Мой творец. Мой мальчик. Дитя мое. Мой самец. Нравится тебе стихотворение? Это Тельдерлин, «К паркам». Я нашла его прошлой ночью, спустя долгое время. В беспокойстве бродила по дому и внезапно увидела на полке книжку, которую давно считала потерянной. Прочла первую строфу и наконец смогла уснуть.

Да, знаю, мне не стоило писать сейчас эти строки. Сказать, что я перенеслась вместе с ними в адскую кухню — еще ничего не сказать. Пожалуй, я очутилась сразу в третьем круге ада. Что ты делаешь со мной? Неужели эта осень стала моим летом?

Я гляжу в окно, за ним все то же самое, что и вчера. Листва еще держится на ветвях, но уже утратила свой сочный зеленый цвет. На асфальте накапливается грязь; ее никто уже не смоет до весны, до нового пробуждения природы. Сколько еще времени до него? Кажется, пять месяцев?

И все-таки все выглядит чуточку по-иному, все еле заметным образом переменилось, преобразилось. У евреев есть описание картины мира после прихода мессии. Все вроде бы осталось прежним, лишь чуть-чуть изменилось — и мир уже спасен. А до этого, когда мир погружался в бездну, лишенную спасения и благодати, все в нем стонало и корчилось от отчаяния.

Таким он и будет, мой мир, ведь скоро ты не захочешь видеть меня рядом с собой, тебе надоест. Только сейчас об этом лучше не думать. Поле в моем вертограде лежало невозделанное, пока не появился ты. Не знаю, что там вырастет, не хочу и знать. Я пишу сбивчиво, перескакиваю с пятого на десятое. Мне с трудом удается сосредоточиться на своих делах, а ведь надо — многие мои «доброжелатели» только и ждут моего провала.

Желаешь ли ты мне добра?

Я стану омывать твое царственное тело, умащать его драгоценными маслами, а ты ускользнешь из моих растерянных рук, словно юркий язь. Я стану тебя ловить, словно голодный зверек добычу. Да, я голодный зверек.

Как алчу я тебя, твоего тела!

Стоит ли мне отправлять это послание? Нет, не стоит. Иначе я окончательно окажусь в твоих руках.

Да, именно так.

И на том закругляюсь: я в твоих руках.

В воздухе пахло надвигавшимся дождем, к этому добавлялся неуловимый и привычный городской запах металла и камня. Из-за Неккара надвигалась сплошная серая водяная стена, словно Гейдельберг запихивали в гигантский агрегат для мойки автомобилей.

Впереди в тумане вырисовывались очертания замка. Неплохой начальный кадр для криминального телесериала, но сейчас труп был настоящий, непридуманный, и опыт показывал, что это вовсе не так занимательно, как на экране. На отрогах Кёнигштуля, над темной стеной деревьев, плясали белесые клочья облаков, похожие на призраков. На другом берегу реки лежал Старый город, сейчас, перед дождем, он казался каким-то съежившимся. Городской Штадтхалле из красного песчаника, или, по новой моде, Конгресс-центр, отчаянно цеплялся за берег, словно ожидал от мирного Неккара какого-то подвоха. Местные знали: не без оснований. Бурное таяние снегов в Шварцвальде, ливни от Штутгарта до Мангейма — и умудренные опытом жители Старого города уже доставали из подвала резиновые сапоги, а в кошельки прятали телефонные номера своих страховых агентств.

Старший гаупткомиссар [2] Иоганнес Тойер опять взглянул влево, на Старый мост, где воды Неккара почти добрались до верхнего края набережной. Нет, мешков с песком пока не видно.

Возможно, все обойдется. Возможно, наконец-то начнется настоящая гейдельбергская весна. Перед горбатыми домами Старого города выгрузят кадки с пальмами, а на мощенных булыжником тротуарах появятся столики кафе и пивных. В иные годы весна в Гейдельберге начиналась уже с февраля. Весной, а иногда и в теплую осень, город вольно дышал и жил для себя самого. Наплыв туристов приходился на тропически жаркое лето. Но в этом году все не так, как надо. Не весна, а прямо-таки поздняя осень. Вот и сейчас уже опять заморосило.

Дожди шли повсюду. В Мангейме, Людвигехафене, Гейдельберге, Шпейере, Ландау, по всему Оденвальду, Рейну, в Эльзасе… Тойер тяжело вздохнул.

Четверг на первой неделе Великого Поста. Гаупткомиссар проводил взглядом закручивавшиеся потоки мутной воды до моста Теодор-Хойсбрюкке, соединявшего престижный район Нойенгейм со Старым городом. За вторую опору зацепилось что-то черное; коллеги из водной полиции выудили находку и притащили к берегу на юркой моторке. Труп.

Тойер сошел с тротуара и медленно, стараясь не рухнуть в грязь, направился по скользкому береговому откосу к месту, где пристала лодка. В такую погоду, как это часто бывало, его подчиненные прибыли раньше него.

Один из них, Томас Хафнер стоял на полпути между ним и берегом и, чуть покачиваясь, угрюмо смотрел на сырую глину под ногами. Сейчас он очень напоминал виндменхена, человечка-флюгера из какой-то детской сказки, у которого тайфун унес на Солнце домик и шикарную женушку. Приблизившись к Хафнеру, старший гаупткомиссар понял, в чем дело. Его сотрудник был пьян или, во всяком случае, из него еще не выветрился алкоголь, принятый накануне, и, вероятно, в изрядном количестве.

Разумеется, Тойер знал, что на такие случаи в их отделении предусмотрены «аварийные причалы», где ветераны от медицины сочувственно выслушают Хафнера и запрут до вытрезвления. Но сейчас ему не хотелось загружать этим голову. Поэтому он просто сделал вид, что ничего не заметил, — так что Хафнеру, учитывая исходившее от него «амбре», от которого перехватывало дыхание, здорово повезло.

— Ты что тут делаешь, Хафнер? Что стоишь без дела?

— Я там не нужен, — огрызнулся младший коллега. Его усы с беспомощной яростью пронзали воздух. — Все отсылают меня прочь. Будто мало я жмуриков повидал, и еще каких жутких. Но теперь Штерн командует, все взял в свои руки!

— Ты мне тоже сейчас не нужен, — резко оборвал его Тойер. — Я имею в виду, — неловко поправился он, — что вы можете немножко отдохнуть, Хафнер.

Хмельной комиссар шарил в карманах своего бундесверовского анорака, искал сигареты, хотя держал пачку в руке.

— Господа! Коллеги! Где бы вы ни находились, на трудной и опасной патрульной службе или на кропотливой и ответственной работе в бюро! Все равно мы все коллеги.

С этих слов, воспринятых многими слушателями как пустая демагогия, началась вступительная речь доктора Ральфа Зельтманна, нового начальника отделения полиции «Гейдельберг-Центр», обращенная к усталым подчиненным. Она прозвучала в первые январские дни, после несостоявшегося светопреставления на рубеже тысячелетий. Мир стал жить дальше, и Тойеру предстояло тянуть лямку еще восемь лет.

— Вы, конечно, спрашиваете себя, чего же хочет этот новичок? — Зельтманн изобразил ослепительную улыбку и обвел взглядом лица собравшихся.

Гейдельбергские наивняки из числа полицейских служащих, по большей части против воли загнанные в кабинет повышения квалификации, не подозревали, что в этот день многое для них переменится. Только оперативная патрульная группа сделала вид, что занята по горло, все остальные подчинились настойчивому пожеланию нового шефа.

Тойер чуть не опоздал и поэтому был вынужден сесть на свободное место в одном из первых рядов. Облаченный в собственное массивное тело и толстый кожаный пиджак, он скреб ухо, словно кот, плохо выбритую щеку, устало разглядывал новое начальство и уже через несколько секунд возненавидел его с такой страстью, что удивился сам.

— Мы должны реагировать! — В высоком голосе докладчика теперь звучала скорбь. Впрочем, неудивительно, после всего, что ему пришлось перечислить. Дебоширы, воры-карманники, насильники, кровосмесители, мошенники, исламисты, наркоманы, мафиози — все они разом двинулись маршем на мирный Гейдельберг. — Мы обязаны реагировать!

Тойер ничего не имел против сценария в целом, у него имелось лишь одно возражение. Вообще-то в XXI веке для усердной охраны порядка бравому шуцману требовалась в первую очередь достойная оплата его усердия. Короче, деньги. Но о них, как можно было догадываться, в зажигательном докладе не прозвучит ни слова.

Вместо этого: «Комплексное мышление. Небольшие, мобильные группы!»

— Эротический массаж, — вполголоса проговорил Тойер.

— Тесное сотрудничество с коллегами из Мангейма и Людвигсхафена! Треугольник между Рейном и Неккаром мы должны воспринимать как общий район. — Затем последовало долгожданное: — Полиция двадцать первого века…

Тойер оглушительно расхохотался. На него кто-то оглядывался, кто-то, наоборот, чуть-чуть отодвигался, подчеркивая свою непричастность. Последний залежалый товар снова вытащили на свет для борьбы с преступностью.

— Вы считаете это смешным. — На лице Зельтманна, еще минуту назад озаренном мессианским светом, появилась неуверенная улыбка. Теперь новый директор выглядел таким, каким и был на самом деле: пятидесятилетним мужиком, который ежегодно зарабатывал себе спортивный значок. Который стремился наверстать молодость, пропущенную в погоне за карьерой. Который просматривал, нацепив на нос шикарные очки-половинки, «Файненшнл Таймс Дойчланд» и всякий раз убеждался, как еще далека от осуществления его мечта о покупке на Мальорке вожделенной недвижимости.

— Нет, — твердо заявил Тойер и поглядел куда-то мимо Зельтманна. — Если я смеюсь, это еще не означает, что мне смешно. Вообще ничего не значит. Только то, что я смеюсь.

Начальник полиции распрямил плечи:

— Что ж, как я вижу, тут есть коллеги, умеющие оригинально мыслить! Это хорошо, такие нам нужны. Я это приветствую! Могу ли я узнать вашу фамилию?

— Тойер, — сообщил Тойер. — Из криминальной полиции. Специалист по капитальным деликтам и самым тухлым делам.

Кто- то захихикал, но только не Зельтманн. Кашлянув, он продолжал свой доклад, в самом деле не стоивший бумаги, на которой был напечатан. После всех смелых директорских озарений в сухом остатке получилось лишь следующее: из сотрудников разных отделов криминальной полиции отныне будут формироваться группы.

— Выглядеть это будет так. Допустим, убийство в округе Гейдельберг-Виблинген. Прокуратура говорит вам о'кей. — Он произнес «о'кей» почти по-техасски. — Трое отправляются на место, один отвечает в бюро за комьюникейшн, связывается с мангеймскими коллегами, посылает патолога и эксперта-криминалиста. Двое из тройки немедленно приступают к расследованию на месте преступления, один улаживает необходимые бюрократические формальности.

Тойер опять подал голос и с невинным, как у младенца, видом поинтересовался, означает ли «комьюникейшн» то же самое, что «контакты», и что имеется в виду под «бюрократическими формальностями», не законы ли страны. Потом ему достались в нойенгеймском бистро три маленьких стаканчика белого за счет восхищенного коллеги Мецнера. Но при этом он почти не сомневался, что после этой выходки Зельтманн подберет ему группу помощников с особенной тщательностью.

(Как вскоре и оказалось, нового начальника в самом деле не стоило недооценивать. Словно голодный паук, Зельтманн следил за внутриведомственными интригами и склоками и за порой крайне запутанными взаимоотношениями между его сотрудниками. Ведь каким-то образом он все-таки стал директором полиции.)

Сегодня, 1 марта 2001 года, подтвердилась бестолковость зельтманновской реформы: группа оказалась слишком большой. Сотрудники криминальной полиции мешали друг другу на месте происшествия. Тут вполне хватило бы и одного только делового Вернера Штерна, третьего из их команды, — сейчас он беседовал с патрульным полицейским и отдавал распоряжения о транспортировке трупа.

Тойер выпрямился и энергично зашагал к группе, окружившей мертвеца, — грязные брызги останутся на джинсах гаупткомиссара на несколько месяцев. Хафнер плелся следом. На фоне Старого города корпулентный комиссар и его хмельной подчиненный выглядели как два любителя абсента, решившие по утренней прохладе начать новую жизнь.

Все посторонились, уступая место старшему по должности. Его это удивило. Не без примеси тщеславия он полагал, что все до последнего патрульного сплетничают о том, что некогда грозный сыщик уже несколько лет тихонько ползет на запасные пути.

Какое-то мгновение он еще щадил себя, глядел на видневшийся за мостом причал для яхт и на первые дома района Берггейм, потом все же опустил глаза и посмотрел на труп. Санитар приподнял простыню. Комиссар увидел мужское лицо, застывшее в мрачной гримасе. Покойники, подумал он, похожи на мертвых птиц, сломавших шею о стеклянный фронтон небоскреба. Почти все еще на месте, но только ничего уже нет.

— Самоубийство, а возможно, и несчастный случай, — тихо заметил Штерн. — К тому же никаких документов, вообще ничего, никаких личных вещей, кроме старого ключа с бородкой. На мой взгляд, покойнику около пятидесяти. Тощий, где-то метр шестьдесят. Санитары говорят, что в воде он пробыл недолго. Вероятно, прыгнул или упал пару часов назад, а потом зацепился за опору моста Теодора Хойса.

Хафнер впился взглядом в плавные линии бетонной опоры, словно с тридцатиметрового расстояния подвергал ее криминалистическому исследованию.

— Как же он ухитрился там зацепиться? — прохрипел он.

— Хафнер, — простонал гаупткомиссар, но ничего не добавил.

— Вода сейчас высокая, — напористо объяснил Штерн, — и вон сбоку железное кольцо. Только для чего оно вообще-то там приделано? — В его тоне уже не было уверенности. — Во всяком случае, сейчас железное кольцо прямо на уровне воды. Вот жмурик и зацепился за него, кажется, пальто… во всяком случае, он висел на нем, когда старуха открывала свою закусочную. Она позвонила в полицию. То есть нам.

Тойер слабо шевельнул рукой, давая отмашку, и санитары снова накрыли мертвеца.

— Почему троим сотрудникам криминальной полиции пришлось сюда тащиться при такой дрянной погоде? Ведь тут вообще нечего делать! — раздраженно проворчал он. — Все Зельтманн с его глупостями.

— Новый шеф все-таки кое-что делает для охранной полиции, — возразил упитанный страж порядка. — Вот я, например, могу пойти в отпуск по воспитанию ребенка наконец-то!

Хафнер громко заржал: мужику — и такой отпуск! Штерна это явно покоробило, он закатил глаза, как будто случайно дотронулся до оголенного провода.

— Не гляди на меня так, — прорычал Хафнер. — Ведь это ты виноват, что мы тут очутились. В такую погоду. Ты виноват!

В его словах была доля истины: Штерн всегда являлся первым в кабинет, который им теперь приходилось делить на четверых. Только поэтому им тут же навьючили этот эпизод — чуть безумному Тойеру, чуть застенчивому Штерну, чуть пьяному Хафнеру и чуть инфантильному доктору Лейдигу, который в данный момент, строго следуя безумной концепции Зельтманна, осуществлял «комьюникейшн», то есть разговаривал с прокурором.

Из- под моста упруго выбежал мускулистый бегун и повернул к ним, словно по полицейской и санитарной машинам, а также по только что прибывшей труповозке нельзя было понять, что он тут явно лишний.

— Я без пяти минут врач, — тяжело дыша, сообщил он, — уже экзамены сдаю. Не нужна моя помощь?

Хафнер взглянул на спортсмена так, словно для выкачивания накопившегося яда ему требовалось большое ведро. Тойер предпочел просто не слушать, отвернулся и посмотрел на реку. В его голове роились неясные мысли.

Горы были спереди и сзади него — сейчас это почему-то показалось ему странно нелепым. На мосту уже толпились зеваки, они только что не аплодировали: наконец-то хоть что-то произошло. Коллеги же из водной полиции держали себя словно актеры-любители. Их лодки выписывали нелепые кренделя, рывком взлетали из бурлящей пены в холодный туман, словно отрабатывали деньги, заплаченные зрителями за билеты.

Бегун уже удалялся, и Тойер слышал, как благонравный Штерн шипел на Хафнера: мол, мог бы сказать то же самое, но повежливей.

Все снова стояли вокруг утопленника.

Старший гаупткомиссар с трудом оторвал взгляд от заржавевшей молнии на мешке для перевозки трупов, с которой возились двое санитаров, и подумал, что есть что-то трагикомическое во всем этом невеселом начале дня.

Патрульный полицейский подошел к группе зевак, что-то им сказал и через некоторое время подозвал к себе Штерна.

— Звонил Лейдиг, — сообщил Тойеру его бравый подчиненный, вернувшись. — Дело курирует новый следователь из прокуратуры, дама. Кажется, она горячо взялась за дело, хочет встретиться с нами в отделе.

— По-моему, это как-то связано с масленицей, — громко заявил Хафнер.

— Что — это? — устало поинтересовался Тойер. — Дама из прокуратуры? Или моя рубашка? — С джинсами он носил рубашку в крупную красную клетку, на манер канадских лесорубов. В ее чистоте он давно уже не был уверен.

— Его спихнул с моста кто-нибудь под газом.

— Вчера был третий день Великого Поста! Среда! — внятно выговаривая слова, напомнил Тойер. — Люди уже полдесятого лежали в постели, приняв нужную порцию. — Его все больше раздражали хмельные соображения молодого коллеги. — Ладно, хватит. Поехали домой.

Он имел в виду контору.

Свист, трели и пение, потому что погода стоит прекрасная. Кто сказал, что на высоте всегда холодно? Макферсон — это Дункан, а Дункан — кто-то другой, но все эти фамилии — всегда он. Он очень охотно бывает самим собой. Он мурлычет мелодии, насвистывает, ловко имитирует соловьиные трели и пакует свои вещи.

