий, мой верный человек и я. Однако вся эта мышиная возня вокруг Эликсира мне очень и очень не нравится, потому что Полиевкт настолько сильно увлекся этой идеей, что стал все более и более удаляться от участия в заговоре. Мало того, он стал убеждать и других, будто бы выступление нужно на некоторое время отложить. Опасность, исходящая от страны северных варваров, столь велика, говорил Полиевкт, что мы должны на некоторое время забыть все свои внутренние распри и сперва разобраться со Старым Колдуном, а уж потом только обратить взор на себя и навести порядок в Наиполе. И он, Полиевкт, приводил в подтверждение этому такое невообразимое число самых различных и внешне весомых доводов, что мало-помалу убедил в своей правоте многих. То есть, в итоге он нанес нашему делу куда больший урон, нежели это мог сделать сам Тонкорукий, если б узнал (не допусти того, Всевышний!) о заговоре. Ведь заговор только тогда хорош, когда он составляется довольно быстро, а затем происходит мгновенная развязка - и все получают обещанное, так и не успев даже понять, какому же риску они подвергались. Но как только подобное дело откладывается на значительный срок, то кто-нибудь из его участников непременно задумается о том, о чем не следует думать - а там, глядишь, и охладеет к предприятию и даст увлечь себя другим, менее важным делам. А кто-то, сам того не желая, неосторожно обмолвится о доверенной ему тайне. А кто-то и намеренно... И в итоге, как тому мы имеем немало поучительных примеров, отсроченный заговор всегда - я повторяю: всегда! - оказывается обреченным на неудачу. И потому, как только я узнал, что Полиевкт вместо того, чтобы отправиться в Ларкодский фем с важнейшим поручением, согласился возглавить посольство на варварский север... я пришел в неописуемый гнев и велел верному человеку немедленно призвать его ко мне для личной беседы.

Полиевкт явился ко мне уже на следующее утро. Я терпеливо его выслушал, затем сказал:

- Ну, хорошо. Пусть даже все это правда - и волшебный источник, и некие магические письмена на ножнах, и приставленная голова, и прочий несусветный вздор. Но что мешает тебе, брат, заняться всем этим уже после того, как мы закончим свое дело в Наиполе? Поверь, что уже следующим летом я предоставлю в твое полное распоряжение столько когорт и столько кораблей, сколько ты пожелаешь. И отправляйся тогда, на здоровье, хоть на север, хоть на юг.

- Боюсь, мой брат, - ответил Полиевкт, - что следующего года нам с тобой не видать.

- Ты хочешь сказать, что Старый Колдун...

- Да, брат. С ним не стоит шутить. И это вовсе не потому, что я сомневаюсь в том, что ты сможешь достойно его встретить. Нет! Но зачем нам подвергать Державу новым испытаниям, когда все можно решить намного проще? Я тебе уже говорил о том, каковы истинные взаимоотношения между Старым Колдуном и Безголовым. И вот именно на эту их вражду я и рассчитываю. Кроме того, мне совершенно точно известно, что Безголовый не собирается с нами враждовать, и потому как только Старый Колдун переселится в иной мир, а там ему и место, то Безголовый немедленно отменит поход. А если б даже и не отменил! Поверь, брат мой, уже на следующий день после внезапной и загадочной смерти Старого Колдуна войско, стоящее под стенами Ерлполя, взбунтуется, Безголовому вторично - и на этот раз уже окончательно отрежут голову, потом между младшими архонтами начнется борьба за первенство и каждый будет думать только о себе, никто не пожелает признавать кого-то старшим над собой... И потому я еще не успею вернуться сюда, а от ныне могучей северной державы уже не останется следа! И тогда мы сможем со спокойной совестью приступить к нашим важным делам. А посему я говорю: как только вы увидите, что мой корабль входит в Золотую Гавань, то сразу начинайте штурм дворца. Будет, конечно же, и предварительный сигнал, чтобы вы успели изготовиться. Итак, мне Колдун, а тебе Тонкорукий. Годится?

- Что ж, может быть, оно и так, - задумчиво ответил я. - Но вот вопрос: как ты думаешь, сколько тебе потребуется на все это времени?

Полиевкт назвал срок и прибавил, что всем прочим участникам нашего общего дела этот срок уже назван.

- И это тоже хорошо, - не очень-то довольным голосом отозвался я. Теперь последнее: а каким образом ты намереваешься в столь быстрый срок посчитаться со Старым Колдуном?

Полиевкт рассказал мне свой план и при этом заверил, что яд уже испытан на рабах и результат превзошел самые смелые ожидания. На это я сказал:

- Что ж, брат, вполне возможно, что и там, на севере, удача не отвернется от тебя.

Полиевкт поблагодарил меня за мои добрые слова. А после этого мы еще некоторое время побеседовали на не столь важные темы, после чего тепло расстались. А если говорить начистоту, то нужно признать, что он уходил от меня с нетерпением, а я же провожал его с печалью. Да, я завидовал ему! Он покидал Наиполь и делал это с радостью, ибо у него была некая тайная цель, которую он, правда, довольно-таки неискусно скрывал. А я? Мое затянувшееся бездействие весьма и весьма утомило меня, и даже встречи с Теодорой уже не были для меня столь желанными, как прежде. Когда я впервые это заметил, то поначалу сильно удивился. А потом, поразмыслив, понял, что это вполне объяснимо. Что более всего привлекало меня в Теодоре? Да, конечно ее... Но и моя гордыня, несомненно! Ведь если уже мне, архистратигу, и покорять кого, то, несомненно, только первую матрону! И если уж куда и отправляться на тайное любовное свидание, то, конечно же, в Наидворец! И уже там, лежа в жарких объятиях, знать, что в любое мгновение ко мне могут ворваться стражники и изрубить, поднять на копья, обезглавить! А могут тихо, улыбаясь, отравить. А могут заточить в такое подземелье, о самом существовании которого никто и понятия не имеет. Но я, все это зная, преспокойно сажусь в паланкин, откидываюсь на мягких подушках... и раз за разом отправляюсь к ней, в ее объятия. И...

Ничего не происходит, барра! Тонкорукий молчит, он делает вид, будто ничего не замечает. Вполне возможно, что он также прекрасно осведомлен и о зреющем заговоре, и это его тоже только развлекает, ибо он уверен, что в нужный момент всегда успеет...

Ну а если не успеет? Ну а если и действительно на следующий день после возвращения Полиевкта члены Благородного Синклита единогласно провозгласят меня автократором, я надену красные сапоги и, вознесенный на червленый щит, предстану перед легионами...

А дальше что? Неужели я буду, как паук в паутине, сидеть в Наидворце и сочинять указы, проверять отчеты, судить и миловать, и...

Нет! Первым делом я отправлюсь в Восточные фемы и проведу досмотр крепостей, затем сменю командующих Третьего и Пятого легионов, затем переведу туда Второй, затем, дождавшись прихода провиантских обозов, велю выдвигаться к границе...

А что Теодора? А Теодора, как и прежде, будет пользоваться всеми почестями и привилегиями первой матроны Державы, ибо в тот самый день, когда я буду провозглашен автократором, я назову ее своей женой, мы обвенчаемся. А что касается ее детей... то Зою я удочерю. А сыновей... А сыновья, я думаю, откажутся иметь со мной хоть что-то общее. Они весьма горды. Мальчишки! Им все кажется...

А, может быть, я ошибаюсь, ибо никогда не говорил об этом с Теодорой. И вообще, о государственных делах мы с нею бесед не водим. И мне даже кажется, что Теодору вполне устраивает то, что я архистратиг - был, есть и буду. И в то же время я...

После отъезда Полиевкта к варварам наше общее дело как-то само собою мало-помалу затихло, верный человек, являясь ко мне, был уже не столь возбужден и вел весьма туманные беседы, и ничего уже не обещал, да и я ни на чем не настаивал и ничего с него не спрашивал. Уже тогда я начал понимать, что все это мне порядком надоело, что если хочешь что-то сделать, то должен делать сам: явился к ним в казармы, повелел, вывел на плац, построил - и ударил; барра! А все эти расчеты да прикидки, переговоры, подкупы, угрозы - все это не мое, пусть этим занимается Синклит. А я чего хочу? Я хочу одного - настоящего дела! Если это дело заключается в том, чтоб взбунтовать столичный гарнизон, захватить автократора и отрубить ему голову - это по мне. Но если и плюнуть на все эти дрязги, а просто облачиться в латы, встать во главе легиона и двинуть его, куда повелят так и это ведь тоже неплохо! Хотя, конечно, лучше двигать легион туда, куда захочешь сам, а не туда, куда тебя направит Тонкорукий. А посему сегодня же явлюсь к ним и скажу, и выведу на плац, и...

Нет. Я ведь обещал, и всем о том известно, все ждут, когда вернется Полиевкт. Я обещал! И ведь никто не тянул меня за язык, да и что такое данное мною слово, когда на каждом шагу можно убедиться, что никто своему слову не следует, а если и следует, то это всеми признается величайшей глупостью, достойной только варвара, и потому вполне возможно, что и сам Полиевкт давно уже нарушил данное мне слово, перекинулся к Тонкорукому и скрылся у варваров только затем, чтобы моей же глупостью связать меня по рукам и ногам, а заговор, - и я в этом почти уверен! - давно уже распался, все меня предали, а верный человек - он никакой не верный, а лазутчик, и все, что от меня услышит, он незамедлительно передает Тонкорукому, и тот смеется надо мной, и Теодора вместе с ним смеется, когда они, муж и жена, лежат в одной постели - в той самой, которая еще не успела остыть от... Да! Вот так-то вот, Нечиппа! Нечиппа Бэрд! Нечиппа Бэрд Великолепный! Доколе ты будешь слепым? Прозрей! Иди в казармы, объяви - и выводи, ударь! И "барра!" прокричат они, "барра!". И ты их поведешь к Наидворцу, и подожжешь его! И он будет пылать! А вы - стоять и убивать всех тех, кто будет выпрыгивать из окон. Всех, без разбору, без пощады!

Я встал, взял меч, опоясался им, и кликнул Кракса, и велел, чтобы он распорядился насчет лодки. Потом я плыл через пролив и думал: решено! А после... После я не знаю! В порту сел в паланкин - и ничего не приказал. Но очутился, как всегда, у Теодоры. Она, завидевши меня, обеспокоенно спросила:

- Что с тобой?

- Не знаю, - сказал я. - Пустяк. Не обращай внимания.

И она промолчала. Но когда мы, раздевшись, возлегли на ложе и я положил своей меч возле самого изголовья - чтобы, в случае чего, до него можно было сразу дотянуться, - она опять спросила:

- Что с тобой?

А я сказал:

- Любовь моя! - и обнял, и поцеловал ее...

И очень скоро я забыл про меч, про заговор, про автократора - про все. Как вдруг...

Х-ха! Постучали в дверь! Теодора шепнула:

- Лежи! Я сейчас...

Но это же смешно! Да что же это я, как подлый трус, сперва замру, а после зайцем выпрыгну в окно? И побегу, держа в охапке плащ, сапоги, рубаху, меч... Барра! Меч! И я его схватил, встал и строго, по-военному спросил:

- Кто это там?

Мне не ответили. Тогда я снова лег...

И снова принялись стучать - негромко, но настойчиво. Я засмеялся и сказал:

- Я еще не готов. Немного погодите.

Стук прекратился, стало тихо. Тогда я встал, оделся, подошел к двери и резко распахнул ее...

Вставая и неспешно одеваясь, да и потом, идя к двери, я не смотрел на Теодору. Да и зачем было смотреть? Ведь если смотришь, значит, ждешь. А если ждешь, то и услышишь: "Убей его!" Или, что еще хуже: "Ты не посмеешь убивать его!" Но мне хотелось быть совершенно свободным от каких бы то ни было обязательств перед нею, и потому я, ни разу не оглянувшись на Теодору, подошел к двери, резко распахнул ее...

И увидел Мардония. И этот подлый раб тут же отвесил мне низкий поклон, а после сделал знак, чтобы я следовал за ним. Мардоний от природы нем, он был приставлен к Тонкорукому еще тогда, когда тот и сам еще не умел разговаривать, и вот с той поры они и понимают один другого без слов. Мардоний верен Тонкорукому как пес, Мардоний - это его тень, Мардоний никогда не улыбается, Мардоний так силен, что может не только согнуть, но и разорвать подкову надвое, и потому если Тонкорукому нужно от кого-нибудь избавиться...

Но тем не менее Мардоний сделал знак - и я пошел за ним. Мало того, я даже убрал меч в ножны, ибо Мардоний раб, а я архистратиг, и потому даже под страхом смерти я не оскверню свое оружие кровью раба. Но если я - не допусти того, Всевышний! - буду убит рабом Цемиссия, то весь позор тогда падет...

Х-ха! Глупости! Что суждено, того не миновать; люди только сражаются, но судьбу сражения решает Всевышний, и нет владения совершенно надежного, и то, что вверху, абсолютно подобно тому, что внизу, ибо низ - павший верх, а верх...

Тьма непроглядная! Вверх, вниз по лестнице, а лестницы узки, а в переходах - поворот и поворот и поворот...

И вот - пришли. Мардоний, отвесив нижайший поклон, широко распахнул передо мной золоченые двери - и я вошел к Цемиссию.

И снова он был не один. Абва Гликериус, тот самый подлый мошенник, о коем я уже упоминал, сидел в дальнем углу и якобы сосредоточенно, не поднимая глаз, перебирал четки. Цемиссий же стоял возле окна и смотрел на меня. На этот раз он был одет вполне прилично: и при мече, и в красных сапогах. Я поприветствовал его, он мне вполне доброжелательно ответил и указал, где сесть, и сел и сам... и только после этого сказал:

- Весьма нерадостное известие заставило меня искать с тобою встречи.

Я выжидающе молчал. Тогда Цемиссий пояснил:

- Думный советник, простратиг, старший постельничий... ну, одним словом, Полиевкт... убит.

- Когда? - довольно-таки громко спросил я.

- Сегодня ночью.

- Где?!

- В Ерлполе.

В Ерлполе! Х-ха! Да откуда это он может знать, что сегодня случилось в Ерлполе? Это наглая ложь! И я с гневом сказал:

- Весьма! Весьма печальные известия! Так, может, ты меня еще и вином угостишь? Чтоб и совсем, как в прошлый раз...

- Нечиппа! - сказал он. - Но это в самом деле так. Всего какой-то час тому назад достойный Полиевкт скончался. Он принял яд.

- Ого! - воскликнул я. - Какие у тебя подробности. Он сам тебе об этом рассказал?

- Нет, - печально ответил Цемиссий. - Не он. А вот он! - и кивнул на мошенника.

Х-ха! Вот так да! Значит, эта лысая обезьяна в верблюжьей власянице, под которую, как говорят, она надевает железные цепи, уже насытилась добыванием из свинца золота и утолила жажду Абсолютным Эликсиром - и сразу же взялась за ясновидение. Славно! И я насмешливо сказал:

- Почтенный абва!.. Как тебя?

- Гликериус.

Я повторил:

- Гликериус! - и продолжал: - Итак, почтенный абва Гликериус, ты утверждаешь, что будто бы сегодня ночью чрезвычайный и поверенный посол Руммалийской Державы был насильно отравлен в Ерлполе, то бишь в столичном стойбище презренных северных варваров. Так?

- Не совсем, - ничуть не смутившись, ответил Гликериус и, продолжая вертеть в руках четки, стал объяснять мне, словно малому: - Достойный Полиевкт сам избрал себе столь верную и легкую смерть, ибо, в противном случае, он подвергся бы жесточайшим пыткам. И вот потому-то, дабы лишить варваров столь сладостного развлечения, каковым является для них наблюдение за муками человека разумного, достойный Полиевкт и принял яд.

- А после было что?

Старый мошенник наигранно вздохнул и сказал:

- Люди, которые сопровождали достойного Полиевкта, мне были плохо знакомы, и потому я от них почти ничего не узнал. Единственно, что мне стало известно, так это то, что их бросили псам.

- Прелюбопытно! - сказал я. - А что Старый Колдун?

- А регент Хальдер, надо полагать, уже перешел в мир иной, ибо когда архонт спустился в пиршественную залу, то он был вооружен мечом регента. А регент, был бы он живым, разве позволил бы кому бы то ни было не то что взять в руки, но пускай даже просто дотронуться до своего меча? Ведь этот его меч, как говорят...

- Довольно! - сказал я. - Теперь ты лучше расскажи, как ты узнал обо всем этом.

- Услышал, о наидостойнейший. Мне дано слышать души умерших.

- Так вот бы и послушал регента. Тогда б мы точно знали, жив он или нет.

- Но регент, о наидостойнейший, принадлежал не нашей вере, его душа ушла к его богам, а посему я не могу его услышать. Вот если б умер, скажем, ты...

Но, вовремя опомнившись, мошенник тут же замолчал. А я, сглотнув слюну, сказал:

- Если ты, старая и грязная обезьяна, думаешь меня чем-то запугать, то напрасно на это надеешься. А ты, мой брат, - и тут я повернулся к Тонкорукому, - а ты... Тебя я вообще не понимаю! Как ты можешь доверять россказням этого лживого наглеца? Однажды он уже пообещал тебе, будто он завалит нас дешевым золотом, потом плел какие-то несусветные басни про Абсолютный Эликсир, теперь...