Он собирается в поездку. Можно было бы сказать: на задание — но он предпочитает называть это поездкой — новые приключения, новые впечатления и новые дела, а в конце нечто неслыханное! Он едет в Гейдельберг, и это особенно радует. В столицу романтики. Курьезным мелочам, которые встретятся ему по обе стороны от дороги, будет противостоять его стальной дух. Вот так все там и будет. Он чувствует, как бурлит в нем жизнь, как распирает грудь ощущение собственного величия.

Он укладывает вещи: аккуратно сложенную одежду, несессер, все самое необходимое. Берет карты местности, путеводители, удостоверения личности, кредитные карточки на свои разные фамилии. Он насвистывает веселый мотивчик. Что-нибудь еще для развлечения? Но разве жизнь и без того не развлекает его? Нет, все-таки он с тайной радостью берет томик стихотворений Гёльдерлина, написанных в далекие и сумрачные времена, задолго до того, как он появился на свет, — появился, словно комок сырой глины, лепи что угодно.

Наконец, прежде чем закрыть чемодан, он не забывает положить туда маленькую серебряную штучку. Теперь он уже не насвистывает, нет, он серьезен и исполнен достоинства, ведь это последний ритуал перед каждой большой поездкой. Маленькая серебряная вещица — его дополнительные уши.

Так получалось всегда: за руль сел Штерн. Ему не захотелось разворачиваться, и он поехал по Старому мосту. В пешеходной зоне туристы шарахались, словно голуби. В переулках к северу от главной улицы вычищались подвалы. Когда Штерн собрался свернуть и ехать дальше вдоль реки, машину остановил полицейский. Неккар уже вышел из берегов, сообщил он и посоветовал возле церкви Святого Духа пересечь пешеходную зону, проехать к горной железной дороге, а затем на улице Фаулер-Пельц свернуть на Ингриммштрассе.

— За кого он нас принимает? За туристов или студентов? — проворчал Хафнер с заднего сиденья. — Мы и сами не хуже него знаем, как тут проехать!

Штерн медленно вел машину. Казалось, прохожие намеренно не торопились уступить дорогу, ведь полицейские совершали самое тяжкое в пешеходной зоне преступление — пересекали ее на колесах.

Внезапно Штерн озадаченно обернулся к коллегам:

— Почему он нам просто не сказал, что мы должны повернуть?

Все трое этого не знали. Тойер предположил, что тогда это прозвучало бы не так веско.

На Фаулер-Пельц находилась тюрьма. Тойер был уроженцем Гейдельберга, но так никогда и не смог привыкнуть, что подозреваемые лица отбывали предварительное заключение прямо в Старом городе, в двух шагах от специалистов по римскому праву и историков культуры и, самое главное, от бесчисленных кабачков. Камеры с видом на замок, в которые долетал шум нескончаемого праздника. Он не стал смотреть на тюрьму, когда они проезжали мимо. За университетской площадью они свернули на широкий бульвар Фридрих-Эберт-Анлаге и постепенно набрали приличную скорость.

Тойер закрыл глаза. Он знал тут каждый дом, вот Институт музыки, здания столетней давности по обе стороны улицы. Потом они пересекли площади Эбертплац и Аденауэрплац и покатили по бульвару Курфюрстенанлаге; там начинался Гейдельберг, виды которого уже не украшали многочисленные путеводители. За ведомством здравоохранения свернули налево, к новому, хотя уже не очень новому, зданию отделения полиции «Гейдельберг-Центр».

Тойер не любил это здание. С него слетел весь глянец уже через несколько лет после постройки, а достойно стареть такие дома не умеют — в этом болезнь всех нынешних новоделов.

Концепция Зельтманна, разумеется, включала и запрет на курение во всех служебных помещениях, словно из-за этого лишения крепла злая хватка у сколоченных им групп. Тойера такая мера не задела — он сам уже несколько лет назад бросил курить вопреки всем общепризнанным моделям никотиновой зависимости. Штерн не курил вообще — берег здоровье, Лейдиг курил тайком — боялся матери. Зато Хафнер по-прежнему не вынимал изо рта сигарету и при необходимости готов был заткнуть сигнализатор дыма старыми носками. Вот и сейчас он дымил как паровоз, так как дама из прокуратуры еще не появилась.

Лейдиг не счел нужным менять свою элегантную позу только из-за того, что в кабинет вошли его коллеги и шеф: он развалился в кресле, положил ноги на стол и сцепил на затылке пальцы; одет он был безупречно, но старомодно — единственный ходил в костюме. Порой он излучал бездонную самоуверенность, но только тогда, когда рядом не было его матери.

Хафнер не мог или не желал отказаться от своей гипотезы. Он снова забубнил о «масленичном деликте». Но от него просто отмахнулись, не тратя времени на комментарии.

— Он зацепился за мост Теодора Хойса, — проговорил Штерн. — Значит, он не мог с него ни спрыгнуть, ни упасть, ни быть сброшенным, ведь тогда его понесло бы дальше, течение там не приведи Господь. Кроме того, там нашлись бы и свидетели происшествия.

Тойер кивнул.

Лейдиг, зевнув, сказал:

— Значит, он воспользовался Старым мостом или даже плотиной.

Хафнер упрямо потряс головой; было видно, как сильно его задела эта история.

— Мне вообще не нравится, что тут автоматически предполагается самоубийство. По-моему, вы боитесь тяжких преступлений.

Лейдиг, который тратил добрую половину своей молодой профессиональной жизни на то, чтобы донимать Хафнера, согласился, что он в самом деле опасается тяжких преступлений и не видит в этом ничего зазорного.

Тойер рассердился и попросил всех помолчать.

Вместо того чтобы глядеть в окно, что всегда помогало ему размышлять над проблемой, теперь он смотрел на крупную мальчишескую голову Штерна. В новых кабинетах, предназначенных для созданных групп и отремонтированных кое-как, Зельтманн повелел расставить столы в «способствующий общению» круг. Свежеиспеченный шеф группы ненавидел своего начальника уже за это. С первого же дня Тойер сантиметр за сантиметром выдвигал свой стол из круга, чтобы к лету вернуться на привычное место, однако уборщицы каждую неделю сводили на нет все его старания.

Он повернулся к окну и посмотрел на обширную новостройку, видневшуюся наискосок от полиции. Там сооружался огромный жилой комплекс, которому в Гейдельберге, с его нехваткой жилья, радовались все, кроме него. Он был нежно привязан ко всем старинным зданиям, был готов обнять каждый серый, без современных удобств домик, но жизнь двигалась дальше — лишь он оставался прежним Тойером.

— Мы должны выяснить, — проговорил он, заставляя себя наконец включиться в работу, — кем был погибший. Подождем, что скажут патологоанатомы, а затем провернем всю обычную процедуру. И вообще, вы действуете мне на нервы, — добавил он громче. — Вы ведете себя так, словно перед нами невесть какое преступление, требующее огромных мыслительных усилий!

Подчиненные слегка обиделись, зазвонил телефон, — два дурацких события одновременно.

— Первый звонит, — сообщил Лейдиг, бросив покорный взгляд на аппарат. — Это начальство.

— Меня нет! — рявкнул Тойер неожиданно для себя самого. — Сообщите ему, что у меня прихватило живот, что у меня понос. Хватит и того, что мне потом все-таки придется с ним беседовать.

Лейдиг взял трубку и включил динамик.

— Комиссар Лейдиг у телефона.

— Да, господин Лейдиг, хорошо, что вы всегда так быстро берете трубку…

Тойер не слушал, поскольку каждый служебный разговор с Зельтманном предварялся «человечной» частью, без которой шеф не мог обойтись. Он задумчиво разглядывал фикус, видневшийся сквозь клубы табачного дыма за письменным столом Хафнера, и сказал себе, что переставит несчастное растение к себе — словно канцерогенные завихрения не витали и в его пустом углу.

— …фрау прокурор сейчас у меня; она хочет лично ознакомиться с делом. Молодая и — как бы это определить — заражающая своей энергией дама ждет уже слишком долго. Я обсуждал с нашей хозяйкой города стратегию профилактики преступлений, и фрау бургомистр…

Тут даже Штерн покачал головой — хвастовство было слишком явным.

— …естественно, мне бы хотелось, чтобы наши сотрудники были готовы к выездному заседанию суда для осмотра места происшествия. Поэтому я прошу вас, господин Лейдиг (как хорошо, что у нас есть такие сотрудники), передать, это самое, трубку господину Тойеру!

— Мог бы сказать это сразу, — пробурчал Хафнер.

— Это самое? — переспросил Лейдиг с коварной кротостью.

— Да! Это самое! Господин Лейдиг, я бы просил вас не включать комнатный динамик Я… я просто этого не люблю.

— Не беспокойтесь, доктор Зельтманн, — успокоил его Лейдиг. — Мы беседуем совершенно приватно.

Штерн невольно прыснул и прикрыл рот ладонью, и даже Тойер испытывал удовольствие.

— Вот только господин Тойер, к сожалению, отлучился в туалет — ничего серьезного, не волнуйтесь, — продолжал Лейдиг.

— Ничего серьезного, — повторил Зельтманн, — это очень хорошо. Но господин Штерн…

Тот отчаянно замахал рукой, лопаясь от смеха.

— … или господин Хафнер тоже ведь были на месте происшествия…

— Тогда я передаю трубку второму из названных вами, — пропел Лейдиг и с ухмылкой протянул трубку.

Хафнер молодцеватым жестом схватил ее:

— Дама из прокуратуры может прийти в любое время. На связи Томас Хафнер.

В голосе директора зазвучал упрек.

— Вы все-таки слышали разговор! Иначе откуда вам известно, что она сидит у меня в приемной?

— Разобрался! Это самое! — отчаянно воскликнул Хафнер.

— Нехорошо, господа, нехорошо. Нет, нехорошо. Я ничего не имею против шутки. Сам порой грешу юмором. Но только, пожалуйста, не за счет других. Я очень вас прошу. Итак, сейчас я сам зайду к вам вместе с фрау прокурором и погляжу, что там у вас. Что уже сделано. Доверяй, но проверяй!

Он положил трубку, и, хотя ситуация явно осложнилась, четверо следователей, пожалуй, впервые за все время дружно расхохотались и почувствовали некоторую симпатию друг к другу.

— Надо проветрить помещение, — еле отдышавшись, воскликнул Хафнер. — Сейчас я немного проветрю. Симон, я не слишком тебя люблю, но это было…

Тойер знал, что такая грубость обидела Лейдига, и попробовал утешить его взглядом. Но молодой коллега не заметил его стараний.

— Ну, а вообще-то, как это делалось до сих пор? — озабоченно спросил Штерн.

— Ничего, все сходило по первому сорту, — успокоил его шеф. — Нормально. Вы ведь сделали на месте происшествия какие-то записи? — осторожно добавил он.

К его немалому облегчению, бравый служака с готовностью кивнул.

Открылась дверь, и показался Зельтманн в сопровождении молодой дамы. На ней был в костюм в редкую тонкую полоску и при этом — словно для контраста — нежно-розовые туфли на высоком и тонком каблуке. Все посмотрели сначала на эти туфли, потом на смуглое лицо дамы.

— Да ведь вы… — озадаченно проговорил Хафнер.

Прокурор откинула за плечи пышную гриву темных волос, вившихся мелкими колечками, и строго посмотрела на молодого полицейского.

— Я гражданка Германии, — сухо сообщила она. — Родилась в Гейдельберге, мои родители турки. Меня зовут Бахар Ильдирим. Ничего, вы скоро привыкнете. Здравствуйте, господа.

Все дружно ответили:

— Добрый день.

Между тем на лицо Зельтманна вернулась сияющая улыбка. Он положил руку на плечо Ильдирим, что ей было явно неприятно.

— Фрау Ильдирим первая… да, как бы это выразиться… бывшая турчанка в прокуратуре Гейдельберга…

Тойер сосредоточился на трещине, образовавшейся на новых обоях.

Зельтманн с вызовом уставился на него.

— Что? — устало спросил Тойер.

— Я уже просил вас рассказать фрау Ильдирим обо всем, что вам удалось выяснить. Разве вы не слышали?

— Нет, — с доброй улыбкой ответил Тойер, — я ничего не слышал.

— Но теперь вы это услышали, — тихо сказал Зельтманн. — Прошу, уважаемый коллега.

— Хорошо, — бесстрастно согласился Тойер и мысленно поблагодарил Штерна: во-первых, за то, что тот элегантно подвинул ему свои записи, и, во-вторых, за то, что они были сделаны четким почерком, почти как у ученика начальной школы. — Мужчина под пятьдесят, брюнет, одет неприметно, в зимнем пальто, великоватом для него. При нем был ключ и немного наличных денег, больше ничего. — Он заметил, что Ильдирим с интересом его разглядывала. Она как будто принимает его всерьез, впрочем, неудивительно — ведь она здесь новенькая. — Следов внешнего насилия не обнаружено. Но покойник был таким щуплым, что столкнуть его в реку не составляло труда. Труп отвезли патологоанатомам, там его обследуют более детально. Одежда проверена, как полагается. Конечно, возникнут трудности с выявлением следов преступления. Покойник несколько часов пролежал в воде, так что на отпечатки пальцев и генетическую экспертизу нечего и рассчитывать. Итак, я бы рассматривал случившееся в такой последовательности: несчастный случай, самоубийство или убийство. Что там еще можно добавить? — Обратился он к своим подчиненным.

— Ключ старинный и похож на ключ от какого-нибудь погреба, однако я не исключаю, что в некоторых домах Старого города еще сохранились такие двери, — добавил Штерн. — Я бы начал поиски именно там…

— Верно, — согласился Тойер. — Разумеется, это первое, что нужно сделать, — идентифицировать погибшего, лучше всего напечатать его фотографию в местной газете… Сфотографировать труп. Но снимок потом обработать на компьютере, чтобы никого не напугать…

Ильдирим кивнула:

— Да, это необходимо сделать. Если мы немедленно возьмемся за дело, фотография будет напечатана самое позднее в понедельник.

Высказывая свои соображения, Тойер даже слегка воодушевился, во всяком случае, по гнилой древесине пробежали слабые искры. Ему стало чуточку интересно: оказывается, он способен, как в прежние времена, забыть за работой про время и…

— Постойте-ка, господа, постойте, — засмеялся Зельтманн и поднял кверху руки, словно пастор, благословляющий своих прихожан. — Предлагаю немного подождать! Утонул какой-то бедняга, вероятно, в прошедшую ночь. Больше мы пока ничего не знаем! Это вполне мог быть несчастный случай. Вот и господин Тойер считает его наиболее вероятным! Во всяком случае, я понял его именно так, а я внимательно слушал его сообщение. Ведь важно, чтобы мы все слушали друг друга и… как бы это точнее выразиться? Мы должны научиться критически оценивать себя, да. Это необходимо. Поэтому мы должны немного выждать. Давайте повременим, не появится ли чего-то среди заявлений о пропавших людях! Мне бы не хотелось, чтобы уже в понедельник какая-нибудь бедная женщина увидела в газете фотографию своего мертвого мужа… В это время года Неккар можно сравнить с бешеной воронкой, поглощающей все подряд… Я отважился на такое смелое сравнение, противоречащее романтическим представлениям о Гейдельберге, которые распространены даже среди…

Казалось, Ильдирим немного растерялась. В душе Тойера шевельнулось сочувствие к ней и одновременно накатила новая волна гнева на шефа. Ведь турчанка хотела как лучше. Обычно прокуратура позволяет полиции самостоятельно проводить дознание. Ильдирим же была там новенькой и прекрасно сознавала, что ей никто не простит ошибки, какую часто может совершить новичок. Именно ей этого не простят.

— Нет, сейчас мы ничего не будем делать! В реке можно замерзнуть через три минуты, а утонуть и того раньше. Переохлаждение и вертикальные потоки самым зловещим образом дополняют друг друга, — радостным тоном продемонстрировал Зельтманн свое знание местных особенностей, затем с масляной улыбкой обратился к Ильдирим. — Лучше выждать. Как у нас говорят, купаться рано. От этого и Курпфальгу тоже хуже не будет, верно, фрау Ильдирим? Итак, наша прелестная коллега из прокуратуры поручает нам провести расследование. А ведь прокуратура — царица следствия, и нам не раз приходилось в этом убеждаться, не так ли, коллеги?

Ему никто не ответил. Дама из прокуратуры нахмурилась, но ее голос прозвучал спокойно.

— Что ж… конечно, у вас большой опыт… но если к концу следующей недели ничего не прояснится, прошу поставить меня в известность.

— Разумеется! Если эта трагическая смерть не разъяснится сама собой, тогда в конце следующей недели, даю вам честное слово, мы передадим это дело наиболее подходящим сотрудникам.

— Как? — удивленно спросила Ильдирим. — Разве оно не останется в компетенции этой группы?

— Что? Группы Тойера? — Зельтманн положил руку на плечо Хафнера, оказавшегося ближе всех к нему. Тот ощутил неодолимое желание вцепиться зубами в пальцы шефа. — Дело в том, что группу Тойера, как бы это выразиться, я направлю на другой фронт. В районе Хандшусгейма орудует загадочный убийца собак. Он уже похитил у владельцев двух овчарок и застрелил их в городском лесу. Полагаю, что эта четверка наших следователей сможет вернуть обеспокоенным горожанам уверенность в своей безопасности.

Ильдирим кивнула с некоторым недоверием:

— Ну, раз вы так считаете.

По настроению в кабинете даже самый безнадежный аутист понял бы, что не все полицейские согласны с решением начальства. Хафнер яростно кусал губы, Лейдиг считал скрепки на столе, Штерн опустил голову и разглядывал серый пол, и только Тойер сохранял спокойствие, впрочем, обманчивое. В его мозгу бродили необычайно мрачные фантазии, главными действующими лицами в которых были Зельтманн и увесистый молоток.