- Я и сейчас, - встрял абва, - повторяю: Источник есть! Мало того, достойный Полиевкт сегодня утром самолично видел магические письмена на ножнах меча Хальдера, и он, посол, даже запомнил кое-что. Вот, посмотри!

И с этими словами абва встал и подал мне листок пергамента, на котором были изображены какие-то диковинные варварские значки. И это доказательство?! Да попроси меня, и я таких крючков намалюю вам столько, сколько угодно! Подумав так, я даже и говорить ничего не стал, а только презрительно хмыкнул.

Но Тонкорукий важно заявил:

- Да, брат. Все это так. Когда я был у Хальдера в шатре...

- И что? - с издевкой спросил я.

- А ничего. Просто тогда я тоже видел эти ножны. И видел на них письмена. Примерно такие же. Но я тогда...

А я сказал:

- Не утруждай себя. Тогда - это тогда, это давно. Теперь же ты желаешь вот чего - отправить меня к варварам. Как можно скорей! И при этом дать мне столько воинов, чтоб я, уйдя туда, обратно уже не возвратился. Так?

- Не совсем, - нахмурился Цемиссий. - Тут дело, брат, поверь мне, очень серьезное. А посему... Да ты вспомни сам: во время вашей последней встречи на Санти добрейший Полиевкт ведь говорил тебе, что ни в коем случае нельзя упускать...

- Как?! - перебил его я. - Значит, эта старая обезьяна...

- Нет! - самодовольно усмехнулся Цемиссий, - почтенный абва слышит только умерших, а что касается живых, то тут я вполне обхожусь и без его помощи. Итак, я продолжаю: варварский регент, похоже, убит, но, к сожалению, от нас ушел и Полиевкт, а это большая потеря. Но и это не все. Меч Регента в руке у Безголового - это недобрый знак. Похоже, что нам теперь недолго ждать очередного варварского нашествия. И если ты не упредишь его...

- Да! - сказал я. - Действительно! А если я не упрежу?

- То окончательно лишишься последних остатков своей былой популярности. Ведь если бы ты поменьше таскался по чужим женам, а хоть бы время от времени заглядывал в казармы, то бы услышал о себе примерно следующее: "Нечиппа давно кончился, последний его поход завершился ничем, ибо Великую Пустыню мы потеряли напрочь. А дальше было что? Вначале он дал одурачить себя Тонкорукому, а после и вовсе присосался к вымени этой развратной коровы, с которой все кому ни лень..."

- Цемиссий! - крикнул я.

- Нет, погоди, - тихо сказал Цемиссий. - Мало того, что я автократор, но я еще и хозяин в этом доме, а посему наберись-ка терпения и выслушай меня до конца. Итак, в казармах говорят: "Но и корова - это еще ладно. А дальше что? Он снюхался с Синклитом, с этой вонючей шайкой живодеров, которые нас грабили, грабят и будут грабить до скончания света. Они ограбят и его. И предадут - а почему бы не предать?! Бедный, глупый, наивный Нечиппа! Неужели ему неясно, что для того, чтобы надеть заветные красные сапоги, ему нужно сперва вернуть свое доброе имя, а уже только после этого, возвращаясь из победоносного похода..."

Но тут Цемиссий замолчал. И я молчал. Потом спросил:

- Ты все сказал?

- Да, все. Может, вина?

- Нет, - сказал я. - Благодарю.

- И правильно! - насмешливо сказал Цемиссий. - Важные решения лучше всего принимать на трезвую голову. Ступай, брат мой, хорошенько подумай. А завтра я жду тебя с ответом.

Я ушел. Когда же я прибыл к себе на Санти, добрейший Иокан уже дожидался меня у подъезда и всем своим видом показывал, что хочет сообщить мне нечто очень важное. Однако говорить ему я позволил лишь после того, как мы вошли в кабинет и убедились, что там никого постороннего нет. Хотя зачем теперь такая скрытность? Ведь Тонкорукий все равно все узнает!

Однако же привычка есть привычка, а посему только после того, как мы уединились в моем кабинете, я позволил секретарю говорить. И он сказал:

- Полиевкта убили в Ерлполе!

Я засмеялся и спросил:

- Когда?

- Н-не знаю, - засмущался Иокан. - Мне только было сказано...

Я перебил его:

- А я скажу! Его убили этой ночью. Можешь себе представить, Иокан: его вот только что убили там, где-то на севере, а нам это уже точно известно. По крайней мере, говорят: да, знаем, да, уверены! Ну, я тебе скажу, это уже слишком! Ведь если даже по всему пути следования от Ерлполя до Наиполя через каждые сорок стадий, а реже нельзя, выставить отменно обученных сигнальщиков с двойными зеркалами и при этом еще упросить Всевышнего, чтоб день был солнечный, и то, по самым скромным расчетам...

И я задумался. Но цифры не держались в голове. А Иокан сказал:

- Но ведь не обязательно сигнальщики. Бывает и совсем иначе.

- Как?!

- Н-ну, например... Когда человек умирает, то очень часто случается такое, что его близкие, находящиеся от него на весьма и весьма значительном расстоянии, именно в этот самый день и даже час вдруг чувствуют: случилось нечто страшное. А потом, по прошествии должного времени, они с прискорбием убеждаются, что это предчувствие их не обмануло, что...

- Предчувствие! - гневно перебил его я. - Вот именно: предчувствие, но никак не уверенность. Но когда мне начинают говорить, что некто "предчувствует", будто такой-то и такой-то человек, находящийся невероятно далеко от нас, час назад был убит таким-то и таким-то образом, да еще при этом сказал то-то и то-то, то подобные россказни ничем, кроме как грубейшим обманом назвать невозможно!

- Да, - согласился Иокан. - Подобное ясновидение - явление крайне редкое...

И вдруг он замолчал, задумался, потом спросил:

- Вам, насколько я понял, уже говорили о гибели посла?

- Да, - кивнул я.

- И это было сказано в Наидворце? И были перечислены подробности?

Я вновь кивнул. А Иокан сказал:

- Тогда это мог сделать только один человек - абва Гликериус.

Я онемел! Я долго не мог прийти в себя от изумления! Потом-таки сказал:

- Но откуда такая уверенность?

- Потому что только ему и доступна возможность беседовать с душами умерших, - едва слышно, с великой опаской ответил мой секретарь. - Но как он это делает, нам лучше не знать. Абва - опасный человек, куда опасней Тонкорукого. Прошу вас, господин, сторонитесь его, избегайте, прекра...

- Ты свободен, друг мой! - сказал я.

И Иокан, тяжко вздохнув, ушел. А я сидел, смотрел в окно и размышлял. А мысли были мрачные! Такие, что и пересказывать не хочется. Потом, когда стало совсем невмоготу, я вызвал Кракса, мы спустились в оружейную и там сражались до изнеможения. Настал обед. Но только я возлег возле стола, как прибыл человек от Тонкорукого. Мне было сказано: "Владыка ждет тебя!" Но я с улыбкой объяснил, что даже на войне я сперва обедаю, а уже только после этого выхожу к фаланге, и человек покорно ждал меня. Я ел и пил, я не спешил. Только потом, как следует насытившись, я спустился к кораблю.

На корабле я снова размышлял. И снова ничего не мог решить. В порту...

Х-ха! Вот чего не ожидал - там меня ждал золоченый паланкин, в него было запряжено шестнадцать белых лошадей. И когорта Бессмертных - вот это эскорт! А толпы! О! Бесчисленные толпы толп праздных зевак стояли вдоль всего пути моего следования и жадно глазели на меня! А что они кричали, х-ха:

- Нечиппа! Держава! Смерть варварам!

И еще:

- Барра! Барра! Барра!

И...

Х-ха! Слаб человек! Тщеславен... И порой умен: да, к сожалению, так думал я, Цемиссий прав, другого пути у меня нет, и правда это или нет, что Полиевкт убит, но я теперь, когда все твердо уверены в том, что это именно так... то я теперь просто обязан возглавить поход против варваров, и уже только потом, если мне, конечно, удастся вернуться, я смогу надеяться на то...

А посему, прибыв в Наидворец, я сказал Тонкорукому:

- Да, я согласен.

А после...

А после были поспешные сборы, посадка на корабли, торжественное прощание...

А подробнее, поверьте, мне не хочется об этом вспоминать, ибо опять все было как и прежде: он - автократор, я - архистратиг. И все-таки...

Когда мы обнимались на виду у всех, я прошептал ему на ухо:

- Брат мой, когда я буду возвращаться, то не утруждай себя приездом в порт, а лишь распорядись, чтоб мне с подобающими почестями вручили красные сапоги!

А он ответил так:

- Спасибо за напоминание, брат мой!