Прокурор быстро попрощалась и поспешила покинуть тяжелую атмосферу кабинета, не стал задерживаться и ее спутник.

— Минуточку, господин Зельтманн, — окликнул его Тойер.

— Да, господин Тойер? — На этот раз шеф даже не дал себе труда надеть маску дружелюбия. Его стареющие черты выражали неприкрытую злость.

— Почему мы не можем оставить за собой это дело?

— Господин Тойер, тут объективная необходимость, ничего личного!

— Я что, не личность?

— О, разумеется! — Зельтманн взглянул на него даже не без симпатии, словно писатель на своего сына, когда тот неплохо рассказал ему о своем приключении. — Вы личность. Оригинал. Лично я питаю слабость к оригиналам. Но только слабость, и она не затуманивает мою способность трезво оценивать человека. Ваше личное дело читается словно… как бы это помягче выразиться… плутовской роман. Очень занятно, но не вызывает доверия. Судите сами: некий комиссар Тойер проболел в 1982 году две недели. Верней, сказался больным. Вместо подтверждения мы читаем записку, написанную его рукой на пергаментной бумаге из-под бутербродов. Мол, он болен, да к тому же обеспокоен состоянием Вселенной, так как в последние годы физики странно себя ведут. Как вам это понравится? Доверите ли вы такому сотруднику расследовать случай со смертельным исходом? Ведь он может под конец предъявить вам преступника, живущего на Луне.

— Это было вскоре после смерти моей жены, — смешавшись, ответил Тойер. — Мне хотелось довести до конца одно дело, но ваш бешеный предшественник Рёттиг не дал мне…

— Вот видите? Ладно, хватит. — Зельтманн закрыл дверь.

Все четверо сидели, словно нашалившие школьники.

— Вы молодец, Штерн, — устало проговорил Тойер. — Иначе мы выглядели бы идиотами.

— Боюсь, что толку от этого мало, — вздохнул Лейдиг. — Давайте не заблуждаться: мы оказались в…

— Господин Тойер, иногда вы нам выкаете, а иногда тыкаете, — перебил его Штерн. — Это что-либо значит или нет?

— Ничего не значит, — с достоинством подтвердил старший следователь.

Лейдиг, казалось, решился на самобичевание и опять продолжил свое:

— Наша группа сформирована из того, что осталось при комплектации. Меня все держат за слаба…

— А меня все считают дураком, — печально поддержал его Штерн, — даже мой отец, потому что я не стал строителем.

— Да, ясно, — невесело кивнул Хафнер. — Господина Тойера все называют чокнутым, я сам слышал. Только про меня ничего не говорят.

— Совсем ничего, — ядовито согласился его шеф. — Вот это ты можешь и отпраздновать сегодня вечером. На всю катушку.

Хафнер пропустил шпильку мимо ушей и растянул до ушей свой большой рот:

— Знаете что: турчанка мне понравилась.

Остаток дня лежал перед четверкой детективов словно мертвая пустыня. Реформа Зельтманна, как и большинство реформ, ничего, по сути, не изменила; большая часть их работы по-прежнему состояла из повседневного идиотизма; не было никакого смысла четыре раза допрашивать пьяного албанского драчуна или вообще сидеть вчетвером в кабинете. Они мрачно копались во всяких пустячных историях. Драки в ресторанах, вымогательства на школьном дворе, даже дела на грани истечения срока давности, когда виновники преступлений нередко уже обзавелись первой сединой, — и так далее, и тому подобное. Запомнилось дело некой сестры милосердия, которая из религиозных побуждений ткнула зонтиком безногого мусульманина, но поскольку дама, с одной стороны, полностью признала свою вину, с другой — из-за бурно прогрессировавшего диабета была освобождена из-под ареста, даже этот курьезный случай не принес особой радости.

Днем, когда Тойер, отказывавшийся от обеда после недавней покупки электронных весов, был в особенно скверном настроении, Мецнер принес собранные им материалы по делу об убийствах собак. Хафнеру оказалось достаточно одного взгляда, чтобы по-деловому оценить их. Ни колкостей, ни леденящих кровь подробностей не последовало.

По сути, материалы состояли из снимков двух застреленных овчарок с точным указанием места и очень приблизительным определением времени злодеяний. Приводились и данные о владельцах. Ни одно из животных не было последним утешением одинокой вдовы или поводырем слепого — поэтому такому решительному противнику собак, как Тойер, прочитанное не показалось трагедией. На обложке узкой черновой тетради какой-то безымянный коллега написал, что там действовал отвратительный ублюдок. Во всяком случае, он так считал.

Шел дождь.

— Интересно, неужели начнется настоящее половодье, как в девяносто четвертом? — проговорил Штерн, обращаясь к сидевшим в кружок коллегам.

— Сейчас мы выясним. Ведь мы хорошие детективы. — Лейдиг позвонил в полицию охраны порядка на воде. — Уровень Неккара понижается, — объявил он вскоре. — Таяние снегов в Шварцвальде закончилось. Уже снова можно ездить по набережной.

Это известие не обрадовало никого из четверых; оно лишь означало, что день станет окончательно скучным.

— В девяносто четвертом у меня еще жил в Старом городе дядька, — неожиданно сообщил Хафнер, хотя его никто не спрашивал. — Сейчас он уже умер. Да, в девяносто четвертом мы незадолго до Рождества плыли на резиновой лодке по Нижней Неккарштрассе.

Все молчали.

— Весело тогда было. — При воспоминании о том половодье Хафнер просиял, словно ребенок, и это тронуло Тойера. — Тогда я в первый раз попробовал грог.

— А у него было обручальное кольцо на пальце? — неожиданно спросил Лейдиг. Все понимали, что он имел в виду не дядьку Хафнера.

— Нет. — Штерн наморщил лоб, припоминая. — Иначе я обязательно обратил бы на это внимание.

— Тогда его не ждет дома бедная супруга, — усмехнулся Лейдиг, обращаясь к кругу столов.

Тойер встал и прошелся взад-вперед; его правая нога затекла от долгого сидения и теперь побаливала.

— Нет, это просто бред какой-то, — проговорил он на ходу. — Ну, скажите, пожалуйста, как можно вот так просто взять и свалиться в воду на первой неделе поста? Представьте себе: вот он идет куда-то или делает что-то там еще, скажем, ловит рыбу и вдруг шлепается в Неккар. Причем рыбу он удил в зимнем пальто, а главное — ночью.

— Без удочки, насколько нам известно, — не без удовлетворения добавил Лейдиг.

— Вообще-то я не знаю. — Штерн был явно озадачен. Про ловлю рыбы он ничего не говорил. — Вот только — я думаю, что Зельтманн не прав. Если бы турчанка сказала, что надо подождать, он наверняка посоветовал бы обратное.

— Конечно. — Тойер пожал плечами, точнее, он был в таком сумрачном настроении, что шевельнул лишь правым плечом, шевелить обоими было бы чересчур. — У этих номенклатурных жеребцов так все и делается. Да, ничего тут не попишешь.

— Но все-таки мы должны что-то предпринять! — По сравнению с прежней своей кротостью Штерн только что не бурлил от гнева.

— Точно, встанем в цепочку перед ратушей и будем петь песни протеста, — засмеялся Лейдиг.

— Мы могли бы, — упорно гнул свою линию Штерн, — немного прогуляться в выходные по Старому городу и поспрашивать тамошних жителей. Или это запрещено?

— Ну вот! — воскликнул Хафнер. — Еще недавно я тут один среди вас был глупцом. — Тойер хотел что-то возразить, но ему помешал властный жест его подчиненного. — Я был глупцом, поскольку с самого начала утверждал, что это однозначно убийство. Теперь же кто-то покушается на мое свободное время. Как это понимать?

— Ах, Хафнер, — шеф группы раздраженно прижал кулаки к вискам, — нажраться ты все равно успеешь.

Его слова заметно успокоили Хафнера.

— Но ты все-таки прав, я вот все спрашиваю себя, станет ли человек надевать теплое пальто, если собирается свести счеты с жизнью, бросившись в ледяную воду. К тому же он был маленького роста. Чем человек ниже ростом, тем трудней ему случайно упасть с моста, перегнувшись через перила. Господи, да нам никто и не запрещает немного походить там, поспрашивать. — Тойер ударил ладонью по столу, уколовшись при этом об острие карандаша. — Если вы пойдете, то я с вами.

Иногда комиссар пытался хоть немного почувствовать вкус жизни, имитируя жизнерадостность.

Где- то совершенно в другом месте он отправляется в свою поездку. Небеса потемнели, но его это не огорчает. Нет, не только не огорчает, но даже радует. Хорошо! Темнота защитит, скроет его.

Он любит эти поездки, и специфический характер служебных командировок придает ему ощущение легкости, от которого уже трудно отказаться. Вот он, живой, настоящий, чувствует землю под ногами, ветер, овевающий лицо, и в то же время он невидим, его нет. На этот раз он будет преимущественно Дунканом, но сначала Макферсоном. И что вообще значат имя или фамилия, когда по бюрократическим критериям он вообще не существует? Нигде, ни в одном компьютере. Как будто он принадлежит к какому-то иному виду людей. В этом есть нечто изысканное, одиночество так изысканно.

Он едет быстро, но не слишком. Торопиться некуда, время у него есть. На подъезде к Лондону обычная пробка. Рядом стоит автофура. Напарник шофера курит и бросает бычки на дорогу. Он выходит и подбирает их. Неотесанный напарник пристыжен, но он, путешественник, дарит ему улыбку и наслаждается позором этого тупицы. Дорожный барбос, пожалуй, не забудет такой урок; разумеется, ему и в голову не придет, что мужик, убирающий с дороги чужие окурки, может оказаться не педантичным занудой, а кем-то еще. Но только он не кто-то еще. Он вообще другой, не такой, как все.

Его мысли крутятся вокруг важных для него вещей и не дают скучать. Постепенно он достигает своего излюбленного состояния — свободных ассоциаций, почти не облеченных в словесную оболочку. Себя он видит узором, парадигмой. Лондон — как мельтешащее Нечто, как чудесным образом ожившую сердцевину тибетской мандалы, сложенной из песка. Он властно берет в оковы всю эту суету, и пускай его действия тормозятся, он слишком мал, чтобы его можно было удержать. Он слишком велик, чтобы его можно было сбросить. Именно этим преимуществом он и отличается от всех.

К вечеру он приезжает в Дувр. Паркуется, по критериям короны, незаконно, но его это ничуть не волнует. Разве змея станет задерживаться в том месте, где сбросила кожу? Машину уволокут, когда он давно уже перестанет в ней нуждаться. Добропорядочному гражданину, подлинному Макферсону, которому принадлежит это транспортное средство в буржуазном смысле, после его возвращения из отпуска первый же вечер будет испорчен внушительным штрафом. Бедный Макферсон.

Прежде чем выйти из машины, он не забывает про свою излюбленную шутку — выдергивает ресничку и кладет ее на приборную доску. Если за ним когда-нибудь в самом деле погонятся сыщики, какая детская радость охватит их при такой находке! Отпечатки пальцев, генетический анализ и все такое! Скорей, в лабораторию! Только зря стараетесь, борзые! Ни в одной базе данных, даже самой старой, не найдете о нем ничего.

Чтобы жить, нужно исчезнуть.

Чтобы достичь величия, нужно быть маленьким.

Он прекрасно защищен всеми этими парадоксами. Неторопливо шагает по пустынной улице к дому опустившегося субъекта, к услугам которого иногда прибегает. Руку оттягивает тяжелый чемодан, который он несет так, не опуская на ролики. Своя ноша не тянет.

На звонок тут же открывается дверь; грубый голос заявляет вместо приветствия:

— Пожалуй, сегодня ночью я никуда не поеду, погода больно дрянь.

Вот бы так все люди говорили — только тогда, когда действительно нужно по делу, вместо того, чтобы без умолку демонстрировать свою ограниченность. А он этой ночью поедет. Он привык плясать как пробка на волнах. Ему это нравится.

В четверг вечером выглянуло солнце. Хафнер много раз заговаривал о том, что «вот и началась погодка для летних пивнушек», а Лейдиг, вероятно, опасаясь предстоящей прогулки с его фрау мамочкой, притих и с жалким видом навалился на край стола. Разумеется, они не закончили всех дел; это невозможно в мире, где восьмилетние дети складывают у себя дома украденные кошельки, но Тойер больше не мог сидеть в кабинете и объявил: «Хватит на сегодня!» Никто из подчиненных не стал возражать.

Штерн подвез его до дома.

— Когда-то тут не было никаких построек, — задумчиво произнес корпулентный комиссар, глядя на тянувшееся слева от них Нойенгеймское Поле с высотными домами и бетонными блоками факультетов. — Только фруктовые сады и пашни.

Штерн слышал об этом не в первый раз, и Тойер это знал. Поэтому, уважая терпение своего сотрудника, не стал вспоминать про воздушных змеев, которых в прежние времена мальчишки мастерили своими руками.

— Так вы считаете, что мы все-таки можем вести поиск? Я имею в виду — учитывая наше новое задание. И мы ничего не нарушим? — Молодой комиссар пытался говорить безразличным тоном, но это ему не очень удавалось. После недавнего смелого предложения он сам испугался своей храбрости.

Тойер лениво зевнул:

— А-а-х, конечно, можем. Вероятно, все это чепуха, но я не позволю Зельтманну так просто списать меня в утиль. Если мы выясним, что он прав, больше не будем об этом говорить. И если окажется, что он не прав, тоже больше не будем об этом говорить.

Он едва не захихикал, так его восхитила бессмыслица собственных слов. Штерн, с трудом справлявшийся с волнением, высадил шефа на площади Мёнххофплац. Как всегда, Тойер забыл его поблагодарить.

Он жил над сберегательной кассой на углу Брюккенштрассе, под крышей, чуть-чуть проще, чем требовалось для того, чтобы быть причисленным к состоятельным жителям района Нойенгейм. Но хозяин дома переехал в Кассель и явно не нуждался ни в человеческих контактах с жильцом, ни в слишком высокой плате, а вид на столетние дома из красного песчаника, их мансарды и камины был для Тойера главным украшением квартиры, от которого он не хотел отказываться.

Суета и нелепицы службы улетели прочь. Он купил длинный французский батон, пфальцскую ливерную колбасу и бутылку «Дорнфельдского» у виноторговца напротив. Потом затопал наверх по бесчисленным ступенькам, служившим для него оправданием, чтобы не заниматься спортом. Поднялся в маленькую двухкомнатную квартиру, плюхнулся в старое кресло и стал думать об умершей жене. Делал он это часто и почти машинально; теперь к этому добавились мысли о стычке с Зельтманном. Сколько лет было бы ей сейчас? Он начал считать и бросил; тут же всплыли в памяти его школьные тетради по математике с жирными неудами. Всю жизнь он испытывал отвращение к письменным калькуляциям торгашей.

Впереди был длинный вечер. Масса времени на то, чтобы позвонить взрослым детям, но их у него не было, или справиться у братьев и сестер, что показали анализы опухоли груди или простаты — но ни братьев, ни сестер тоже не было. Было несколько кузенов и кузин, где-то в Пфальце и Саарской области, но те были так же продавлены семейной жизнью, как он одиночеством. Да он и не знал ни одного телефонного номера родственников.

Оставалась — причем он вспомнил про нее лишь теперь — его приятельница. Тойер вздохнул и сделал глоток вина прямо из горлышка. Он позвонит ей утром. С некоторых пор их отношения не ладятся. Как же провести этот вечер? Ему ничего не приходило в голову.

Штерн на следующее утро в одиночестве удерживал позиции в кабинете. Остальные совершили набег на кабинет коллеги Шерера из ночной смены. Тойер, широко расставив ноги, остался в дверях. Лейдиг, напротив, охотно уселся на предложенный стул, а Хафнер пристроился прямо на краешке стола, за которым сидела их усталая жертва.

— У нас почти нет ничего нового, вам и так все известно. — Шерер изо всех сил старался говорить ровным тоном. — У меня закончился рабочий день, верней, рабочая ночь. У моего сына ветрянка, жена всю ночь глаз не сомкнула. Честно признаться, я и сам нездоров, у меня гайморит. Говорю я вам, у меня голова раскалывается.

Хафнер сочувственно кивнул и посоветовал принимать свое испытанное средство — глинтвейн и чтобы побольше в нем было вишневой наливки. Одновременно он принялся ощипывать последние зеленые листочки на чахлом комнатном цветке.

— Я тоже ничего не могу поделать, — продолжал сетовать Шерер. — Зельтманн сказал, что прокурорша хочет пока что подождать. Все, что пришло от патологов, сразу было подшито к делу. А это у меня просто новая папка. Оставь в покое цветок, Хафнер, он тут ни при чем.

Лейдиг положил ногу на ногу и снял с галстука пару пушинок.

— Если я вас сейчас вышвырну за дверь, потом придется сто раз вас упрашивать, когда мне что-нибудь понадобится, верно?

Хафнер открыл пачку сигарет «Ревал».

— Ты мне все сейчас продымишь, пока вы не получите то, за чем пришли, верно? — спросил Шерер и невольно усмехнулся. — Что дальше? Треснете меня по башке телефонным справочником? Вы ведь отморозки. Когда я услыхал, какую группу составил Зельтманн, я чуть в штаны не наделал, честное слово. Симон Лейдиг и Томас Хафнер, кружевная накидка на «харлее-дэвидсоне»…

— Это кто еще кружевная накидка? — прорычал Хафнер.

— Это я, а не ты, — спокойно объяснил Лейдиг, однако Тойер заметил, что его комиссар слегка побледнел.

— Послушайте! — взмолился Шерер, у которого заслезились глаза, потому что Хафнер уже дымил как паровоз. — У меня сейчас череп расколется.

— Расколется, — подтвердил Тойер. — Кстати, насчет телефонной книги идея неплохая.

— Я принесу телефонную книгу Мангейма, она потолще, — с подчеркнутым хладнокровием добавил Лейдиг.

Шерер беспомощно раскинул руки:

— Тойер, я хорошо к тебе отношусь, и ты должен это ценить. Подумай, кто еще так хорошо к тебе относится, как я?

Озадаченный Тойер рассмеялся. Его взгляд упал на желтую, в крапинках, папку. С каких это пор папки стали желтыми?

— Очередная идея Зельтманна, — вздохнул Шерер. — Ничего не попишешь, психология восприятия. Чтобы нам было веселей работать, дружище. Слушай, Хафнер, перестань курить. Говорю же, у меня башка раскалывается…

Тойер схватил желтую папку и, пролистав несколько страниц, довольно улыбнулся:

— Вот и наше дело.

Прокурор Ильдирим проснулась с мыслью, что она в самом деле сексуальная рабыня на русской атомной подлодке, которая, вопреки всем географическим картам, бороздила воды Боденского озера. Стряхнув с себя остатки сна, она побежала в ванную. Прыснула в рот антиастматический спрей, погляделась в зеркало и помыла руки. С самого детства такова была ее обязательная утренняя программа, хотя уже двадцать лет это не имело смысла, так как она тут же принимала душ.

После всех автоматических процедур, требующихся для того, чтобы закамуфлировать бунт, устроенный ее естеством, — в туалете она уже побывала, — Ильдирим села у маленького кухонного стола и заставила себя выпить обязательный мультивитаминный сок. Затем последовал банан, после которого желудок был готов принять черный кофе. Но больше никаких сигарет. Больше никогда. Насколько хватит сил.

Раздался звонок. Вздохнув, Ильдирим посмотрела на часы. Без двадцати семь, она любила утром раскачиваться подольше, без спешки. Но тут же улыбнулась, потому что сразу поняла, кто пришел так рано.

В самом деле, за дверью стояла маленькая Бабетта Шёнтелер, единственная и притом внебрачная дочь старой пьяницы с цокольного этажа, прелестная и трогательная девчушка в круглых очках, с гривой спутанных волос, одетая в какое-то тряпье. Ей было одиннадцать, и большую часть своей жизни она дружила с Ильдирим.

— Вчера я сказала маме, — прошептала девчушка вместо приветствия, — что мне сегодня нужно пораньше в школу, хотя мне ко второму уроку. — Бабетта протиснулась в коридор и тут же прошла на кухню.

— Ну и как, поверила тебе твоя мама? — поинтересовалась Ильдирим и, повернув вентиль на батарее отопления, заботливо прибавила нагрев.

— Она считает, что у меня появился парень, — печально сообщила девочка. — А у меня никого нет. Конечно, из-за моего имени. Бабетта, что за имя? Все сразу воображают невесть что — какую-нибудь гусыню.

Ильдирим засмеялась и нажала на крошечный носик девочки:

— Не волнуйся, еще будет у тебя парень. Только не торопись. Ты ведь знаешь, те, кто начинают с этим слишком рано, плохо потом живут.

— Я хотела спросить у тебя, когда ты сможешь со мной поговорить, — сказала Бабетта и облизнула испачканные какао губы. — Мне хотелось узнать кое-что про Старый мост.

— Что же именно?

— Вообще-то он называется мост Карла-Теодора. Архитектора звали Матиас Мейер. Он сделал и ворота на мосту. Ворота — смесь средневековых материалов и классической и барочной архитектуры. — Малышка с трудом произносила непривычные слова. — В тысяча семьсот девяносто девятом году они служили для обороны от французов. Сегодня рядом появилась новая обезьянка из бронзы. Старая совсем уже никуда не годилась. Новую сделал в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году Гернот Румпф. Из бронзы. Ах, вот я и сказала все, что знала. Ну как, двадцать минут уже прошло?

Ильдирим сочувственно покачала головой.

— Значит, я опять получу неуд. — Бабетта положила голову на стол и всхлипнула. — Мама мне уже сказала, — слышались сквозь слезы ее слова, — если я не смогу учиться в гимназии, она отдаст меня в детский приют.

— Она тебя только пугает, но никогда этого не сделает, — ласково сказала Ильдирим и погладила по голове свою маленькую подружку. — Знаешь ли ты, в чем была проблема с новой обезьяной?

Бабетта помотала головой.

— Это обезьяна-самец со слишком большим пенисом, и его потом спиливали, так как многие посетители считали это непристойным.

Девочка вытаращила глаза:

— Правда? Спиливали?

— Да, и не раз.

— А он правда большой?

— Как толстая морковка.

Бабетта захихикала — чистая мартышка.

Лейдиг заботливо открыл окно в кабинете Шерера. Тойер тихонько улыбался, словно наркоман, обкурившийся травкой. Хафнер тоже был доволен; с улыбкой он вложил в ксерокс последний лист.

Усталый Шерер растирал виски.

— Иногда у меня появляется ощущение, что люди как-то неправильно представляют себе нашу работу.

— Но ведь это была не работа, — дружелюбно возразил Лейдиг. — А сейчас у тебя начинается выходной.

Когда они вернулись в свой кабинет, их встретил Штерн. Щеки его горели.

— Кто это посмел? — Он гневно помахал листком формата А-4. - Если кто-либо из коллег вздумал над нами посмеяться, я им покажу! Я пойду в комиссию по кадрам!

— Не нужно. — Лейдиг спокойно забрал листок из его руки. — Это был я.

— Ты не мог этого сделать! — отчаянно воскликнул Штерн. — Иначе между нами все кончено!

Такая перспектива нового витка конфликта всколыхнула в душе Тойера не только неудовольствие. Хотя сейчас он как раз боролся за противоположное, за то, чтобы сохранить реноме хорошего сыщика, но поистине душещипательная финальная картина: они с Хафнером, уволенные из криминальной полиции, пьют вермут на скамейке в парке, а вокруг их немытых, всклокоченных голов порхают голуби, — тоже не казалась ему такой уж отталкивающей.

Он выхватил у Лейдига листок, ставший поводом для бурного негодования, и прочел вслух:

— «Криминальная полиция Гейдельберга, криминальная инспекция номер два — расследование тяжких умышленных преступлений. Всем жителям района Хандшусгейм. Дорогие сограждане, нам нужна ваша помощь при расследовании особенно неприятного случая, который грозит лишить многих из вас чувства безопасности и порядка. За последние недели в городском лесу Хандшусгейма были жестоко убиты две овчарки. Злоумышленник или злоумышленники пока что не оставили достаточных следов. Может, вам довелось заметить людей, которые выманивают чужих собак? Или вам известны люди, бросающиеся в глаза своей откровенной ненавистью к собакам? Не замечали ли вы, гуляя по лесу или в парке, что-либо подозрительное? Любые мелочи, которые, возможно, покажутся вам незначительными, могут помочь нам раскрыть одно из самых отвратительных преступлений, на какое способны люди. Ведь вы не хотите, чтобы ваш преданный четвероногий друг погиб жестокой и бессмысленной смертью? Просьба присылать сообщения в письменном виде в ваш ближайший полицейский участок. Криминальная полиция Гейдельберга всегда стоит на страже вашего покоя!»

Тойер гордо окинул взглядом составленные в круг столы:

— Вот и прекрасно. Так мы и сделаем. Бросим эти листки во все почтовые ящики Хандшусгейма.

— «В письменном виде!» — простонал Штерн. — Да нам никто не напишет. И ведь каждый знает кого-либо, кто ненавидит собак! Но нам помогать никто не захочет! Так что все бесполезно.

— Даже если это так, — терпеливо возразил Лейдиг, — мы хотя бы выиграем время.

— Лично я не нахожу здесь ничего смешного, — возмутился Хафнер. — Когда-то у меня была собака. И я сейчас хочу завести одну. А то и двух.

— На случай, если одну убьют? — ехидно поинтересовался Лейдиг.

— С убийцей нужно сделать то же самое, что он делает с собаками, — продолжал бушевать Хафнер. — Око за око, вот мое мнение. И другого у меня нет.

— То же самое? — вмешался Тойер. — Значит, застрелить? Ты говоришь глупости, Хафнер! И от тебя несет спиртным! — Он рассмеялся. — Слушайте, парни, так дело не пойдет. Мы не можем орать и митинговать, как пенсионеры.

— Если мы займемся вот этим, — мрачно сказал Штерн и показал на каракули Лейдига, — и ничего не выясним насчет утопленника, тогда нам нечего делать в полиции.

Пристыженный Хафнер оправдывался:

— Да я готов рискнуть чем угодно. Ради себя самого и нашей группы. Но только знайте — я не пьяница.

— Конечно, нет, — успокоил его Тойер, — я тебя с кем-то перепутал.

Он взялся за бумаги, собранные по делу утопленника. На него глядело лицо покойного. Он долго в него всматривался. Что можно узнать по лицу мертвеца? Седые волосы лежали, словно приклеенные ко лбу; вероятно, не обошлось без стараний патологоанатомов. Даже трогательно — выпотрошили его, как ловцы крабов свою добычу, но перед тем, как сделать снимок, привели в порядок его прическу. Густые темные брови; полуоткрытые глаза глядят пристально и чуточку мрачно, словно повидали слишком много на своем веку. Впрочем, все это чушь, придуманная детективами. Узкий рот, казалось, растянут в улыбке, но если прикрыть ладонью приподнятый левый уголок рта, лицо кажется мрачным, угрюмым, оскорбленным собственной смертью. Что вполне понятно. Тойер ощутил озноб и взялся за другие бумаги.

Наконец, он отложил материалы в сторону.

— Итак, я сейчас попробую обобщить все, что увидел. На трупе обнаружены небольшие кровоподтеки в области груди и живота. Они говорят о применении силы. Человек утонул, быстро потеряв сознание в холодной воде; никаких наркотиков или алкоголя в крови не обнаружено. Общее состояние тела без отклонений. Под ногтями обнаружены коричневые волокна ткани, что говорит о судорогах. Перед смертью он съел что-то черствое, вероятно, бутерброд с сыром. Короче, на основании всех данных я уверен, что перед нами не несчастный случай. Кто станет перед самоубийством есть бутерброд с сыром? Да и в зимнем пальто не бросаются по доброй воле в воду. И разве трезвый упадет через перила моста? Дело ясное: перед нами убийство. — Он поднял голову и окинул взглядом свою группу. — Как это ни смешно, но у нас настоящее дело. Хафнер оказался прав.

Раздался шумный, удовлетворенный вздох. Он напомнил Тойеру о давно исчезнувших кружках, в которые собирали милостыню слепые инвалиды войны. В них так же шуршали никелевые монетки.

— Мы сделаем так, как предложил Штерн, и отправимся в Старый город с фотографией умершего. Допустим, что идея с ключом вполне имеет смысл, и покойный жил где-то там. Да, кстати! — Тойер взглянул на Лейдига с радостной детской улыбкой. — Вы уже видели снимок?

Лейдиг покачал головой, ведь копии материалов делал Хафнер.

— Но, возможно, вы все-таки его знаете! — настаивал Тойер. — Ведь вы живете в Старом городе.

— Живу? Да разве это жизнь? — вырвалось у Лейдига.

Его шеф пробормотал только «Ну-ну!» и подтолкнул к нему снимок:

— Вы все-таки взгляните.

Лейдиг посмотрел и вздрогнул так сильно, что остальные испугались.

— Это же Вилли!

Музыка затихла и больше не звучит в его голове. Черные пятна плывут на зловещем красном фоне, бесшумно плывут. Он открывает глаза, чтобы избавиться от этого видения.

Ночной переезд прошел жестко, но не в этом проблема. Единственный отрезок поездки, неприятный для него, начинается сейчас. Ему предстоит провести неизвестно сколько времени между двойными стенками каюты, свернувшись, будто зародыш. Вся ответственность лежит на незнакомом типе, а он лишен всякой свободы, будто охромевшая лошадь в боксе.

Он слышит слова голландского таможенника:

— Славная лодка, да только зря вы отправились в плаванье нынче ночью…

— Вот и я так сказал… — (Идиот!) — …сам себе. Что ж, в другой раз буду умней.

— Так вы хотите плыть вверх по Рейну?

— Да, отпуск у меня, на реке, вроде бы, ничего…

— Бар у вас хорошо упакован, ничего не скажешь.

Он дал лоцману концентрированную дозу средства от похмелья, а сам принял кодеин, чтобы предотвратить возможный приступ кашля. Как долго это еще протянется? От кодеина кружится голова. Двинутся ли они дальше, или наркотик успеет добраться до его сознания? Он терпеть не может наркотики.

Но все хорошо, и они уже плывут. Он слышит шум винтов, слышит шипенье за кормой. Придется подумать о другом варианте прохождения таможни, этот для него неприемлем. Он бьет кулаком в стенку, колотит ногами, кричит:

— Открывай, идиот! — В нем бушует ярость.

— Все уже о'кей. Мы прошли, не волнуйтесь.

До него доходит: этот муравей пытается его успокоить. Его!

Молчание после возгласа Лейдига длилось недолго, лишь одну сотую секунды, столько теряют на склоне лыжники, соревнующиеся в скоростном спуске, когда по ошибке оттопыривают большой палец. Но во времени все-таки образовалась дыра, куда ускользнула вся нелепая внутренняя жизнь Тойера. Он смог лишь внятно спросить:

— Кто такой Вилли?

Лейдиг еще раз посмотрел на снимок и покачал головой:

— Вилли это… Вилли — это Вилли. С такими типами в Старом городе сталкиваешься постоянно, хочешь того или нет, особенно если никуда оттуда не выходишь. Ты видишь их в лавках, в кабачках. Рано или поздно ты слышишь, как другие называют его Вилли. Я никогда с ним не разговаривал… Кого там только нет: прежде была горбатая цветочница, якобы игравшая в гольф за университет. Сумасшедшие со своими фантазиями и секретами, которые известны половине Главной улицы. Они кричали, что во всем виноваты шпионы. Среди них был и Вилли, точней, целая армия таких Вилли. А еще — неудачники-студенты, вечно корпевшие над дипломом, и…

— Так ты заходишь в пивные? — спросил Хафнер, словно озаренный теплыми лучами.

— Естественно. — Лейдиг даже обиделся. — Почему бы и нет?

— Я вижу тебя каждый день уже три с лишним месяца и никогда бы не подумал, что ты бываешь в пивных. — Хафнер смотрел на Лейдига почти влюбленно.

— Тут каждый знает, что я живу вместе со своей фрау мамочкой, поэтому я иногда ухожу из дома, чтобы побыть в одиночестве. В пивных ведь можно заказывать не только спиртное, но и минералку или кофе. Тебе это, конечно, не приходило в голову, — высокомерно пояснил Лейдиг. — А работаем мы вместе два месяца, хотя кое-кому такой срок может показаться и более долгим.

Этого объяснения оказалось достаточно. Даже Хафнер, почитавший всех матерей как богинь, вынес по поводу матери Лейдига приговор: «это нечто ужасное». Растерявшись, он слишком сильно ударил своего коллегу по напряженному плечу.

— Значит, больше вам ничего о нем не известно? — Тойер снова стал нормальным и даже вспомнил о своей придуманной стране, где живут только медведи. (Он переносился туда мыслями всякий раз, когда его одолевала тоска.) Мишки выпускали там газету, в которой были лишь крупные буквы, да картинки лосося и ульев. — Так вы больше ничего о нем не знаете? — повторил он.

Лейдиг взглянул на него почти с отчаяньем.

— Вы уже ответили, да я прослушал, — вздохнул Тойер. — Повторите для меня еще раз. Извините.

Его подчиненный попытался говорить ровным тоном, но было заметно, что он нервничает.

— Да, как я уже говорил… Я часто захожу в «Круассан», что на Хоймаркт. Вероятно, там я его и видел. Когда в начале Главной улицы еще стоял магазинчик Нанца. Возможно, это было и там. Не знаю. Таких людей встречаешь повсюду и нигде конкретно. Вот вы, шеф, когда вы в первый раз услышали про Гельмута Коля? Не помните? Ну и я тоже не помню.

— Обманщик, жулик, жирный мешок с дерьмом! — Хафнер неожиданно сошел с катушек. В его районе Пфаффенгрунд всегда голосовали за социалистов или за республиканцев и никогда не голосовали за «Черных» [3].

Тойер невольно рассмеялся.

Путаница трамвайных проводов висела в сыром воздухе, словно узловатая штриховка. Маленькая Бабетта уже не всхлипывала, но в школу шла понуро. Ильдирим смотрела ей вслед из окна, и ее маленькая подружка казалась ей раскрашенной от руки фигуркой из черно-белого фильма.

На фоне одиночества девочки она подумала и о себе. После того как лучшая подруга вышла замуж и переехала с мужем в Гамбург, Ильдирим иногда готова была разговаривать с порхавшими в доме мотыльками. Одноклассники рассеялись по всем частям страны, а с теми немногими, которые еще оставались, она давно уже не поддерживала отношений, увлеченная амбициозным стремлением сделать карьеру. Так что у нее осталась парочка школьных подруг, да и те уже давно обретались в надежной семейной гавани. И никаких интересных мужчин поблизости.

Ильдирим жила на Берггеймерштрассе, почти на уровне улицы Черныринг, всего в километре, если мерить по прямой, от Старого города, но вместе с тем на другой планете. Этот участок улицы застроили домами, а район Берггейм бесстыдно назвали «новым центром Гейдельберга». Но это был уже другой город, что-то вроде Мангейма. Знала ли она вообще другие города? За окном мчались автомобили, ведь, если выжимать полный газ, можно сразу проскакивать несколько светофоров и быстрей выехать на автостраду, к чему, как известно, стремится каждый водитель.