И улыбнулся. А я бы на его месте тут же, при всех, зарубил меня мечом! Но, правда, для того, чтобы так поступить...

Но это уже лишнее! Итак...

2.

Итак, мы вышли в море и гребли изо всех сил. А Аудолф тем временем остановился и выстроил свои корабли в линию. У него было пять кораблей и на всех на них было полным-полно народу. Мне стало страшно, я сказала:

- Если им только удастся нас перехватить, то, боюсь, что никакая наша доблесть нам не поможет.

Но Акси усмехнулся и сказал:

- Нет, госпожа. Людям, которые имеют длинный язык, обычно достаются короткие мечи. И так и Аудолф. Он годится только на слова, а в деле всегда плох. Да ты и сама сейчас в этом убедишься.

И Акси оказался прав. Когда мы поравнялись с кораблем Аудолфа и мой муж велел сушить весла, Аудолф и не подумал отдавать приказ к началу битвы, а вышел к ростру и завел такую речь:

- Почтенный Айгаслав! Я рад тому, что ты с присущей тебе мудростью решил подчиниться закону и покидаешь наши земли в положенный срок. Я думаю...

- Ха! - засмеялся муж. - Ты ошибаешься. Мне нет никакого дела до ваших законов, равно как и до того, кто их назначил. Я просто ухожу, ибо меня с нетерпением ждут в моих собственных землях. Если хочешь, я могу взять и тебя с собой, наняв на весь сезон за полусотню серебра.

Это было довольно-таки унизительное предложение, но Аудолф пропустил его мимо ушей и продолжал:

- Кроме того, почтенный Айгаслав, я думаю, что ты в затеянных тобою делах забытым не останешься. Ибо надеюсь, что Великий Винн - а он, как все мы знаем, триедин - не оставит тебя без внимания ни на земле, ни на воде, ни в воздухе! - и засмеялся нехорошим смехом. А после еще и добавил: - Ну как тут не пожалеть того, кто носит свою смерть за пазухой!

Мы, я признаюсь, сильно растерялись, ибо отправляться в путь, будучи отягощенными такими злобными проклятиями - дело весьма нешуточное. Один только мой муж не потерял присутствия духа, а гордо воскликнул:

- Этим меня не запугать! Ведь всем известно: кого часто хоронят, тот долго живет. А вот... а вот тебе еще один ответ, почтенный Аудолф!

И с этими словами он резко поднял лук и снарядил его стрелой, прицелился...

Но Аудолф поспешно отступил, скрылся за спинами своих людей...

А муж мой продолжал:

- Эй! Аудолф! Где ты? Я приготовил тебе меткий и острый ответ! И он так поразит тебя, что ты не устоишь! Эй, выходи и принимай его!

Но Аудолф не появлялся. А муж, не ослабляя тетивы, вновь взялся говорить:

- Вот, ты пугаешь: "Винн, Винн, Винн!" А где он, этот Винн? Пусть выйдет, я его не вижу! Другое дело Хрт, мой славный прародитель. Он здесь, на острие моей стрелы. А Винн? Вместе с тобою под скамьей? Ха! Ха-ха-ха!

И муж смеялся и смеялся и смеялся, а лук держал натянутым и целился, и целился...

Но тут, так надо полагать, Аудолф отдал своим людям соответствующий приказ, и они, взявшись за весла, стали отгребать в сторону, освобождая нам путь. Тогда мой муж сказал:

- Вот то-то же! И так всегда, ибо еще не было такого случая, чтобы колдовство устояло перед удачей. Не так ли, Лайм?

Лайм промолчал. А муж вскричал:

- Эй, к веслам! Хей! Р-раз! Р-раз!

И наши люди налегли на весла, и мы прошли мимо Аудолфа, осыпая его и его людей весьма обидными насмешками, потому что нам очень хотелось как можно скорее освободиться от того страха, который мы только что испытали.

Вскоре Счастливый Фьорд, а с ним и весь окрайский берег, скрылся за горизонтом, на море было сильное волнение, но ветер нам благоприятствовал и небо было чистое, и нигде в нем не было видно воронов. Мой муж расхаживал по кораблю, подбадривал гребцов и то и дело вспоминал о дяде Хальдере, о его подвигах в Стране Зеленых Листьев и в многих других, тоже очень далеких и никому из нас пока еще неизвестных странах. Еще он говорил:

- Да, Хальдер поклонялся Хрт и подносил ему дары и чтил его. Но и о Винне он никогда не забывал, и не считал нужным этого скрывать. И Хрт - он мудр, Хрт! - смотрел на все это с большим одобрением. И Винн, не уступая Хрт, тоже всегда был рядом с Хальдером - и Хальдер преуспел, да еще как, ибо имел не одного, а сразу двух заступников! И то же самое ждет в моих землях и всех вас, не сомневайтесь. Р-раз! Навались! Р-раз! Р-раз! Кто бодр, тот богат, а лежачему волку не видеть добычи. Р-раз! Р-раз!

Мы споро шли. Порой мы на своем пути встречали идущие нам навстречу корабли, смело сходились с ними и, очистив их от людей, сжигали их и шли дальше. Муж говорил:

- Вот видите, Винн действительно не забывает нас - дает потешиться!

И все были довольны. И даже Лайм - хоть Акси и косился на него, и я Лайму не верила, ибо я помнила его обидные слова про колдовство - и даже Лайм вскоре стал намного веселей и разговорчивей, да и во всех случавшихся на нашем пути битвах он вел себя вполне достойно, даже славно.

А небо было чистое, и ветер был для нас попутный. Все это мне очень нравилось.

Но вот зато мой муж с каждым днем становился все мрачней и мрачней. Я спрашивала у него, что это такое с ним случилось, но он мне ничего не отвечал. Тогда я стала внимательно следить за ним и вскоре заметила, что особенно мрачным мой муж становится после того, как подолгу посмотрит на волны. Да, именно, просто на волны, и не на те, которые едва видны на горизонте, а на те, которые совсем с нами рядом, то есть у самого борта нашего корабля. Муж мой смотрел на них так, как будто он там что-то видел. И тогда я тоже стала внимательно рассматривать их, но ровным счетом ничего особенного в них не замечала. Тогда я рассказала об этом Акси. Акси смотрел, смотрел на волны... А после тоже очень сильно помрачнел и едва слышно произнес:

- Вепрь!

- Что?! - поразилась я.

Но Акси больше ничего мне не сказал, а подошел к моему мужу и они долго о чем-то беседовали. А после Акси достал из-за пазухи обломки Хозяйского Запястья, один из них оставил у себя, второй же передал моему мужу. А после жарко, с превеликим волнением взялся шептать какое-то заклинание. И муж что-то шептал. А после Акси, а за ним и мой муж бросили обломки Хозяйского Запястья в море и еще долго стояли, перегнувшись через борт, и все смотрели и смотрели в волны...

А после - с просветлевшими лицами! - одновременно выпрямились и, как ни в чем не бывало, завели самый обычный разговор о простых корабельных делах. Мне было очень любопытно! Но кто я? Просто женщина. И потому уже только ночью, когда мы с Айгой уединились за почетной перегородкой, я спросила у него:

- Муж мой, это действительно был Вепрь?

- Да, милая, - ответил муж. - Он нас давно преследовал. И это меня очень беспокоило. Но Акси сказал так: "Если он до сих пор на нас не набросился, то, значит, ждет, когда мы от него откупимся". А еще он сказал, что когда откупаешься, то у Вепря можно о чем-нибудь попросить.

- Ты попросил?

- Да, - сказал муж. - Чтоб мы с тобой не разлучались. Никогда!

О, Винн! О, Хрт и Макья! Как я тогда была счастлива! Еще раз и еще раз и еще раз говорю: мой муж - самый лучший на свете! Недаром же мать говорила мне...

И с той поры мой муж уже не хмурился. Время от времени он, правда, по привычке еще поглядывал на волны, но Вепря в них уже не видел. Акси на то сказал:

- И больше не увидит - Вепрь повернул назад. Сейчас, я думаю, он уже возле Счастливого Фьорда. Ведь у него Хозяйское Запястье и, значит, твоя бывшая усадьба теперь принадлежит ему по праву. Х-ха! Представляю, как вытянутся физиономии у Аудолфа и Гьюра, когда они узнают, что зря они все это затеяли! - и Акси хищно, гневно засмеялся.

А я, немного помолчав, сказала:

- Мне уже известно, какое желание загадал мой муж. А о чем просил ты?

- Н-ну, - сказал Акси, покраснев, - в моей просьбе было больше смелости, нежели предусмотрительности, однако я пожелал того, чего больше всего хотел. И пока что не будем об этом! Ты обещаешь мне?

Я обещала. И сдержала слово. Больше я о его мечте не спрашивала вначале не смела, а после...