Она снова опустила гардину и взглянула на часы. Ей пора идти.

Ильдирим решила, что в джинсовой куртке сейчас слишком холодно. Потом все-таки надела ее. Сумка была собрана, как всегда, еще накануне вечером.

На лестнице не горел свет. Нижняя половина стен была покрашена зеленой латексной краской; при сумрачном свете дождливого дня она казалась почти черной. Дом был построен в тридцатые годы и после этого непрерывно эксплуатировался, и стоял он не среди гейдельбергских красот, а почти на выезде из невзрачного Берггейма, с видом на вокзал, а не на замок. В нем всегда воняло, а чем — Ильдирим даже думать не хотелось.

Внизу ей встретилась фрау Шёнтелер.

— Моя Бабет ток што вышла из дома, я видела, — проскрипела она. — Снова у вас торчала. Так не пойдет. Я ее мать. Нечего ее приваживать.

Ильдирим кивнула, покрепче сжала сумочку и попыталась проскользнуть мимо пьяницы.

— Нечего приваживать ее, ясно? — повторила женщина. — Ишь, фифа какая, вырядилась!

— Вы лучше почаще вспоминайте о своей дочери и заботьтесь о ней, а не оскорбляйте людей, которые желают ей добра! — огрызнулась Ильдирим.

— Я инвалид! — визжала мамаша. — У меня давление и сердце. Такие, как вы, виноваты, что я получаю жалкую пенсию. Погодите, скоро я позвоню в полицию!

— Вот и хорошо, — спокойно заявила Ильдирим. — С полицией хотя бы можно поговорить нормально.

За широкой фигурой соседки через открытую дверь она увидела почти все ее скудное хозяйство, и прежде всего бутылку из-под коньяка и рюмку на пластиковом столе. Жилище прямо-таки образцовое для дешевого магазина распродаж «Рудис рестерампе». Кое-кто в доме предполагал, что Шёнтелер принимала мужчин с коммерческими целями, но Ильдирим не верилось, что толстая, рыхлая, вечно жалующаяся на свои хвори женщина, получавшая пенсию по инвалидности, могла кого-то завлечь. Хотя в глубине души подозревала, что так оно и есть.

Энергично отодвинув в сторону ворчавшую соседку, она вышла на улицу. Дверь подъезда закрыла за собой лишь после того, как посмотрела в обе стороны. Привычка, вызывавшая в ней досаду. Она появилась после того, как в прошлом году бритоголовые положили на рельсы турецкого парнишку. Но все же Ильдирим ходила всюду пешком, у нее не было даже велосипеда.

Тут, вне дома, она должна всегда быть в форме. Ее тело должно быть жилистым, сильным, чтобы рассекать им чужой воздух. Машинально она сунула в рот антиникотиновую жвачку. На службе больше нельзя курить, к тому же чистое безумие курить, если у тебя астма. Каблучки цокали по асфальту. Она знала, что мужчины смотрели ей вслед, но она была вне дома, и вокруг был лед.

Она свернула направо и прошла мимо своего фитнес-центра, расположившегося в панельном доме наподобие гедеэровского, прямо за ним находилась городская библиотека, а дальше тянулись здания суда, хотя каждый день она надеялась, что они испарились, исчезли.

Спортивный тренер из Гонконга, один из тех людей, которые когда-нибудь оглохнут от собственного голоса, восторженно проревел, высунувшись из окна:

— Ну, турка чокнутая, сколько человек отправила сегодня за решетку?

Она показала ему средний палец.

Ее голова наполнилась вибрирующим звуком, напоминавшим скрипку. Это случалось все чаще. Ей снова вспомнился высокопарный начальник полиции. Может, она совершила промах? Первый труп в ее карьере, а она ничего не предприняла. Лучше бы ей досталось дело о собаках.

Городская библиотека приветствовала ее теплым светом, льющимся сквозь большие окна. С каким удовольствием она зашла бы туда и почитала что-нибудь, на худой конец даже специальную литературу. Но здания суда стояли на месте и никуда не исчезли. Облицованные бетонные кубики, выстроенные в ряд, рядом финансовое ведомство. Здесь всякий житель Гейдельберга мог развестись, обанкротиться и попасть за решетку, не замочив ног. В принципе, Ильдирим нравилась ее работа, но не эти здания и не всякая чушь, которой приходилось ежедневно заниматься.

— Доброе утро, фрау доктор. — Привратник поклонился ей с преувеличенной вежливостью.

— Доброе утро, господин Гартман, — ответила Ильдирим. — Только я пока еще не доктор.

— Для меня вы все доктора, — последовал подобострастный ответ. — Даже вы.

Связь номер один, звонок от начальства. Тойер набрал в грудь воздуха и снял трубку. Не прошло и тридцати минут, как Штерн отдал «собачье письмо» в типографию. Гаупткомиссар в ярости переключил телефон на громкий звук.

— Тойер.

— Зельтманн. Разрешите пожелать вам чудесного и доброго утра, мой дорогой господин Тойер. Впрочем, я взглянул на часы — скоро можно пожелать и приятного аппетита. Итак, приятного аппетита, господин Тойер. Мы говорим приватно? Без этого отвратительного динамика?

— Естественно, — солгал комиссар. — Только вы и я. Почти романтично.

— Романтично, это вы точно приметили! Ах, милый Тойер, вчера вечером я гулял с женой в Старом городе, это к слову о романтике. И знаете, что я подумал? Господи, этому Гейдельбергу ничего не страшно, даже затянувшийся дождь. Ничто не в силах его испортить…

Тойер старался изо всех сил не задремать и не улететь мыслями в свою придуманную страну медведей.

— Итак, я тут прочел вашу листовку, посвященную безобразиям с собаками в Хандшусгейме. Мой любезный, по существующим правилам бумаги сначала должны попадать на мой стол, так сказать, в пасть ко льву. Служебный порядок, вы понимаете. Но ладно, не будем об этом вспоминать! Нашлись коллеги, которые исправили эту маленькую небрежность. И слава богу, скажу я вам…

Тойер мысленно перебрал свою картотеку говнюков. Кто мог на них настучать? Получился внушительный список подозреваемых.

— …но уважение! Я позволил себе внести пару небольших изменений, а в остальном бумага свидетельствует о том, что ваша группа вполне подходит для этого дела. Для каждой кастрюльки своя крышечка, как говаривала моя бабушка.

— Что за изменения? — спросил Тойер, полный нехороших предчувствий.

— Ах, ничего особенного, практически ничего. Изменения — слишком громко сказано. Считайте меня редактором ваших трудов. Редакторская работа — это труд повивальной бабки в духовной области, не более того. Пускай порой бывает больно, но все направлено на общее благо. Автор — это рожающий гений, а его редактор — врач, принимающий роды. Мужской и женский принцип. Инь и Ян.

— Определенно. — Тойер взглянул на свою группу и увидел, что у всех отразился в глазах его собственный страх. Он заставил себя сдержаться и не брякнуть: «Ну совсем как Толстяк и Коротышка» [4], а только слегка фыркнул. — Я был сильно беременный, но теперь мне уже лучше.

Зельтманн не удостоил внимания его шутовскую фразу.

— Вы, конечно, просто не продумали вопрос до конца, призвав присылать сообщения в письменной форме. Теперь вам будут часто звонить. Я распоряжусь, чтобы вам подключили дополнительный аппарат. Да, к тому же вы должны указать горожанам время, когда им звонить. Горожанам требуется ориентировка: с десяти до восемнадцати часов, с понедельника по пятницу. Так что со следующей недели вам не придется скучать, грубо говоря. Мне не хотелось бы оказаться на вашем месте. Ну, еще раз желаю всего наилучшего. Так держать!

— До свидания, — фальцетом попрощался Тойер и положил трубку.

В маленьком городке он видит причал.

Его перевозчик удивляется, ведь они уговаривались о долгой поездке. Но он больше не доверяет этому типу. Когда дверь скрипит, ее требуется смазать, и немедленно, иначе она так и будет скрипеть; одними намерениями тут не обойдешься. Планы без воплощения — удел большинства, но он не принадлежит к большинству. Когда-нибудь этот субъект его выдаст, оговорка на границе — никакая не мелочь. Первый писк предшествует скрипу, а скрип — неподвижности шарниров.

Это не для него.

Для того, кто умеет проламывать себе проход даже сквозь камень, не бывает запертых дверей.

Вылезая на берег, он пачкает брюки о релинг лодки и с трудом сдерживается, чтобы не выругаться. Грязь — ее он переносит с каждым годом все хуже.

Он идет по улице городка. На него обращают внимание, но он рассказывает о себе четко и внятно. Все напоминает ему бешеную пляску на волнах, а какая пляска без импровизации. До сих пор он ехал с одним из своих друзей, а другой обещал забрать его отсюда, но что значат сегодня обещания?

Глупые люди всегда поддакивают громче всех. На этот раз таковым оказался старик, который, услышав его сетования на нынешние времена, почувствовал их глубокое духовное родство. Хотя они похожи не больше, чем царственный бык на вола, жарящегося на вертеле. Рассыпаясь во всяческих любезностях, он позволяет старику отвезти себя в ближайший крупный город. Как он презирает эту заплесневевшую землю, не важно, отвоевана она у моря или нет. Он не понимает, чем просоленное болото лучше игры морских волн. Больше места для людей? Ну, это совершенно его не волнует.

В первом же городе после бесчисленных слов благодарности, которые он произносит, с трудом подавляя усмешку, он садится на первый же поезд, идущий на восток. Когда приходит кондуктор, он его мучает потоком немецких слов. Дорогой дополнительный билет он намеренно оплачивает голландскими деньгами, которые, разумеется, имеет при себе.

Он высаживается в приграничном городе.

— Там дальше уже Германия, — сообщает дружелюбная дама, перед которой он разыгрывает неловкого, заблудившегося британского туриста.

Он идет пешком мимо пограничного поста. Насвистывает и напевает, едва не подбивает на глупый танец одного из пропыленных слуг закона. Таможенник заботливо замечает, что ему предстоит еще довольно далеко тащить свой чемодан, пока он найдет отель. Наконец-то он может засмеяться. И он, смеясь, объясняет, что врач прописал ему побольше движения.

Все машины задерживают из-за ящура. Иногда он жалеет, что нет публики, которая наградила бы его аплодисментами. Сначала по переполненным рядам его великолепного театра пробежал бы шепот: почему бы ему просто не взять машину? Некоторые зрители, из тех, что посообразительней, шипели бы и призывали к порядку. Потом поняли бы даже самые тугодумы: из-за множества контрольных пунктов! И все бы зааплодировали, спонтанно, как при исполнении известной арии. Он слышит аплодисменты и чувствует, как они нарастают, — ведь усталые войска системы в случае чего смогут проследить за ним только досюда. К примеру, кондуктор может дать описание его внешности, но оно никогда не всплывет там, откуда он прибыл, и никогда не прозвучит в Гейдельберге.

— А что вы, собственно, думаете про ящур и коровье бешенство? — спросил Хафнер, вероятно, только для того, чтобы нарушить их долгое молчание.

— Я больше не ем мяса, только индейку, — ответил Штерн с некоторым пылом, типичным в наши дни для всяких последовательных адептов здорового питания, гурманов, людей, излишне осторожных, и тех, кто-давно-обо-всем-уже-знал, когда всплывала эта болезненная тема.

— Ах, не говори глупости, — буркнул Тойер. — Индейку ты можешь есть, когда бастуют аптекари, а у тебя начинается заражение крови. Ведь это чистейшие пенициллиновые бомбы. — И, поскольку его так и подмывало сообщить что-нибудь полузабытое из колонки «Занимательная смесь» в «Рейн-Неккар-Цайтунг», добавил: — Когда видишь, что творится сейчас в мире, скоротечное размягчение мозгов уже не пугает.

— Итак, сейчас уже вторая половина пятницы. — Судя по голосу, Лейдиг слегка нервничал. — В понедельник, максимум во вторник, у нас, вероятно, вырастут собачьи уши. Что будем делать?

Маневр Зельтманна свел на нет их слабое воодушевление; по сути, казалось, что каждый из четверых с удовлетворением возится с текущей мелочевкой. Во всяком случае, Тойер уже много лет не вел протокол так внимательно, почти с терапевтической тщательностью, как при нынешнем опросе закоренелого безбилетника, который угрожал контролерам тупым кухонным ножом и посему был препровожден в их ведомство. Абсурдность внутреннего мира нарушителя почти не доходила до сознания гаупткомиссара, и это был либо очень хороший, либо весьма настораживающий знак. Тойер мысленно прикидывал в те минуты, не надеть ли ему, старому детективу, в знак протеста собачий ошейник.

Теперь крышки письменных столов опустели.

— Так что же мы будем делать? — вздохнул Тойер. — Может, повесим тут портрет Хонеккера, а? Вон какие у нас голые стены. Или комиссара Рекса. Хонеккера и комиссара Рекса.

— И портрет моей мамы, — ко всеобщему изумлению, проговорил Лейдиг: он бывал циничен только по отношению к Хафнеру. — По-моему, мы не должны отвлекаться от темы.

Старший гаупткомиссар подумал, усмехнувшись в душе, что у него и тут вырывают тетрадь из рук, но заметил, что эта метафора не годится. У него ничего нельзя забрать из рук, ведь его руки давно уже вяло повисли вдоль туловища. Ему стало досадно.

— Хватит болтать, пора браться за дело, — язвительно буркнул он. — Итак, мы решили прогуляться в выходные по Старому городу и немножко понюхать, чем там пахнет. Каждый будет иметь при себе снимок Вилли. Я считаю, что глупо рассчитывать на быстрый успех этого узколокального мероприятия. И не изображайте из себя агентов ФБР, вы не американцы, а мальчишки из Пфальца!

Молодые люди смущенно молчали. Тойер угадал их намерения. Преодолевая собственное нежелание, он со вздохом продолжил:

— Встретимся завтра в одиннадцать на Бисмаркплац. — Хафнер обрадовано кивнул, явно надеясь, что ему там удастся принять меры против предстоящего утреннего бодуна. — Дальше пойдем по двое. Будем обращаться к прохожим выборочно, по принципу случайности; кажется, и Вселенная тоже возникла по этому принципу. Случайно. И не только она, а все вокруг. Даже Гейдельбергский замок.

— Это круто, — кивнул Штерн и обхватил себя руками за плечи, словно мерз. — Про Вселенную.

Ильдирим созерцала жалкое существо, сидевшее на скамье подсудимых. Это был неопрятный мужичонка с острым, твердым брюшком, настоящим пивным сталактитом. Сальные волосы, пористый нос. Она ненавидела его, и это поддерживало ее дух, но одновременно связывало ее с ним недобрыми узами, так как казалось, что и он, при всей своей ничтожности, тоже держался лишь за счет собственной ненависти. Ненависть не давала ему развалиться на гнилые куски.

Она начала свою речь:

— Господин Шнейдер в ночь на 23 декабря прошлого года привязал свою жену в их совместной квартире электрическим проводом к стулу. Он издевался над ней несколько часов, прижигал сигаретой руки, бил в лицо, так что сломал обе скуловые кости. Я бы хотела избавить потерпевшую от дальнейших подробностей. Я ссылаюсь на имеющееся подробное признание обвиняемого, от которого он, впрочем, теперь отказывается. Далее у нас имеется медицинское заключение и письменное заявление пастора, к которому обратилась со своим горем истица.

Адвокат противной стороны, гладкий блондин, перебил ее:

— В вышеупомянутых материалах обвинения мы не видим достаточно веских доказательств. Никто не отрицает травмы, зафиксированные у супруги моего подзащитного, только мы полагаем, что большей частью она причинила их себе сама, чтобы отделаться от ставшего неугодным супруга. По-видимому, у истицы существуют собственные представления о супружеской верности…

— Это чистые домыслы! — воскликнула государственный обвинитель излишне громко.

— Мы уважаем наших духовников, но ведь и они могут свидетельствовать лишь о том, что услышали от потерпевшей; они не в состоянии проверить справедливость ее слов…

— Такие травмы невозможно нанести самому себе!

Голос Ильдирим звучал пронзительно, словно циркулярная пила. Она уже поняла, что проигрывает. Она была не дома, она здесь чужая. Ее эмоциям все равно никто не верит, а возмущение воспринимается как продуманная тактика. Ей следует вести себя иначе, спокойно, словно она дома и лишь репетирует предстоящую речь. Она постаралась не встречаться взглядом с усталой женщиной, смиренно сидевшей неподалеку, для которой мучения продолжатся теперь и впредь. Ильдирим знала, что ей следовало бы привлечь к обсуждению жертву, сыграть на представлениях о чести и рыцарстве, дремлющих в усталом и равнодушном судье. Знала, но не могла. Она здесь не дома, все ее силы нужны прежде всего для нее самой. Поэтому она машинально договорила свой текст.

— Обвиняемый не в первый раз жестоко обращается со своей женой, которую он четыре года назад, можно сказать, купил в Таиланде через соответствующее агентство…

Немного позже она пошла домой. Сегодня единственное везение: разбирательство было отложено незадолго до конца рабочего дня из-за каких-то там отделочных работ, так что ей пока еще не нужно мириться с поражением. Этот говнюк скорее всего получит два года условно. Он ухмыльнулся и поблагодарил ее.

Она устала. Стоял собачий холод, от которого не защищала джинсовая куртка. На регулируемом перекрестке возле клиники она взяла себя в руки и усилием воли остановила дрожь. В темноте она взглянула на огромное больничное здание. Шли годы, а оно выглядело вполне прилично, все-таки не холодный новодел, а достопочтенный комплекс, за спиной у которого пара столетий, с легкой аурой курортного курзала. Но теперь на его фасаде светилось множество окон, и за многими из них людям было ужасно плохо. Ильдирим предпочла бы не видеть этих окон и не думать об этом. Еще меньше ей хотелось идти через темный скверик перед библиотекой.

Пошел снег. В ее фантазиях снег был чем-то чудесным, он зачаровывал ее еще в раннем детстве. Но теперь, когда она одиноко шла в темноте, он превратился просто в белые точки, которые падали с неба и больно кололи кожу.

В почтовом ящике лежало приглашение от кузена из Леверкузена. На свадьбу. Придется подыскать удобную отговорку, к примеру, дежурство на службе.

Возле ее двери сидела Бабетта.

Ильдирим вздохнула:

— Сегодня утром твоя мама устроила мне скандал из-за того, что ты слишком часто бываешь у меня.

— Я знаю, — прошептала малышка в типичной детской манере, то есть слишком громко. — Но сегодня ничего. Она думает, что я буду ночевать у подружки.

В голове Ильдирим вдруг противно зазвенело.

— Так дело не пойдет, — заявила она громче и резче, чем хотела. — Бабетта, ты не можешь переселиться ко мне. Нет, так нельзя.

Девочка вскочила и уже хотела бежать прочь.

Ильдирим попыталась ее удержать.

— Ты только не обижайся на меня! Пожалуйста! Понимаешь… сейчас я устала. Приходи завтра утром, можешь и рано! — отчаянно крикнула она вслед девчушке. — Я всегда рада, когда ты заходишь.

Бабетта остановилась и повесила голову так, словно перешла в класс беспозвоночных. Потом поднялась на пару ступенек, словно ее притягивала огромная резинка. Ильдирим распахнула свою дверь и втолкнула туда малышку.

В кухонном шкафу дребезжали тарелки. Соседи сверху проводили натовские маневры. Молодая турчанка, которая сегодня только чудом удержалась на ногах, поскользнувшись на банановой кожуре, вдохнула порцию кортизона от астмы, затаившейся в ее бронхах, и, презирая себя за слабость, потянулась за красной пачкой «Голуаз», лежавшей на холодильнике. Но, увидев немой укор в глазах Бабетты, положила ее назад. Все же одна пачка держится еще со среды.

— А ты знаешь? У Петерскирхе похоронен купец из Сент-Галлена, которого убили разбойники! — сообщила девочка со сладким ужасом в голосе.

Ильдирим шарила в холодильнике в поисках чего-нибудь съедобного, прежде всего такого, что она сама охотно ела в детстве, — и потому слушала Бабетту не очень внимательно.

— Теперь в Старом городе уже никого не хоронят!

— Да-да. — Бабетта потрясла крысиными хвостиками, словно рэгги-басист. — Это мы сегодня по истории проходили. Двести лет назад. Потом разбойников поймали и повесили в Гейдельберге на рыночной площади. Ужас, правда?

Ильдирим остановила свой выбор на тосте, сливочном масле и мармеладе. Сладкое всегда в почете у детей. Сама она предпочла бы яичницу с ветчиной, завершив этот противный день греховной для мусульманки свининой.

— Сегодня у меня весь день ничего не удавалось, — сообщила она, наконец, и ее душа чуточку потеплела при виде того, как ее подружка увлеченно поглощает мармеладные тосты. Половина лица Бабетты сделалась липкой, как изнанка почтовой марки.

— У меня тоже, — с набитым ртом проговорила девчушка. — Я получила «неуд» за реферат о мостах. Если бы сейчас подводили итоги успеваемости, я бы осталась на второй год.

При всей любви к девочке Ильдирим не могла себе представить Бабетту в гимназии. Ей приходилось все время прогонять возникавшую в мыслях картину: повзрослевшая, раздобревшая фройлейн Шёнтелер когда-нибудь станет неуклюже стучать по клавишам кассы в магазинчике фирмы «Альди».

— Вообще-то сначала я и не собиралась приходить к тебе сегодня второй раз. Я уже тебе говорила, что у мамы в шкафу коньяк, и она достает его все чаще. Я даже удивилась, что она мне сразу поверила. Ведь у меня нет никакой подружки.

Ильдирим убирала со стола. Снег за окном падал все гуще, теперь он ей нравился. Может, он завалит вот так весь город, и все учреждения закроются.

— Я в самом деле радуюсь, когда ты приходишь, — повторила она, — но если ты останешься ночевать у меня, твоя мама может заявить в полицию, понятно? Этого никак нельзя делать.

Магическое слово «заявить» возымело действие, девочка с понимающим видом кивнула. Потом взглянула на усталую хозяйку дома:

— Мы с тобой чуточку похожи. У меня нет никого, кто меня любит, и у тебя тоже, верно?

Ильдирим пожала плечами, но промолчала.

— Ладно, я просто скажу, что поссорилась с подружкой. Мама поверит. — Бабетта встала и обтерла с лица мармелад тыльной стороной руки.

— Ты только выйди на парочку минут во двор, чтобы на тебя упали снежинки, тогда она скорей поверит. — Ильдирим стало нехорошо при мысли, что девочка снова вернется в свою убогую квартирку, словно нырнет в ледяную воду.

— Мама все равно ничего не заметит, — возразила Бабетта, — она уже нажралась.

Возле двери она привстала на цыпочки и быстро чмокнула Ильдирим в щеку. Потом тихонько пошла вниз. Щека стала липкой от мармелада. Турчанка глядела в спину Бабетте и не сразу осознала, как глубоко растрогана: между этим поцелуем и последним поцелуем ее матери пролегли три года.

Она легла на кровать, сбросила с ног туфли и долго глядела в окно на падающий снег, пока у нее не смежились веки.

Что нынче, вторник или среда? Может, четверг? Нет, должно быть, все-таки вторник. А сам-то он кто — собака? Или человек?

Он тряхнул головой, окончательно проснулся и понял, что он — старший гаупткомиссар Иоганнес Тойер — вероятно, задремал ночью за кухонным столом. За слишком маленьким столом — на синей виниловой скатерти совсем не осталось места. Стол весь был покрыт бумажками, записями последних дней, из которых он пытался извлечь некий скрытый смысл. На всех листках, исписанных разными почерками, бросалось в глаза одно слово — «Вилли», «Вили», один раз даже «Вискли» — по-видимому, Хафнер думал в это время о виски.

Звенел телефон, он-то и разбудил комиссара. Тойер выпрямился, но не стал снимать трубку. Включился автоответчик.

— Вы позвонили на телефон Тойера. Сообщения, приветы, признания прошу изложить после этого отвратительного писка!

Писк. Потом женский голос.

— Как всегда, со смеху помрешь. Это Хорнунг. Послушай, Тойер, так дело не пойдет, я… Нам надо поговорить. Что-то у нас разладилось. Пожалуйста, позвони мне.

Он все сидел, уставившись на стену. Завтра, завтра он позвонит своей подружке. Хотя и завтра не будет знать, что ему говорить.

Вздохнув, он снова взялся за записи, сделанные во время рекогносцировки в Старом городе. Целыми днями собачники из Хандшусгейма наперегонки капали друг на друга, и ничего это не проясняло. Ну, а удалось ли четырем отчаянным парням из Курпфальца разузнать что-нибудь важное про Вилли? Ничегошеньки его десперадос не выяснили. Казалось, Вилли знал всякий, но никто не мог сообщить о нем ничего конкретного. По воспоминаниям опрошенных, он был всегда один, никто не знал его полного имени, никто не знал, где он жил и чем занимался. Они побывали во всех кабачках Старого города, вчетвером, втроем, поодиночке, парами. И всюду слышали одно и то же.

Как безнадежный должник перед добровольным уходом из жизни в последний раз роется в ящике с долговыми документами, так и Тойер перебирал записки.

«Круассан, суббота, вечер. Хафнер нализался, хотя мы на задании. Джазовый трубач по имени Бэби Хюбнер (псевдоним) знает Вилли, но не может сказать ничего конкретного. Спрашивает у Хафнера, не голубой ли он, так как выглядит будто певец из поп-группы «Виллидж Пипл». На Хюбнере велосипедная кепка с надписью «Телеком». Хафнер срывает ее и швыряет в угол. Далее опрошенный отказывается назвать свое гражданское имя. Я не уверен в нашем правовом статусе, так как сейчас, в выходной, мы не при исполнении, и отпускаю его».

Над скрупулезными записями Лейдига можно было утратить остатки надежды.

«Опрошенный в Рейхсапфеле видел Вилли, но сильно пьян».

Ах, Штерн, сколько бестолковой честности в этих строчках.

Возможно, тот или иной забулдыга из Старого города вспомнил бы больше, если бы ему сказали про смерть Вилли, но старший гаупткомиссар лично проинструктировал свою группу, что об этом нужно молчать. Опыт показывал, что подобные вести разносятся с молниеносной скоростью и последние язычки их пламени непременно опалят ботинки господина Зельтманна. До сих пор по Старому городу блуждали лишь слухи о каком-то выловленном в реке утопленнике. Немало жителей утверждало, что это кто-то из третьего телевизионного тура «Больших Братьев», возможно, тот, что появился чуть позже, вместо выбывшего участника — ну, тот, в инвалидном кресле, который так шумел, а потом опять исчез. Выше по реке находится реабилитационный центр, и фантазия горожан добралась и туда.

«Я в пивоварне, где джазовый клуб, пиво супер. Кажется, Вилли тут бывал, говорит…»

Остальные слова опрошенного коллега Хафнер по ошибке написал на деревянном столике пивного зала.

Тойер застонал и взглянул на часы. Без малого час ночи. Он прошаркал в гостиную и стал искать в захламленной мебельной стенке план Гейдельберга. И даже нашел. Вернувшись к кухонному столу, он заштриховал тупым карандашом все улицы в Старом городе, где они произвели опрос. Потом подумал, что, пожалуй, стоит как-то выделить места, где Вилли знал каждый, в отличие от тех улиц, где его просто кто-то когда-то видел. Но поскольку почти все было уже закрашено серым, он просто заштриховал синей шариковой ручкой районы повышенной активности Вилли.

В конце план выглядел так, словно до него добрался заскучавший четырехлетний карапуз с грязными руками. И только Университетская площадь сияла девственной чистотой среди всей мрачной штриховки. Тойер ощутил угрюмую гордость сыщика. В университет они наведаются завтра. Даже не сполоснувшись, он рухнул на постель.

Через несколько часов он уже сидел со своей группой и устало делился с коллегами ночными выводами.

— Короче, мы поспрашиваем еще в студенческой столовой. Останутся лавки и магазины, но их немного. — Сонная муха уселась на его правый висок. — В конце недели Зельтманн передаст дело кому-то еще. А мы будем и дальше искать убийцу собак.

— Да какая разница, — буркнул Хафнер, и ему никто не возразил. Обида, нанесенная Зельтманном, со временем слабела, зато оставались мозоли на пятках и ощущение бессмысленности всех усилий. Начальство их унизило, и они уже привыкали к этому.

— Думаю, в университет нам действительно надо наведаться, — проговорил Лейдиг и, помахав рукой, попытался разогнать огромное облако дыма. — Вчера вечером я зашел еще в «Калипсо», коктейль-бар наискосок от моей матери…

— Ну и?… - спросил Штерн. — Вилли был там барменом?

— Нет, — гордо парировал Лейдиг, — но он часто там бывал.

— Потрясающе! — взревел Хафнер и презрительно захохотал. — Мы выяснили уже три тысячи раз, что в Старом городе есть пивные, куда Вилли часто заходил. Класс, Лейдиг!

Неожиданно Хафнер встал и проделал нечто очень странное. Открыл окно, выходившее на Рёмерштрассе, и вытряхнул переполненную пепельницу. Затем захлопнул окно и уселся на место как ни в чем не бывало.

— Ты пьян! — возмутился Тойер. — В стельку. Ты ведь только что выбросил окурки прямо на улицу!

Пристыженный полицейский стал похож на маленькую мексиканскую собачку с труднопроизносимым названием породы, которая по ошибке побывала в бельевой сушилке.

— Значит, я в самом деле еще пьян, — тихо проговорил он, но тут же повысил голос. — Да, вчера я основательно принял. Водку пил, от нее дух потом не такой тяжелый остается. Ну и что такого? Кому от этого хуже? Все равно я сижу в дерьмовой группе! Не могу реализовать свои способности. Только и слышу — не нажимай, не торопись, разговаривай вежливо, опрашивай, поддакивай! Надоело!

Тойер почувствовал, как на него надвигается головная боль. Обычно он поддерживал шаткое равновесие в своей усталой душе. Для этого он прибегал ко всяческим уловкам, шуткам, хитростям — словом, делал все, чтобы балансир не коснулся земли.

— Тогда ступай на Университетскую площадь, поспрашивай там и выжри парочку кружек «Гейдельбергского 1603 года» или «Шлосквель экспорт». Либо — от меня — чистого спирта из аптеки.

Хафнер недоверчиво вскинул голову:

— Серьезно?

— Серьезно, — с недоброй улыбкой ответил Тойер и встал. Потом испытующе посмотрел на свой стул, на письменный стол, на нелепый круг из рабочих столов. Окинул взглядом пятнистые стены и сумрачные физиономии коллег. Под крышкой стола у Штерна лежало надкушенное яблоко. — Эта гадость лежит уже с пятницы, — еле слышно констатировал гаупткомиссар.

Штерн проворно схватил побуревший плод, но не успел выбросить его в корзинку, как Тойер взревел:

— Выброси ты свое яблоко прочь! Вместе со всем мусором!

Затем он пнул ногой свой стул и парой пинков сдвинул с места стол. Схватился за крышку обеими руками, поднял стол и с грохотом поставил у окна. Но и этого ему показалось мало. Словно буйвол, он затопал к Хафнеру.

— Ты еще здесь? Так, говоришь, дерьмовая группа? Вон отсюда, исчезни. И к двенадцати возвращайся с результатами! С настоящими результатами, понял?

Хафнер, слегка побледнев, шарил вслепую, отыскивая свою куртку.

— Неплохо бы вам выслушать меня до конца, — тихо проговорил Лейдиг.

— Пожалуйста, — фыркнул Тойер и сел на стул спиной к подчиненным. — Говорите до конца.

— Итак, — голос Лейдига звучал чуть более напряжено, чем обычно, — в «Калипсо» он всегда бывал только зимой и всегда в сопровождении студентки или студента, редко дважды с одними и теми же.

— Он что, был педофилом? — Хафнер снова взялся за свое.

— Хафнер, я вас умоляю: студенты — не дети. — Тойер встал и размашистым шагом подошел к своему подчиненному. — Слушай, извини, что я на тебя наорал. Понимаешь, у меня проблемы в личном плане, с моей знакомой, и…

Опешивший Хафнер только кивнул. Тойер снял ниточку с джинсовой рубашки покачивающегося коллеги.

— Я тоже зря наговорил тут глупостей, — пробормотал Хафнер. — Никакая вы не дерьмовая команда. И я, как и вы, имею зуб на Зельтманна. И вообще, мы группа что надо.

Хорошо еще, Штерн не стал извиняться за огрызок. В кабинете воцарилась атмосфера растроганности. Уже задним числом Тойер понял, что все четверо стали по-настоящему нормально относиться друг к другу именно после этого конфликта. Он даже сказал себе, что будет и впредь использовать свои вспышки гнева для таких благих дел, но потом снова об этом забыл. А сейчас бодро вернул стол и стул на прежнее, предписанное директором место.

— Итак, «Калипсо» — это коктейль-бар, — снова продолжил Лейдиг. — Но Вилли никогда не пил там коктейли.

— Так не бывает, — решил Хафнер. — Все равно что заходить постоянно в кафе-мороженое и… не съесть там ни порции!

В десять минут одиннадцатого позвонил первый собачник.

Обер- прокурор Вернц спрятал свою пульсирующую плоть под средний ящик письменного стола, на котором лежала массивная папка.

— Фрау Ильдирим, вы принимаете все слишком близко к сердцу. Я абсолютно уверен, что вам теперь по плечу и самые серьезные деликты. И то маленькое поражение в пятницу — чепуха… ну, послушайте!

Он смотрел на нее с нескрываемым интересом. Сегодня у Ильдирим не было заседания суда, и она уже собиралась уйти. Она была одета в узкий белый пуловер, джинсы и молодежные кроссовки. Черные волосы она завязала на затылке. Все это должно было создавать впечатление мощной динамики, однако на самом деле она была близка к отчаянию. Физиономия садиста, мучающего жену, преследовала ее с самой пятницы. Маленькая Бабетта больше не появлялась, но Ильдирим не испытывала от этого облегчения, ведь теперь она оказалась совсем одна. Она чувствовала себя очерствевшей, к тому же ее все сильней терзало подозрение, что она, слишком быстро согласившись с директором полиции в деле об утопленнике, уготовила себе очередное фиаско.

— Это хорошо, что вы решили со мной поговорить, да, замечательно. Только вчера я не смог найти времени. Никак не получилось. День был абсолютно безумный.

Вернц нахмурил брови и посмотрел в окно. Возможно, он ждал вопроса, что же безумного было вчера, но его расстроенная посетительница промолчала. Она уже поняла, что ощущение уверенности в себе, в котором она так нуждалась, если и придет, то не от доктора Вернца.

А он важно продолжал:

— Я рад, что вы пришли! Ведь вы у нас недавно, и я считаю, что всегда полезно познакомиться ближе. Поделиться своими проблемами. По-человечески. Вы, главное, не сдавайтесь! Ведь вы все же в каком-то смысле представляете здесь и своих соотечественников.

— Все восемьдесят миллионов немцев? — Ильдирим насмешливо улыбнулась и поерзала на стуле, словно кошка, страдающая от глистов, все же зря она натянула на себя джинсы.

Вернц оставил без внимания ее реплику.