Ночью мы услышали шум волн, бьющихся о берег, а утром Акси первым закричал:

- Йонсвик!

А муж сказал:

- Град Гортиг.

Что, впрочем, означает одно и то же. Я много слышала о Граде Гортиге. И вот что любопытно! Кто попадает туда по собственному желанию, тот рассказывает о нем много хорошего. Но кого приводят туда на продажу и в ожидании щедрого покупателя загоняют в глубокие рвы, то те, конечно же, отзываются о нем очень резко!

Но мы - нас хранил Винн (и Хрт) - пришли туда сами собой. Нас так и встретили - нам поднесли хлеб и вино, а мы в ответ бросали золото. Потом мой муж сказал, что мы сейчас пойдем в ту самую харчевню, где он когда-то ночевал, там, сказал он, хороший стол - и мы пошли. И Лайм с нами пошел. Это мне очень не понравилось. Я ведь тогда сильно опасалась Лайма. Ведь с ним был уговор, что как только мы ступим на твердую землю, то он и мой муж должны будут сойтись в смертном поединке. Конечно же, мой муж весьма искусен в ратном деле, но ведь и Лайма тоже нельзя назвать неумехой, и я сама неоднократно видела, как ловко он орудовал своим мечом по прозвищу Косторуб - я ведь уже говорила, что во время нашего похода мы несколько раз сходились со встречными кораблями и испытывали их на мужество...

Но более всего меня страшило колдовство! Вначале Лайм только вскользь обмолвился о нем, когда пообещал, что он не будет применять его против нас. Но, значит, оно у него есть! А после еще Аудолф сказал о смерти, которую кто-то из нас носит за пазухой. И этим "кто-то" может быть только Лайм! Во время нашего путешествия через море я часто подолгу думала и о таинственном колдовстве Лайма, и о его предстоящем поединке с моим мужем. Честно сказать, все это меня очень тревожило! И вот мы в Граде Гортиге, и под ногами у нас твердая земля, и мы идем по улице, и Лайм с нами идет, рука его крепко лежит на рукояти меча. Но он молчит, он как будто бы забыл о поединке!

Нет, не забыл; мне Акси объяснял - когда мы еще только подходили к берегу, Акси сказал:

- А сразу ничего не будет, и не жди, ибо вначале, как положено, нужно сесть за стол и как следует отметить наше прибытие, а уже только потом можно начинать вспоминать о своих былых обидах. Но, думаю, я не позволю им скрестить мечи.

- А почему? - спросила я. - Что, думаешь, мой муж не одолеет Лайма?

- Нет, - Акси помрачнел, - тут дело посложней. Если бы они сошлись в обычном честном поединке, то их силы были бы примерно равны. И это был бы славный бой! Но если Лайм вздумает применять колдовство...

- Какое?

- А вот этого я тебе, к сожалению, сказать не могу, - со вздохом сказал Акси, - ибо мужчине не к лицу выбалтывать чужие, пусть даже и низкие, тайны. К тому же, - он опять вздохнул, - Лайм не посчитает свой поступок низким. Он после скажет так: "Я проучил того, кто оскорбил память Великого Винна!" И тогда Аудолф и Гьюр и прочие окрайские хозяева и даже многие в Йонсвике будут считать его героем.

- Так как нам тогда быть?!

- Пока никак. Но когда ярл и Лайм начнут вставать из-за стола и браться за оружие, то тогда я, думаю, найду нужное слово, которое заставит Лайма быть благоразумным. Ведь мне это однажды уже удалось. Надеюсь, это мне удастся и сегодня. И ты надейся, не робей.

И вот я и надеюсь. И мы идем по городу. Мой муж идет. И Лайм. И Ак...

А Акси-то и нет! Акси исчез! Я остановилась, принялась поспешно осматриваться по сторонам...

И увидела Акси. Он стоял на углу возле какого-то невзрачного, почерневшего от времени дома и, задрав голову, смотрел в ближайшее окно.

- Акси! Акси! - окликнула я.

Нет, он явно не слышал меня. Он так был увлечен увиденным в окне, что поначалу я была этим очень удивлена, даже разгневана!

Но потом, догадавшись, чем же это он так увлечен, я уже и сама забыла обо всем на свете - даже о собственном муже! Прости меня, Великий Винн, не упрекай меня, Великий Хрт, ибо одна лишь Макья... Да! Одна лишь Макья поняла бы меня! Но Макьи рядом не было, и я пошла одна, стараясь не привлечь к себе внимания, ступая осторожно, не спеша. "Лиса" - помню, смеялась надо мною мать. И пусть лиса! И я, еще немного подойдя...

Увидела в окне ее - колдунью. Она была, конечно, хороша собой, но все же не настолько, чтобы можно было сказать о ней: "Очень красивая". Но колдовство есть колдовство! Колдунья, улыбаясь, протянула руку, Акси схватился за нее, полез в окно, колдунья рассмеялась, Акси ей ответил - и голос у него, как показалось мне, стал каким-то необычным, удивительным! Забыв об осторожности, я поспешно шагнула вперед, хотела его окликнуть...

Но Акси уже исчез в окне. Окно с лязгом захлопнулось. Я постояла, подошла к двери. Потом, еще немного погодя, с опаской постучала. Хозяин, выйдя на крыльцо, нагло спросил:

- Чего тебе?

- Мой человек, - сказала я, - только что вошел сюда. Но я ему этого не позволяла. Я хочу забрать его отсюда.

- Твой человек? - хозяин презрительно выпятил нижнюю губу. - Какой он из себя?

- Н-ну, - растерялась я, - такой... Старик!

- Старик! - хозяин рассмеялся. - Нет, стариков здесь не бывает. Чего им тут делать? Тут, знаешь ли...

Но я не стала его дальше слушать, а оттолкнув его, вошла в тот дом...

И замерла! И было отчего - колдунья сидела у Акси на коленях и жарко обнимала его, а он...

Да только был ли это он? Ибо хоть был тот человек в одеждах Акси да и лицом на него походил... однако то был молодой, розовощекий йонс, и вообще...

- Эй, девочка! - сказал тот йонс. - Пора бы тебе выйти вон. Тебя никто сюда не приглашал.

Но я сказала:

- Акси! Я не ошиблась? Ты ведь и правда Акси?

- Да, я Акси, - насмешливо ответил йонс. - Или вот так: Акси Малютка из Окрайи. Счастливый Фьорд. Слыхала про такой?

Я не ответила, а только покачала головой - нет, не слыхала. Да и зачем теперь мне было ему в чем-то признаваться, когда уже все кончено!

Колдунья же сказала:

- Ступай, голубушка. Мы ж с Акси столько лет не виделись!

И я покорно вышла. Сойдя с крыльца, подумала: теперь-то мне известно, что Акси попросил у Вепря. И Вепрь его желание исполнил - да еще как! Вернул на сорок лет назад...

На сорок! Винн! Я резко оглянулась...

Да! Там уже не было и ни того окна и ни того крыльца, да и сам дом там был уже совсем другой. Тот, прежний дом стоял на этом месте сорок лет тому назад, а этот - новый, только что построенный. Акси остался там, в тех для него счастливых временах, когда он молод был, влюблен. А я... А мы... Придем в харчевню, будем пировать, а после муж и Лайм возьмутся за мечи, ибо раз Акси нет, кто теперь сможет их остановить?! И...

Вот они! Совсем недалеко еще ушли. Я побежала вслед за ними, догнала, взяла мужа под руку, так и пошли. Он ни о чем меня не спрашивал. Ну а того, что рядом с ними нет Акси, он и вовсе не заметил. А все остальные тем более. Да и кто такой для них этот Акси? Так, старый, немощный, обуза да и только. А вот зато мой муж...

О, мой муж никого не боится! Его даже сам Винн не одолел. Так как же мне тогда не стыдно трястись из-за какого-то Лайма?! Да и вообще: разве женщина имеет право встревать в мужские дела? Он, мужчина, на то и рожден, чтобы сражаться, и чем чаще он это делает, тем ему больше чести, а его жене - почета и уважения. Ну а то, что я нечто предчувствую, что вспоминаю слова матери о том, что счастье мое будет кратким, то почему это я решила, будто предел ему положит именно Лайм? Лайм! Х-ха! Куда ему! Еще посмотрим, что он наколдует! Да и опять же, я это прекрасно помню, мать так говорила: "Доченька, никогда не бойся того, чего ждешь, а бойся того, что приходит внезапно!" И, успокоившись, я еще крепче прижалась к мужу. Мы шли по улице. Я думала: все будет хорошо, Вепрь сдержит свое слово - и никогда нас не разлучит, он же обещал...

Но Акси! Он же предал нас, забыл ради своей любви! И я, схвативши мужа за рукав, уже хотела было рассказать ему...