— Всех молодых людей из разных стран, способных к интеграции, несущих свежую кровь в нашу страну, их мысли, их энергию… — он снова сделал паузу, но на этот раз направил взгляд прямо на свою подопечную, — … и их красоту.

Солнечный луч пробился сквозь густые тучи, и его лысина неожиданно заблестела, словно смазанная жиром.

— Во всяком случае, мне не нравится, как ведет себя полиция в деле с тем утопленником. Доктора Зельтманна я знаю лишь по его вступительной речи в ратуше. Но ведь мы тут не какая-то сонная провинция. И вообще, о чем они там думают! Так уж и собаку скоро не спустишь с поводка и…

— …и при нуле градусов больше нельзя прыгать в Неккар, — добавила Ильдирим с дружеской улыбкой. Во всяком случае, эта не очень приятная беседа позволила ей восстановить в душе стальную ярость, которая обычно поддерживала ее в жизни и не давала согнуться.

Вернц нашел ее шутку неудачной, она прервала его речевой поток. Сочувствуя сам себе, он уставился на семейную фотографию в массивной рамке, стоявшую на его столе. Ожил телефон. Секретарша сообщила, что пришел доктор Мартин Дункан.

— Да-да, замечательно! Фантастически! — Обер-прокурор выскочил из-за стола и распахнул дверь кабинета. Его жест показался Ильдирим лакейским. — Доктор Дункан из Окленда? Как доехали, благополучно?

— О да, — с едва различимым акцентом ответил невзрачный господин. Он выглядел совсем не как житель Новой Зеландии — его азиатские черты никак не вязались с шотландской фамилией. — Я уже неделю нахожусь в Европе. Сейчас я прибыл из Бельгии; до нее, как говорят в Германии, рукой подать…

— Мистер Дункан составляет сравнительный обзор систем уголовного преследования в Западном полушарии, — с сияющей улыбкой сообщил Вернц. — Ах, где же моя галантность? Это фрау Ильдирим, прокурор.

Дункан с улыбкой повернулся к ней. Его рукопожатие было энергичным. Теперь он напоминал японского фашиста из Диснейленда.

— Мне пришла в голову идея! — Вернц сверкнул глазами. — Фрау Ильдирим, если вы не возражаете… Я буду очень вам признателен, если вы покажете нашему гостю наш город. Это было бы превосходно! А у вас, возможно, появятся и другие идеи.

Предложение обер-прокурора ни у кого не вызвало восторга. Ильдирим лихорадочно придумывала удобный предлог отклонить предложение, но ей ничего не пришло в голову. Этот Дункан был не в ее вкусе, но отказаться с ходу она не могла, это невежливо по отношению к гостю. Молчание затянулось. Пожалуй, ее еще мог бы спасти припряженный к ней гость, но он даже не попытался сделать это. Вот так Вернц: не заполучил ее сам, так хотя бы подарил другому. С подчиненным мужского пола он никогда бы так не поступил.

— Вас устроит завтрашний вечер? — осведомилась она с натянутой любезностью и поклялась себе, что уж кофе-то никогда не станет варить для начальства.

— Разумеется. — Голос посетителя звучал высокопарно.

— Я поселю доктора Дункана в отеле возле Конгресс-центра, — ликовал Вернц. — Значит, вы зайдете за ним завтра вечером в восемь. Вам это удобно, доктор Дункан? Так вы лучше познакомитесь с нашим городом и его людьми!

Гость вежливо кивнул.

— Итак, завтра вечером у Штадтхалле. — Вернц был так воодушевлен, словно собирался идти туда сам. — Теперь это здание называется Конгресс-центр, но мы, гейдельбержцы, по-прежнему говорим «Штадтхалле». Великолепное здание в стиле барокко. — С хриплым смешком он хлопнул Дункана по плечу.

— Необарокко, конец девятнадцатого века, — сухо уточнила Ильдирим. Прожив по обмену год в Кембридже, городе-побратиме Гейдельберга, она знала, что такая бесцеремонность, как хлопанье по плечу, в англо-саксонском мире не приветствуется. Впрочем, возможно, в Новой Зеландии другие обычаи.

— Ну а теперь, фрау Ильдирим, — проревел Вернц, показав в улыбке лошадиные зубы, — отправляйтесь в отделение полиции «Гейдельберг-Центр» и поддайте жару в дело об утопленнике! Отправляйтесь сразу же, не тратьте время на телефонные звонки! — Обер-прокурор явно хотел понравиться своему посетителю.

Этот осел-прокурор, разумеется, не преминет лично эскортировать его в отель. Удивительно — хотя, впрочем, вовсе не удивительно, как легко можно парочкой поддельных бланков заморочить голову обер-прокурору провинциального города. Простофиля даже позвонил по номеру, указанному в шапке бланка, чтобы удостовериться, действительно ли его намерен посетить новозеландский правовед, а не телевизионщик со скрытой камерой. Вероятно, при их разговоре можно было бы проследить из космоса, как сигналы, отправленные из Гейдельберга, достигали телекоммуникационного спутника и, отраженные, направлялись точно в Новую Зеландию. Затем — сервис инновационной частной телефонной компании, обслуживающей путешествующих сограждан, — они тут же мчались назад, в Европу, и попадали в телефонную трубку почти по соседству со звонившим. Обер-прокурор и мнимый правовед болтали о жарком новозеландском климате и оба глядели на дождь. Действительность — это то, что можно легче всего изменить. Это свобода.

— Доктор Дункан? — заискивающим тоном говорит простофиля.

Он отзывается благосклонным кивком головы.

— Ваше издательство — простите, если я слишком навязчив, — в самом деле предусматривает такую щедрую компенсацию расходов…

Он еще раз кивает, на этот раз утвердительно, для этого нужно сначала немного запрокинуть назад голову, он специально тренировался.

— Если следующим летом мы будем иметь удовольствие принять вас и вашу супругу в Новой Зеландии, это никакая не щедрость, а лишь полагающаяся благодарность представителю довольно закрытого ведомства, который облегчил нашу работу.

— Когда-то я уже ездил в Новую Зеландию, — мечтательно произносит простофиля.

Новость не из приятных!

— Великолепная страна! Скажите, где вы родились?

— В самом Окленде.

— И жили там все время?

— Совершенно верно, — отвечает он, прилагая немалые усилия, чтобы в голосе не проскользнула гневная нотка, способная испортить всю игру.

— Но вы наверняка поездили по свету, мы особенно любим…

— Господин Вернц. — Он кладет идиоту ладонь на колено; такая чуть преувеличенная фамильярность всегда заставляет людей замолчать. — Мои родители умерли во время поездки по стране, пожалуйста, поймите…

— Господи, весьма сожалею, я…

Он в ярости, ведь его выбор пал на Новую Зеландию именно из-за ее удаленности, в расчете на то, что Вернц там никогда не был. Когда случаются такие проколы, он всегда приходит в ярость. Он слишком быстро приходит в неистовую ярость, и это серьезная проблема. Ярость захлестывает его целиком, и тогда все лица превращаются для него в маски, и он стремится их сорвать; ему все мешает, все хочется убрать с дороги мощным ударом ноги. Он должен взять себя в руки, поэтому ему нужно побыть одному. Но в то же время он твердо намерен сдерживать эти потоки, чтобы в один прекрасный день воспользоваться накопленной яростью и направить ее в нужное место. Вот тогда он станет сам собой. Но пока еще рано. Он спрашивает себя, не наитие ли подсказало ему, чтобы он согласился на встречу с этой турчанкой. Возможно, она что-то знает. Возможно, он ее трахнет. Это не надежда, а просто вопрос его волевого усилия.

— Вот мы и пришли. Отель не самый шикарный, но вы ведь сами захотели что-нибудь поменьше…

— Тут замечательно. — Он улыбается, но от этого появляется боль в сведенной судорогой челюсти.

— Вот тут, напротив, Штадтхалле. Ресторан тоже есть, считается кубинским…

Когда только этот дурак перестанет навязываться со своей дружбой…

— Все чудесно, господин Вернц. Теперь позвольте мне немного отдохнуть? Завтра утром я зайду к вам.

— Разумеется, доктор Дункан.

Наконец, идиот ушел. Он стоит у администрации. Дверная ручка выглядит как расфуфыренная медуза, маленькая, глупая медуза в праздничном наряде. Словно ее натерли слизью. Ему хочется разбить ручку. Он должен владеть собой.

— Ах, господи, не разбейте мне ручку, ой-ой-ой.

— Извините, мне показалось, что она тяжело…

— Ничего-ничего. Слушайте, ну и силища у вас…

— Для меня зарезервирован номер, господином Вернцем, или, возможно, от прокуратуры…

— Да, знаю. От прокуратуры, точно…

— Ну, пусть так и останется, я тут официально.

Глупая фраза, но портье ее проглатывает и просто вручает ему ключ. Глупые фразы проглатывают все. Люди пасутся на глупости, как коровы на сочном лугу. Ярость стихает.

Открытие, сделанное Лейдигом, побудило Тойера самому наведаться в студенческую столовую. Студенческие контакты Вилли предполагали, что там можно нарыть что-нибудь полезное. Идиллическое примирение облегчило ему задачу по распределению сил. Хафнеру был поручен собачий телефон; бравый Штерн тут же вызвался ему помогать.

Так что на этот раз его вез Лейдиг. Он вел машину медленней Штерна и сидел так, словно ему подложили кнопку на водительское кресло. Тойер старался не смотреть, как он рулит, — помня со своих автомобильных времен, как это нервирует. Снег оставался лишь на вершине Кёнигштуля, внизу, в городе, было сыро и промозгло. Они спустились по Курфюрстенанлаге и нырнули в Гайсбергский туннель.

Когда они выехали на свет возле Института музыки, Лейдиг показал влево, на гараж:

— Вон там я живу, в соседнем доме, на углу.

Тойер кивнул, он уже знал об этом. Дом Лейдига был покрашен в желтый цвет, а песчаник первого этажа и вокруг окон был ярко-красным.

— Ты краски выбирал?

Лейдиг засмеялся.

— Нет, так решил комитет по охране памятников — якобы изначальная отделка тысяча девятисотого года. В Старом городе он командует всем. Даже цементный раствор предписано делать не современный, а такой, как сто лет назад. Поэтому в некоторых местах штукатурка тут же отваливается. Пять лет назад проводилась санация. Когда я вспоминаю собрания домовладельцев…

— А вот такой обрубок, как этот гараж, их не смущает, — возмутился Тойер. — Да еще и табличку привинтили, что в нем жил Гегель.

Лейдиг кивнул:

— Табличка-то, на самом деле, чей-то прикол. Но ведь это были семидесятые, бургомистр Брандель и его мечты о городе автомобилей. Нет, нам еще повезло.

Точно, повезло. Тойер подумал о своем приятеле и коллеге Фабри, толстяке, рано вышедшем на пенсию. Тот жил теперь в Шварцвальде. В то десятилетие, с его немыслимым вывихом вкуса, в его городе сровняли с землей весь старый центр и настроили там безобразные бетонные коробки. Да, надо позвонить Фабри. И срочно объясниться с Хорнунг.

Лейдиг свернул влево на Грабенгассе. У старшего гаупткомиссара, как у истого гейдельбержца, немного отлегло от сердца, когда он увидел Университетскую площадь. И хотя новые учебные корпуса были на редкость безобразно втиснуты между старыми постройками, но один лишь барочный фасад университета своим великолепием сводил на нет убогую современную архитектуру. Лейдиг самоуверенно припарковался возле фонтана, посреди пешеходной зоны. Не обращая внимания на протесты берберов, которые мерзли со своими собаками у стены Института папирологии, сыщики зашагали к студенческой столовой и кафетерию.

Верх был закрыт по случаю семестровых каникул, так что оставался лишь огромный и низкий цокольный этаж. Тойер прошел мимо пустых стульев и устало присел на один из них.

— Как это мы не сообразили. Ведь сейчас каникулы — университет опустел! Скорей всего, важнейшие наши свидетели сидят где-нибудь во Фленсбурге у бабушки на диване и пьют вонючий яичный ликер. Если у этого загадочного Вилли вообще имеются свидетели.

Его молодой коллега досадливо кивнул, но сказал, что все равно немножко поспрашивает. Внизу, у выхода на Зандгассе, слонялись перед черными досками объявлений несколько студентов, да и персонал столовой был на месте.

— Комнату ищут, мелюзга, — с неожиданной жесткостью сказал Лейдиг.

Тойер удивленно взглянул на него. Вероятно, Лейдиг завидовал студентам потому, что они жили отдельно от своих матерей.

Гаупткомиссар сидел у окна, выходившего во внутренний дворик. Там на столбах из песчаника стоял маленький павильон непонятного назначения. Тойер с трудом припомнил давние уроки по истории родного города. В открытой нижней части башенки когда-то находился колодец, а сама она была частью роскошного сада, миниатюрной копии Hortus Palatinus, сада при дворце. Теперь он выглядел немного глупо, этот павильончик, маленький осколок былого в сердце Alma mater.

Почему Зельтманн не дал им работать? Тойер догадывался, что разгадка тут очень простая: он хотел их опозорить — не отделаться от них, а просто опозорить. Возможно, директор полиции действительно был уверен в банальной причине смерти, но любого другого в управлении он тем не менее заставил бы заниматься делом об утопленнике. Теперь они через один-два дня представят ему результаты, добытые без его ведома, и получат нагоняй, а какие-нибудь шустрые молодые коллеги вскоре найдут преступника, так как к тому времени заработает все: снимок в газете, номер телефона для свидетелей, самые современные методы дознания. «Тойер и его группа целую неделю возились с этим случаем, — скажут все, — да только у них с самого начала не заладилось…»

Какой-то служащий из студенческого профсоюза, мужчина средних лет, подошел к сидевшему за столиком Тойеру и хотел его выставить, поскольку он явно не принадлежал к числу студентов, а в новом семестре наконец-то будет действовать правило, что дотируемые цены на блюда и напитки только для тех, кто… и так далее… Тойер скромно возразил, что он ничего сейчас не ест и не пьет. Тогда служитель, которого на улице можно было бы принять за директора банковского филиала или нейрохирурга, раздраженно добавил, что здесь и не пристанище для бездомных. После того как это маленькое недоразумение разъяснилось, он разочарованно вытер стол. Тойер убрал служебный жетон.

По сути, человечество распадалось на две категории: на сильных, весельчаков, карьеристов с татуировкой — и на добрых или простоватых неудачников, которые начинают со старшего преподавателя по латыни или истории религии и заканчивают тем, что ночуют на газетах под Старым мостом. Третьего не дано, следовательно, такие, как он, Тойер, когда-нибудь исчезнут окончательно.

Тут вернулся Лейдиг, за собой он тащил маленькую, круглую как шар сотрудницу столовой, кассиршу. Настроение женщины было не лучше ситуации в Албании.

— Значит, теперя мне все заново говорить? — спросила она, насупившись.

Тойер приветливо кивнул.

— Ну да, он ходит сюда часто. Ну, раньше ходил, до недавнего. Щас чтой-то его не видать.

Лейдиг добавил: Вилли, по показаниям женщины, встречался тут с учащимися и уходил вместе с ними.

— Например, в «Калипсо».

— Не-е, я про «Калипсо» ничё не говорила! — запротестовала толстуха.

— Да-да, — поспешно успокоил ее Тойер. Если уж закоренелый житель Гейдельберга что-либо утверждал, — а эта похожая на мопса кассирша, судя по всему, была именно из такой породы, — то он уже не позволял ничего искажать; скандал тут был возможен даже из-за пустяка. — Было бы любезно с вашей стороны, если бы вы немного прошлись с нами по университету. Может, вы узнаете кого-либо из тех, кто общался с тем господином.

— Что я буду за энто иметь? — дерзко спросила свидетельница. — С вами токо на неприятности нарываешься, боле ничё.

— Федеральный крест за заслуги я не обещаю, любезная, — огрызнулся Тойер, сверкнув глазами. Ведь он тоже был коренным гейдельбержцем, хотя и не всегда демонстрировал это.

Ильдирим не торопилась выполнять приказ начальства и идти в «Гейдельберг-Центр». Ей временно предоставили кабинет на территории семейного суда. Лишь когда кто-либо из коллег уйдет на пенсию, в ее отделе снова освободится место. Это ее весьма устраивало, поскольку тут она сидела в довольно просторном помещении, предназначавшемся для инвентаря, не на глазах у начальства, а к несчастному виду понурых супружеских пар, ожидавших в коридоре развода, она уже привыкла.

Она просмотрела пару папок; там были дела, которые не дойдут до обвинения. Во всяком случае, она, как прокурор, не видела общественного интереса в том, что некий человек, живший по соседству с кафе-мороженым, страдал в последний год от нашествия ос. Это была не ее тема, несмотря на то, что жалобщик утверждал, будто итальянец, владелец кафе, дрессирует этих насекомых.

В полдень Ильдирим, — убедившись на всякий случай, что Вернца там нет, — зашла в полупустую столовую и выпила чаю. Она сидела одна. Большинство коллег еще плохо ее знали, а она уже научилась не поощрять знакомство. Она снова подумала о странной договоренности на завтрашний вечер и попробовала убедить себя, что, пожалуй, ей будет даже интересно. Во всяком случае, она предъявит Вернцу счет, если этот лощеный евразиец не возьмет на себя расходы.

Так она коротала свой рабочий день, пока не прошло достаточно времени, чтобы из полиции направиться прямиком домой. Там она напечет оладий для себя и Бабетты. Девчушка наверняка уже поднималась к ней. Едва ли ее напугали слова Ильдирим.

Когда она вышла из здания прокуратуры на улицу, как раз выглянуло солнце. Ильдирим собрала всю свою волю и переборола искушение пройтись по Старому городу. Если солнечная погода держится хотя бы полчаса, на Театральной площади выставляют столики, и там можно сидеть, согреваясь телом и душой. Но сейчас она не могла себе это позволить. К тому же и небо снова затянуло облаками. Решительным шагом она двинулась на Рёмерштрассе. Нет, сейчас она зайдет прямо к тем странным ищейкам и хотя бы избавит себя от встречи с противным Зельтманном. Так подействовало на нее солнце.