Да не успела - мы в это время как раз вошли в ту самую харчевню, мой муж потребовал много вина и много мяса, и чтоб вино было крепкое, а мясо было сочное - и так и было подано. И я подумала: вот, в самый раз, когда все будут заняты едой и питьем, осторожно склониться к мужу и рассказать ему о том, что только что случилось с Акси и что он прежде говорил о колдовстве, о Лайме...

Нет! И вновь я не осмелилась и скромно промолчала, ибо кто я такая и кто такой Акси, чтобы нарушать древний обычай? А посему мы, как всегда, трижды выпили - сперва за храбрых врагов, а после за острые мечи, а после за большую воду. Мой муж и его воины были веселы, благодушны и щедры, хозяин был очень доволен и, подойдя к нашему столу, почтительно спросил, куда же это направляются такие славные и храбрые герои. Мой муж сказал, куда. Тогда хозяин еще больше оживился и воскликнул:

- О да, конечно же! Сейчас в Стране Опавших Листьев особый, небывалый спрос на воинов. И платят им там нынче очень хорошо. Ну а к кому, если конечно не секрет, вы нанимаетесь?

Мой муж смолчал. Но я сразу заметила, как он насторожился...

Ну а хозяин рассмеялся и сказал:

- А, понимаю! Нынче у них не как в прошлом году. Теперь, когда ярл Айгаслав убит и все они передрались, поразделились, теперь разве поймешь, чей будет верх? Но вот вам мой совет: в Ярлград идите, к Барраславу.

- К кому?! - переспросил мой муж.

- Да к Барраславу, говорю. Это весьма достойный ярл. И щедр, как никто другой. И вообще, ярл Барраслав...

Но тут мой муж вскочил и гневно перебил его:

- Такого ярла нет и быть не может! Есть Верослав, есть Владивлад, есть Судимир. А Барраслав... Ты нагло лжешь!

На что хозяин лишь пожал плечами и сказал:

- Воля твоя, можешь не верить. Хотя куда разумней было бы сначала меня выслушать как следует, а уже только потом принимать какие-либо решения.

Мой муж задумался. А после сел, дал знак - и хозяин принялся рассказывать о том, что же случилось за прошедший год в Ярлграде. Муж слушал и мрачнел. Мрачнел. Мрачнел! Великий Винн! Как моя мать была права, когда предупреждала: страшнее всего то, что происходит внезапно, а наибольшую беду приносит тот, о ком и в мыслях мы думали! Как теперь этот Барраслав! А Лайм? Что Лайм! Лайм вел себя в тот день весьма достойно - уже после того, как мы, выслушав хозяина, встали из-за столов и вышли на улицу, он подошел к моему мужу и сказал:

- Почтенный Айгаслав! Да, я горел желанием сразиться с тобой и вызвал тебя на поединок потому, что мне тогда было бы очень лестно одолеть верховного правителя богатой и славной страны. Но так как ты теперь никто...

- То что?! - гневно воскликнул муж.

- То теперь, - ничуть не смутившись, все тем же твердым голосом продолжил Лайм, - теперь я хотел бы сперва дождаться того дня, когда ты вернешь себе всю свою прежнюю власть, а уже потом только мы с тобой обнажим свои мечи один против другого. Но чтобы этот день наступил как можно скорее... то отныне в любых своих предприятиях ты можешь рассчитывать на меня как на самого себя!

Мой муж долго молчал, потом тихо сказал:

- Завидую тебе! Ибо не всякий ярл способен на подобные слова.

- А! Что слова! - воскликнул Лайм. - Нас ждут дела!

А муж сказал:

- Великие дела! Дай руку, Лайм!

- Держи!

Вот так оно тогда все кончилось - честь честью, а о колдовстве никто даже не вспомнил. Но зато сразу началось...

3.

Человек подобен птице; его речи - это ее перья. Бывают птицы черные и грозные, бывают яркие и неумолчные, а порою встречаются и такие, что сразу и не разберешь, какой они расцветки. Но если взять и ощипать всех этих таких как будто бы непохожих птиц, то нам откроется одно и то же неприглядное зрелище: тонкая шея, пупыристая кожа да тонкие кривые ноги. О крыльях я и вовсе умолчу, ибо они в ощипанном виде вообще ни на что не годятся. Я очень гневаюсь, если обнаруживаю в тарелке с супом эти обтянутые дряблой кожей кости, и я тогда могу потребовать, чтобы повару вырвали ногти.

Ну а вообще-то я весьма терпелив к чужим глупостям. Порою я даже могу снести и чью-то подлость, ибо у меня одно мерило для всех - полезен человек Державе или нет. Вот, скажем, Твердолобый. Если строго следовать закону, то его давно уже надо было бы ослепить, оскопить и посадить на кол. Но я его терплю. Мало того, я доверяю ему армию, я оказываю ему совсем уже никак не приличествующие его поведению почести. А почему? Да потому что Твердолобый полезен Державе. Однако как только его полезность будет исчерпана, в силу немедленно вступит закон. И так же и с моей женой - как только я пойму, что она больше уже не оказывает опасного влияния на моих сыновей, я тут же прикажу поступить с ней так, как и положено поступать с женщиной, надругавшейся над святостью супружеского ложа, а именно - вначале ее, обнаженную, выставят на три дня у позорного столба, и всем, кто того пожелает, будет позволено...

Да вы и без меня прекрасно знаете, что бывает в подобных случаях, ибо закону совершенно безразлично, кто перед ним - первая матрона или последняя нищенка, прославленный архистратиг или простой объездчик лошадей на ипподроме. Мой прадед был таким объездчиком, но он был храбр, умен, был полезен Державе - да так полезен, как никто другой! - и Благородный Синклит единогласно провозгласил его автократором. И это провозглашение лишний (да нет - совсем не лишний!) раз подтвердило, что нашей Державой правит закон, а не грязные подлые страсти. И как было при прадеде, так есть и при мне. Когда пять лет тому назад мой брат задумал низкое, мне было очень непросто решиться на то, чтобы привлечь его к ответу. Однако Держава превыше всего! И брату помогли покинуть этот мир. А если уже завтра интересы Державы потребуют и моего устранения, то я безо всякого промедления и тем более без всякого стороннего принуждения лягу в ванну, вскрою на запястьях вены, а после опущу руки в теплую воду - и она стремительно окрасится моею драгоценной или, как часто шепчут за спиной, плебейской кровью. Но тот, кто смеет утверждать, что моя кровь - плебейская, тот сам плебей. И я еще хочу сказать, что кровь у всех одна, даже у варваров, и потому людей нужно различать не по чистоте и благородству крови (ибо кровь всегда чиста и всегда благородна, так как она - носитель жизни), а по духу. А дух дарован нам Всевышним, и при нашем рождении мы получаем лишь малую толику духа, а уж потом за все наши дела мы либо возвышаемся, либо нищаем духом. Дух - вот чем отличается человек от скота и истинный от варвара и автократор от архистратига и всех прочих. И поэтому нечего гордиться тем, в чьем чреве ты выношен. Гордиться надо ду... Нет, и этим гордиться нельзя, ибо дух - он не твой, он дарован Всевышним. Как и твой разум Им дарован. И Он определил твою судьбу, и Он... Да, Твердолобый прав, подслушал где-то мудрые слова, гласящие о том, что люди только сражаются, а судьбу сражения решает Всевышний, дарующий силу тому или иному сопернику. На второй день после того, как Твердолобый отправился в Великую Пустыню, ко мне пришла Т... та женщина, которую все называют моей женой, и сказала:

- Ты думаешь, что он оттуда не вернется!

- О, нет! - ответил я. - Я так не думаю. Я думаю иначе: он отправлен туда потому, что так будет лучше для Державы.

- Чем?!

- Да хотя бы тем, что его отъезд еще на некоторое время отсрочит мятеж. А мятежи, как известно, ослабляют государственное устройство, пусть даже эти мятежи замышлены во благо.

- О, да! - засмеялась она. - Это правда! Ибо свержение такого...

- Деспота, как я? - спросил я. - Ты об этом хотела сказать?

- Да, об этом.

- Нет! - тут уж засмеялся я. - И вовсе не об этом. Державные дела тебя не могут беспокоить, ибо для того, чтобы мыслить державно, необходимо хоть некоторое наличие разума, но если человек заполнен только похотью...

Но тут она ударила меня и я не смог договорить, ибо когда меня бьют по лицу, то у меня тут же начинается обильное кровотечение из носа и ушей. Даже несильного удара раскрытой женской ладонью достаточно для того, чтобы лишить меня возможности продолжать связную беседу. Так было и на этот раз я замолчал и стал пытаться остановить платком кровь. Однако руки у меня очень сильно дрожали, и тогда она вырвала у меня платок и все, что надо, сделала сама. А потом уложила меня на скамью, приладила мне под голову подушку, а сама села рядом и гневно сказала:

- Какой позор! Какое унижение! Доколе же все это будет длиться?

Я молчал. Я не мог... Да и не хотел я ей ничего отвечать. Ну почему я должен был жениться именно на ней? Что дал наш брак - военный союз между двумя державами? Торговые выгоды? Или хотя бы любовь? Ничего! Тогда, действительно, зачем весь этот многолетний позор, который я испытываю всякий раз, когда появляюсь на люди? А унижения?! Даже от собственных детей! И я лежал, молчал. Она еще некоторое время посидела возле меня, дождалась, пока я окончательно приду в себя, а после встала и сухо сказала:

- Я была крайне несдержанна, прости.

- Прощать не мне, - ответил я. - Пусть Он простит.

- Я думаю, простит.

- Тогда зачем ты ко мне обращаешься?

- Так, по привычке. Ведь, как-никак, мы вместе уже двадцать лет.

- Да, к сожалению, - с улыбкою ответил я. - А двадцатилетние каторжные работы обычно назначаются...

- Но ведь у нас - пожизненно! - язвительно перебила меня Теодора.

- Ты вновь права. И единственно, чем мы можем облегчить свою участь, так это сократить наш жизненный срок вдвое.

- Что ты с успехом и делаешь! Особенно по отношению ко мне.

Я не ответил - только усмехнулся. Водить с нею беседы совершенно бесполезно. Наверное поэтому даже Твердолобый, бывая у нее, молчит.

Он и в Пустыне был не очень-то общителен. За целый год ни разу не представил мне отчета. И я терпел. А он продвигался все дальше и дальше в пески. Принимая очередного гонца из Южной Армии, я отмечал на карте пройденный Нечиппой путь, построенные им крепости... И видел, как он пусть медленно, но неумолимо приближался к заветной цели. И думал, что если он и действительно сумеет одолеть Великую Пустыню и вторгнется в благословенные южные земли, возьмет там баснословную добычу и вернется, и вновь, как и двенадцать раз до этого, торжественно прошествует по наипольским улицам, то этот его тринадцатый по счету - то есть уже априори несчастливый - триумф может и вовсе вскружить ему голову. А что такое пьяный от успеха, рвущийся к неограниченной власти солдафон? Это катастрофа для Державы! Так как же ее предотвратить, каким - конечно же, только законным - образом остановить сползание общественных симпатий к культу так называемой твердой руки? Вот примерно над чем я тогда долго и безрезультатно размышлял...

Как вдруг известие: идет Старый Колдун, всех жжет, всех убивает, никто не может его задержать...

И мне стало легко! Я успокоился, послал гонца в Пустыню. За ним второго. И Нечиппа клюнул! О, да, Нечиппа храбр, удачлив, мудр. Но мудр по-своему, по-строевому, по-военному. А вот по-житейски он очень глуп и, главное, легко предсказуем. Я изначально знал, что он затеет бунт. И знал, что он будет ждать, пока Старый Колдун ворвется в Наиполь, чтобы потом он, Твердолобый... Х-ха! Но тут я обошел его! А заодно и варваров. Иными словами, я - и только я один! - спас тогда столицу от их двойного нашествия. И плебс благотворил меня, и плебс прекрасно видел, как "этот безмозглый предатель", а именно такими словами они о нем тогда и отзывались...

А ведь "предатель" мог остаться в Южной Армии, войти в благословенную страну, вернуться оттуда победителем...

Но он вошел предателем, изменником, и окружил дворец, снял стражу и вошел ко мне, и угрожал мечом...

Зачем?! Да если бы он тогда просто толкнул меня хоть пальцем, я бы упал и кровью изошел, и...

Да! Ведь я тогда был чуть живой, меня качало, я даже сапоги в тот день не мог надеть - склонился к ним, упал... И потому предстал пред ним в сандалиях. А говорил я с ним - и даже самого себя не слышал, ибо пульс так гремел в ушах, что я боялся, как бы кровь сама собой не хлынула...

Но я это все тогда выдержал, я довел свою речь до конца, он взял вино, выпил - и сразу присмирел, и стал, как верный пес. За это я ему очень благодарен. И вообще, если бы не он, не его помощь, я бы упал тогда, не вышел бы к войскам, а так он вел меня, поддерживал. И поэтому я... Я ж говорил уже - я не злопамятный! Я после повелел, чтобы его не трогали, а отпустили бы на Санти. И легионы я тогда не обманул - всем заплатил, как обещал. И Теодору я...

А мог! А как того хотел! Но дети...

Да! Сыновья мне того не простят. Они пошли в нее - и внешне, и характером. А Зоя - это я. О ней мне Полиевкт сказал:

- Безголовый собрался жениться на ней, это его Старый Колдун так надоумил. Тогда ты, говорит, будешь по крови вровень с ярлиярлом, а твои дети, говорит, смогут претендовать на руммалийский престол.

Я засмеялся. После того, как варвары ушли, Полиевкт наладил быструю связь с Ерлполем, и теперь частенько рассказывал мне о всяких тамошних диковинах. Вот и на этот раз он снова не был скучен. Так сказал ему я.

Но Полиевкт, обидевшись, сказал мне так:

- Это не так смешно, как кажется. Старый Колдун снова собирается в поход, и в этот раз, боюсь, все будет намного серьезней. Кроме того, я имел немало бесед с весьма и весьма сведущими людьми, и вот что любопытного...

Но тут я поднял руку, и он замолчал. Дело в том, что я очень невысокого мнения о тех, кого достойный Полиевкт смеет именовать сведущими, ибо это, как правило, народ одержимый разными бредовыми идеями и настолько оторванный от жизненных реалий, что это даже трудно себе представить. Поэтому, чтобы поскорее перейти на другую тему, я и сказал:

- Ты лучше мне расскажи, как поживает Твердолобый.

- Пишет трактат.

- Военный?

- Да.

- О чем?

- Не знаю. Я его не видел. Я и на Санти не бывал уже лет пять.

Ага, подумал я, раз лжет, значит, они уже что-то затеяли. Но виду я, конечно, не подал, а повел речь о всяких пустяках, а после отпустил его. И Полиевкт ушел...

Назавтра он опять пришел! Мало того - он еще и привел с собой абву Гликериуса, того самого мошенника и лгуна, который уже однажды пытался одурачивать меня, утверждая, будто ему известен секрет превращения свинца в золото. Тогда я сразу напрямую спросил у него:

- Ну а от меня ты чего хочешь?

Он сказал:

- Финансовой поддержки для проведения необходимых экспериментов.

Я засмеялся и воскликнул:

- Любезный чародей! Но если ты знаешь секрет производства дешевого золота, то это я должен обращаться к тебе за поддержкой. Ну а уж если ты не сможешь удовлетворить просьбу автократора, то, согласно закону...

Он побелел тогда! А я сказал:

- Прочь с глаз моих! Ибо еще мгновение, и я произнесу...

И он, Гликериус, тогда весьма поспешно удалился...

Но вот опять пришел! Каков наглец! И я так и сказал:

- Наглец! Ты что, пришел затем, чтобы осыпать меня золотом?

- Нет, - скромно сказал он, - я пришел, чтоб рассказать тебе о том, во что ты ни за что не поверишь.

- Гм! - сказал я. - А золото добыл?

- Нет, государь. Не получилось.

- Будешь просить меня о чем-нибудь?

- Нет, государь. Я только расскажу о том...

- Рассказывай!

И он взялся рассказывать: вначале об источнике, потом о письменах, начертанных на ножнах меча Хальдера, потом о том, как оживляли Айгаслава, потом о неком ярле Владивладе и о реке Рубон, потом о ключнице - у ключницы был сын, который вдруг... Ну, и так далее. И если б мне было пять, ну, восемь лет, я бы заслушался!

Да я и так заслушался. Только, конечно, в эту милую и одновременно страшненькую сказку я нисколько не поверил. И сказал так:

- Премного благодарен тебе, абва, за твой чудесный рассказ. Однако он (да ты и сам это знаешь) настолько необычен, что я не могу вот прямо так, сейчас, дать на него хоть какой-нибудь конкретный ответ, а посему... Ступай себе. И ты, достойный Полиевкт, ступай. Но как только я приму на этот счет пусть даже еще только самое приблизительное решение, то я незамедлительно призову вас к себе. А пока что ступайте.

И они ушли. А я, отужинав, почувствовал в себе какую-то непривычную расслабленность, лег отдохнуть...

И тотчас же заснул! Вы представляете?! А ведь обычно я почти никогда не сплю и посему ночные часы провожу в беспрестанном расхаживании по кабинету и обдумывании государственных дел.

А тут я спал! И мне снился волшебный источник. Но так как даже во сне я толком не мог себе представить, как должен выглядеть подобный источник в стране варваров, то потому мне и привиделось нечто весьма похожее на тот целебный ключ, который имеется на моей загородной летней вилле - беседка, чаша, золоченый краник. Я подхожу к источнику, склоняюсь и шепчу: "Хочу лишь одного: здоровья. Здоровья, Всевышний, здоровья, здоровья, здоровья! Ибо о как это ужасно, унизительно, когда я, наделенный практически ничем не ограниченной властью над большей половиной вселенной, в то же время не смею даже и мечтать о том, о чем любой мой раб..." Ну, и так далее. Однако я сейчас не стану подробно оглашать все свои тогдашние мысли, потому что, думаю (и надеюсь!), это вам ничуть не интересно. А интересно только то, что я, крепко проспав всю ночь, утром проснулся совершенно здоровым и в прекрасном расположении духа. За завтраком я съел необычайно много...

Да нет, я съел примерно столько, сколько и должен съедать нормальный, здоровый человек, однако все настолько уже привыкли к тому, что я почти напрочь лишен аппетита, что Зоя, вся переменившись в лице, тихо спросила:

- Что с тобой, папа?

Я засмеялся и сказал:

- Так, ничего! Просто сегодня ночью мне приснился сон, будто я выдаю тебя замуж и, сидя за пиршественным столом, все ем да ем да ем - и еда кажется мне необычайно аппетитной...

- Да где же это такие искусные повара? - удивленно спросила Теодора.

- В Ерлполе, - сказал я.

- Я так и думала, - кивнула Теодора, - что лучшей участи для своей дочери...

- Мама! - вскричала Зоя. - Я прошу!

И замолчала. И мы все молчали.

А после завтрака я был занят важными делами - ездил в Синклит, на ипподром и в арсенал, а после принимал доместиков, потом опять в Синклит...

И так весь день. И не устал! Зато весьма проголодался. И снова много ел. И женщина, которую все называют моей женой, сказала:

- Да кто же это так наедается перед тем, как отходить ко сну?

- А я еще не собираюсь спать, - ответил я. - Я, как и ты...

Но, спохватившись, замолчал, ибо, по нашему давнему уговору, при детях мы никогда не спорили.

Итак, я замолчал. Ужин прошел в полном молчании. Затем Теодора удалилась к себе и принялась готовиться к встрече с Твердолобым, а я...

Я лег, взял книгу, принялся читать...

И вновь крепко заснул! Мардоний после объяснял, что он пытался разбудить меня, ибо я так тихо дышал, что он боялся, как бы я не умер.

Но я был жив! Мне просто снился до того чудесный сон, что я аж затаил дыхание! А снилось мне, что я сижу на лошади и мчусь прямо на вражеское войско, врезаюсь в строй, рублю направо и налево, рука моя крепка, я разрубаю вражеские латы, враги кричат и разбегаются, а я рублю, рублю, рублю, я кричу "Барра! Барра! Барра!" - и мчусь дальше, мой конь уже не скачет, а летит, и ветер бьет в лицо, я поднимаюсь выше, выше, выше, мой конь мерно размахивает крыльями, а крылья у него огромные и белоснежные, а вражеское войско подо мной - как муравьи, а я лечу, лечу...

На следующий день я вновь был весь в делах, на третий - то же самое...

А на четвертый я опять лишился аппетита, вновь плохо спал, потом быстро устал, лежал, в ушах гудело так, что я мог изъясняться только знаками, и потому велел Мардонию, чтобы он никого ко мне не допускал...

А Твердолобый был у Теодоры. А Полиевкт ездил в Синклит. На Ипподроме - бои колесничих, финал...

А я лежал пластом, закрыв глаза, и представлял, что вот я подхожу к источнику, вот я склоняюсь, вот шепчу...

Когда же мне наконец полегчало, я повелел, чтобы ко мне срочно явились Полиевкт и абва.

Когда они вошли ко мне, я был уже как следует одет и нарумянен, но, правда, не вставал (между прочим, делать это я ни перед кем и не обязан). Итак, продолжая лежать, я им сказал, что, мол, наш предыдущий разговор меня не очень убедил, но в то же время и не оставил совсем равнодушным, и потому мне еще раз, более внимательно, хотелось бы выслушать абву. И абва вновь рассказывал. На этот раз он был куда красноречивее и многословнее, он говорил и говорил и говорил, он приводил примеры и свидетельства, он клялся, убеждал, он даже пытался заглядывать мне в глаза...

Но я его не слушал. Что мне его слова?! Слова придуманы лишь для того, чтобы оправдывать дела. Но...

О! Как абва согревал меня! Не знаю, как это назвать, но мне казалось, что из него прямо-таки пышет какая-то неизвестная мне энергия, и эта энергия проникает в меня - и дарует мне силу, здоровье! И вот он, абва, говорил и говорил и говорил - он лгал, конечно же, а может быть, и сам чистосердечно заблуждался, - а я все впитывал и впитывал и впитывал его чудесную энергию, крепчал... И наконец сказал:

- Довольно. Кое-что я понял. Теперь... Да, теперь будет так. Через четыре дня вы вновь ко мне придете, и я тогда скажу... Ну, что скажу, то и скажу. Ступайте!

И они ушли. А я работал, крепко спал, ел с аппетитом, был здоров. Через четыре дня они опять пришли и я имел с ними предлинную беседу, и абва согревал меня, я наливался силой. И так...

И так прошли зима, весна. Я чувствовал себя прекрасно! А Полиевкт все глубже, глубже увязал в своих мечтаниях, а зреющий мятеж с каждым днем занимал его все меньше и меньше. Я наблюдал за этим с удовольствием. Ну а когда достойный простратиг думный советник и постельничий испросил у меня позволения, чтобы именно ему было поручено возглавить направляющееся к варварам посольство, я хоть и сделал вид, что очень этим недоволен, но все же дал добро. И он благодарил меня. Глупец! Пусть уезжает в поисках источника и пусть не возвращается, пусть заговор развалится, пусть Твердолобый...

Х-ха! И Полиевкт уехал. Синклит притих. И даже Твердолобый стал не так часто появляться у нас во дворце. Зато абва Гликериус...

Да! Снова этот неугомонный, назойливый шарлатан! Явился, стал просить денег на свои эксперименты, и я уже хотел его прогнать, как он вдруг сказал...

Ну, одним словом, что сказал, то и сделал - как только умер Полиевкт, он тотчас же оповестил меня. И я тогда решил...

И Твердолобый отбыл к варварам, и на прощание, конечно же, много и грубо, чисто по-солдатски, дерзил. Но мне было смешно, ибо я тогда чувствовал в себе такую огромную силу, что... О! А тот, кто истинно силен, тот благодушен - и потому-то Твердолобый и отбыл к варварам живым и невредимым. И с ним был и Гликериус - мошенник, надо полагать, до такой степени уверовал в свои домыслы, что удержать его здесь было просто невозможно!

Да и зачем мне было его удерживать? Я был вполне здоров, я больше в нем не нуждался. Как и не нуждался я уже и в Твердолобом. Но все равно я дал ему довольно кораблей, довольно воинов, довольно провианта, и он ушел.

А я остался властвовать. И отправлял к нему гонцов, и он мне присылал своих. И там у них, на севере, все было хорошо, и слышать это мне было очень приятно, ибо все, что на благо Державе, то в радость мне. И вдруг...

Проснувшись рано утром, я не встал. Долго лежал один, молчал - даже позвать не мог. Пришел Мардоний...

Началось! Я до того тогда был слаб, что первые пять дней я не выходил даже к семейному столу. Потом, хвала Всевышнему, мне немного полегчало - и говорил уже, и слышал, и ходил. Правда, ходил с большим трудом. И лишь в сандалиях. А сапоги надеть уже не мог - ноги очень распухли. И Теодора, как мне донесли, сказала:

- Так как же теперь быть? То ли заказывать ему новые сапоги, то ли к этим сапогам подыскивать нового хозяина? Вот задача! Никак не решу.

Змея! Хуже змеи! И я велел, чтобы на север больше никого не посылали, не пропускали, не...

И было по сему! Да что с того? Тем разве оградишься, скроешь? Ведь как только я умру, так абва немедленно это учует и донесет Твердолобому, а тот, бросив войска, сорвется псом...

А я лежу, встать не могу, возле ложа стоят сапоги. Что в них такого? Ничего. И кожа так себе, да и шитье на них не самое богатое. Вот только цвет необычный - красный, как кровь. Такие сапоги - таков у нас закон имею право носить один только я, автократор, а остальным всем нельзя. Но почему?! Что, все они - люди как люди, все ходят по земле и не мараются, и только один автократор увяз по колена в крови? Кровь! Тьфу! Опять кровь из ушей! Опять...