— Да, мы уже давали материал об этом. Сейчас я быстро загляну в компьютер, когда это было. Вообще-то не так давно.

Он вежливо улыбается и вытаскивает из своего узкого портфеля аккуратно сложенный электронный экземпляр газеты «Рейн-Неккар-Цайтунг».

— Этот материал я уже скачал из Интернета. В сущности, я хотел узнать, располагаете ли вы новыми материалами об этом случае, например снимками крупного плана. Возможно, вы в курсе нынешнего состояния следствия по этому делу.

— Да, но… — Редакторша неуверенно смотрит на него. — Информацию такого рода мы не даем просто так, по первому запросу… Я должна прежде позвонить и согласовать. Простите, назовите еще раз свою фамилию.

— Макферсон, Эдинбургский университет. Вероятно, я мог бы поговорить непосредственно с молодым человеком? К сожалению, я не нашел его адреса в телефонной книге.

Остатки ярости мерцают, словно желтые неоновые искры, заслоняют зрение, но помешать ему не в состоянии.

— Где вы остановились, господин Макферсон? Коллеги, который занимается этим делом, сейчас нет в редакции, но я попрошу его позвонить вам.

— О, к сожалению, я еще не выбрал отель. Лучше я сам перезвоню.

Когда Ильдирим зашла в кабинет четверки (на их дверь кто-то из коллег прилепил ксерокс с мордой бультерьера), ее взору представилась своеобразная картина. Один из молодых парней, которого она мысленно окрестила в пятницу «Румяным», сидел на телефоне и что-то записывал. Тот, что с тюленьими усами, сидел на батарее отопления, курил и глядел на нее так, словно она Артемида Эфесская, мать-кормилица со множеством сосцов. Оба были одеты практически одинаково: в джинсу — от пляшущего кадыка до теннисных носков, выглядывавших из дешевых ботинок.

Затем там был корпулентный шеф с колючим ежиком на голове и плохо выбритым лицом, который что-то втолковывал бледной девице в очках. Та лила крупные слезы на безрукавку с узорами в восточном фольклоре, взрослая Бабетта без ее толстых щечек. Перед этой жалкой фигурой маячил пай-мальчик в аккуратном костюме с иголочки, словно собирался предложить ей руку и сердце.

— О, разные ведомства идут на сближение! Что ж, заходите, — в отчаянии воскликнул Тойер. — Нам все равно терять нечего.

— Так, значит, сосед обругал вашего пса засранцем, — терпеливо повторил Штерн у телефона. — Ваш пес что-то наделал? Нет, я имею в виду не только «а-а», я имею в виду что-либо…

Тойер беспомощно топтался вокруг рыдающей девушки.

— Никто ни в чем вас не обвиняет, пожалуйста, не ревите… Мы просто хотим знать, о чем вы говорили с господином, которого все называли Вилли. Если бы вы рассказали нам об этом еще в столовой, мы бы вообще не пригласили вас сюда! Мы же просили вас! Кассирша вас узнала, нам известно, что еще многие студенты и студентки как-то с ним контактировали. Но большинство, вероятно, разъехались на каникулы. Сейчас мы просто хотим знать… да, пока что мы просто хотим знать, кто вы! — С трудом сохраняя терпение, он уставился на крышку стола и вытянул перед собой руки, словно доил крупную корову.

— Скажите же нам ваше имя и адрес… иначе придется вас обыскать, — почти шепотом сказал Лейдиг, которому как будто нравилось это беспомощное существо, вероятно, по контрасту: он ощущал себя почти крутым.

Девушка зарыдала еще сильней и упрямо потрясла головой:

— Мне не нужно было приходить. Все на каникулах. А я только хотела кое-что узнать…

Тойер убрал со стула свой небрежно брошенный кожаный пиджак и с лукавой улыбкой предложил Ильдирим присесть.

— Вы немного побудете у нас?

— Знаете, если ваш сосед еще когда-нибудь скажет что-либо подобное, — опять раздался вежливый голос Штерна, — то я… Да, разумеется, хорошо, что вы позвонили… Да, так я прошу вас. Ваш пес все-таки тоже испачкал ему площадку перед домом…

Тойер решительным шагом подошел к Штерну, вырвал у него трубку, несколько раз пролаял в нее и напоследок прорычал:

— Впредь держите своего засранца при себе и не отпускайте, черт побери.

В такие минуты, легким движением пальца нажимая кнопку телефонного аппарата, он с тоской вспоминал, как приятно было яростно швырнуть трубку на рычаг телефона в эпоху, когда после прогноза погоды сразу раздавался писк, обрывавший радиопередачу, и никто не мог выехать из ГДР.

— Вы что, приехали из бывшей ГДР? — машинально спросил он у студентки.

Новый телефонный звонок. Тойер схватил трубку и пролаял в нее. Потом выдернул провод из розетки. Стало тихо.

Плачущая девушка показала на Ильдирим.

— Кто это? — спросила она с дрожью в голосе.

— Прокурор Хилибили, — ответил Тойер самым низким басом, на какой был способен. — Все очень серьезно.

— Я прикажу вас обыскать, — тут же солгала Ильдирим, — моим самым суровым сотрудницам. Они настоящие живодерки. И вам придется раздеться. Совсем догола. Они заглянут вам в попу.

Печальная фройлейн вздрогнула и внезапно проговорила с достоинством святой Иоанны:

— Я расскажу сейчас обо всем.

Тойер взглянул на Ильдирим и еле заметно кивнул. Хафнер выставил большой палец. Двое остальных тихо зауважали прокуроршу, во всяком случае, теперь она стала для них своей.

Было не так поздно, как в криминальных телесериалах, но все-таки достаточно утомительно для одного дня, да и принтер у Лейдига перестал подавать бумагу.

Между тем студентка факультета евангелической теологии Доротея Бухвальд успела прийти в себя и теперь задумчиво дотронулась языком до кончика мясистого носа на плоском лице. Ильдирим отвернулась, ей было неприятно на это смотреть. Ей показалось, что ее дерзкий маневр заработал одобрительные взгляды, но она сомневалась, следовало ли представителю прокуратуры на такой ранней стадии работы так грубо давить на свидетеля. Однако ей повезло, девица явно не собиралась никуда жаловаться.

Тойер грузно повернулся к ней:

— Что вы теперь скажете, фрау Хилибили?

— Не знаю, господин Террор, — сладким голосом парировала она.

— Вас зовут по-другому, я не смог запомнить, — печально признался комиссар и тихонько что-то запел, без слов, просто «Бу-бу-бу…»

Она невольно усмехнулась:

— Моя фамилия Ильдирим, через «и». А имя Бахар, как базар, только в середине «х».

— Хафнер, умоляю, убери руку из поддона для бумаги, еще не хватало, чтобы протокол отпечатался на твоей лапе… — Обычно вежливый Лейдиг говорил сейчас крайне нервно.

Приструненный Хафнер словно случайно прогулялся по кабинету. Его глаза горели, возможно, он уже мечтал о том, как проведет нынешний вечер, а может, ему затуманила разум немецкая османка?

Тойер улыбнулся прокурору:

— Догадываюсь, что вам часто приходится произносить свою фамилию по буквам?

Она кивнула и закатила глаза.

— Сейчас я попробую выговорить: Бахар Ильдирим.

— Совсем неплохо, господин Тойер. — Оба засмеялись.

Хафнер элегантно, как ему казалось, приземлился на стол шефа.

— Вообще-то что это означает? Я имею в виду, ваше имя по-немецки? Оно что-то значит? — громко спросил он.

— Да, — ответила Ильдирим, опять чуть холодней. — Бахар значит весна. А Ильдирим — молния.

Хафнер засмеялся, довольный:

— Значит, вы Весенняя Молния.

— Да, — согласилась прокурор с явной досадой. — А вы?

— Томас Хафнер. — Сыщик все еще посмеивался, довольный собой. — Самое обычное имя.

Теперь все замолчали. Лейдиг сделал знак Штерну, чтобы тот помог разобраться с принтером. Штерн кивнул, подошел к аппарату и слегка ударил по нему пару раз.

— Я играю в регби. В нашей команде, — неуверенно продолжил Хафнер, — играет один турок, так его зовут Юнус, что значит дельфин.

— Да. — Голос Ильдирим все больше напоминал скрип застрявшего ящика письменного стола. — Я знаю, что означает Юнус.

— Это же надо — чтобы человека звали Дельфин!

Молчание становилось напряженней. Хафнер слез со стола.

— Ура! Заработал! — радостно воскликнул Штерн, когда, наконец, первый листок исчез в брюхе воющего принтера.

— Итак, — обернулся Тойер к студентке, которая теперь сидела выпрямившись, с героическим видом; актриса любительского театра, играющая Софи Шолль [5], не могла бы выглядеть трагичней. — Сейчас вам будет зачитан протокол, и, если мы верно изложили все, что вы нам рассказали, вы подпишете его. Затем можете отправляться домой. — И с надеждой добавил: — И мы тоже.

Студентка храбро кивнула; среди усталых и поникших людей она выделялась, словно бамбуковый росток на куче компоста. Ильдирим сидела на стуле Хафнера, положив ноги на его письменный стол; обувь она сняла. Сквозь черные колготки слабо мерцали накрашенные ногти. Хафнера это явно приводило во все более мучительное возбуждение. Он сидел на полу в углу комнаты, будто упрямый кобольд. Лейдиг повис, словно тряпка, на своем столе. Живот Тойера напечатал, хотя сам гаупткомиссар не замечал этого, 4000 абзацев на пустом экране. Только Штерн радостно стоял, держа в руке добытую в мучениях стопку бумаги, но и он прислонился к стене.

— «Имя: Доротея Бухвальд. Родилась двенадцатого февраля тысяча девятьсот семьдесят пятого года в Мосбахе. Место жительства: студенческое общежитие у Хоймаркт, номер дома не помнит, так как почти никогда не получает почту».

Бухвальд важно кивнула, словно гордилась своей отчужденностью.

— «Я знаю неизвестного умершего тоже только под именем Вилли. Одного моего знакомого, у которого были большие проблемы с учебой, через его знакомую, которую я не знаю, свели с ним. Когда я провалилась по истории церкви, он рассказал мне, что есть человек, который за определенную сумму пишет рефераты для семинарских занятий. Вообще-то я никогда бы этого не сделала…»

… - …Но потом она это все же сделала, — устало произнес Тойер. — Пропусти это место.

— Потому что заболела мама! — пронзительно выкрикнула Бухвальд.

— Естественно, — согласился сыщик, — только поэтому.

Штерн снова выглядел озадаченным.

— Сколько я должен пропустить?

Лейдиг встал и с улыбкой забрал у него листки.

— Я считаю, что нам еще нужно поработать над стилистикой… Подождите-ка… вот: «Итак, я встретилась с Вилли в кафетерии студенческой столовой на Университетской площади. Мне бросилось в глаза, что он очень щуплый и говорил очень тихим голосом. Точной даты я уже не помню, это было в конце летнего семестра. После того как мы договорились предварительно, Вилли перенес разговор в кафе на Театральной площади, так как там стояли на улице маленькие столики, где нас никто не мог подслушать».

— Ну вот! — воскликнул Хафнер. — В «Калипсо», то есть там, где он бывал зимой, — добавил он без всякой необходимости, — тоже стоят маленькие столики. И там всегда играет музыка, так что чужой ничего не подслушает.

— Думаю, все и так это поняли, — буркнул Тойер. — Читай дальше, Лейдиг.

— «После того как при следующей встрече я отдала ему пятьсот марок задатка, он написал для меня научный реферат. Он получил оценку «очень хорошо». Тогда я отдала ему еще 500 марок. Я знаю, что поступила не по-христиански…»

— Хватит, — вмешалась Ильдирим и села на краешек своего стула, который до этого принадлежал Хафнеру.

— Да, нам известно еще многое, — заметил Тойер, которого захлестнуло сознание того, что они вообще ничего не знают. — Скажите фамилию вашего друга, фрау Бухвальд, и можете идти. Того самого, через которого вы познакомились с Вилли, если у вас есть и другие друзья.

Мученическая поза поникшей обманщицы сменилась детским испугом.

— Вы сообщите об этом моему профессору?

— Я не знаю вашего профессора, — проворчал Тойер. — Но если дело дойдет до процесса… — неожиданно ему захотелось проучить эту лгунью, и он воскликнул: — …тогда я ничего не могу гарантировать, абсолютно ничего!

Все посмотрели на него с болезненным участием, но студентка испугалась не на шутку.

— Я понимаю, — пискнула она. — Вы совершенно правы. Но имени моего знакомого я вам не скажу. Я дала ему слово.

— Тогда посидите тут еще немного! Мы все посидим еще немного! — грозно прорычал Тойер.

Все молчали. Бухвальд глядела в пол. Ильдирим взглядом спрашивала Хафнера, не даст ли он ей сигарету. Он счел это заигрыванием и подмигнул.

— С другой стороны, он нехорошо со мной поступил.

— Ну, вот видите! — Тойер по-отечески улыбнулся.

— Он… — тут нелепое существо снова зарыдало, — он на масленицу схватил мою киску.

— Вы держите кошку? — уточнил Тойер.

Бухвальд потрясла головой и быстро ткнула себе между ног.

— Господи, — простонал Штерн. — Она признается в таких вещах, но не хочет сообщить, как его зовут.

— Я уже собиралась сказать, — взвизгнула свидетельница, — но теперь не скажу.

Ильдирим встала.

— Тогда я выписываю ордер на задержание. — Она была готова заговорщицки приложить палец к губам, чтобы никто из усталых мужиков не ляпнул лишнего по поводу изобретенной ею процедуры.

— Вольфрам Ратцер, — со стоном проговорила девушка. — Бусемергассе, второй дом направо от Лауэрштрассе. Номер дома не знаю, номер телефона тоже. Я не умею запоминать цифры. Поэтому и провалилась по истории церкви.

— Как теперь себя чувствует ваша мама? — заботливо поинтересовался Лейдиг.

— Хорошо, — провыла студентка. — Очень хорошо, она снова почти все делает по дому.

— Все делать не может никто, — дружеским тоном возразил Тойер. — Это невозможно.

— Ладно, я пойду, — сказала Ильдирим.

— Пожалуй, есть еще одна вещь, которая могла бы вам помочь, — проскулила Бухвальд в новом приступе храбрости. — Я видела Вилли еще раз, через пару недель после нашей… нашей сделки. В антикварной лавке на Флорингассе. Он сдал там гравюру с видом Гейдельберга и получил за это деньги.

— Если вы еще видели, как он покупает молоко, мы тоже будем вам признательны. — Тойер пошел к двери, но зацепился ногой за складку плохо постеленного ковролина и еле удержал равновесие. Со стороны это выглядело очень комично, но никто не засмеялся.

— Вообще-то в лавке был перерыв на обед, — продолжала Бухвальд. На ее щеках пылали красные пятна, а тон стал важный. — Я этого не заметила и вошла, а хозяин забыл запереть дверь. Оба не обрадовались, увидев меня.

— Ясно, — с тоской промямлил Хафнер, но замолк под испепеляющим взглядом Ильдирим, способным заварить выхлопную трубу.

Внезапно Тойер увидел над дверью дугообразные молнии. Мигрень, этого еще не хватало.

— Итак, мы возьмем на заметку, что он еще и подделывал произведения искусства. Замечательно. Завтра я над этим подумаю. В вашем удостоверении личности написан только домашний адрес в Мосбахе…

— Мое первое жилье…

— Но мы вас найдем, — заверил девушку ослепший сыщик, — при необходимости. Доброй ночи. Передайте привет вашей маме.

— Хорошо, — просияла Бухвальд, словно услышала похвалу.

Когда свидетельница, наконец, ушла, Тойер приказал Хафнеру отыскать и привести утром господина Ратцера. Потом быстро попрощался. Ильдирим решила заглянуть к ним на следующий день, если у нее на службе не будет никаких срочных дел. В атмосфере общей усталости никто и не поинтересовался, зачем она вообще пришла.

Лишь сидя за рулем, Штерн подумал об этом.

— Наверно, обер-прокурору не нравится пассивность Зельтманна в этом деле. Это может быть нам на руку.

Тойер все больше погружался в свою боль и невнятно пробормотал: ты, Штерн, хороший парень.

— Только иногда слишком уж тихий, — вырвалось у него.

— Неправда, — заволновался Штерн, — вообще-то я говорю много, только никто этого не замечает. Вот и в футбольном клубе…

— Вы играете в футбол? — вежливо поинтересовался Тойер, но тут его захлестнула очередная волна боли и заслонила от него всю жизнь.

— Да, я играю неплохо, но если забиваю гол, об этом как-то забывают упомянуть…

Тойер не слышал его. В этот вечер он так и не сможет позвонить своей подружке, но завтра, завтра непременно позвонит.

Ильдирим сидела дома, слушала старые записи «Queen» и набивала рот третьей порцией бедного «Риттера». Дважды подходила к двери, так как ей чудился за дверью топот ног Бабетты. Но, конечно, там никого не было.

Она взглянула на часы: уже почти одиннадцать. Если этот самый Ратцер сообщит утром что-нибудь важное, то тупой директор должен все-таки оставить ведение этого дела у той странной четверки сыщиков. Ей они чем-то нравились, но чем, лень было сейчас думать.

Она подошла к шкафчику и налила себе хереса. Не успела поднести бокал к губам, как в дверь позвонили. Сердце сжалось. Прямо в носках она бросилась к двери, но это была не Бабетта.

Боль была адская. Тойер лежал на кровати, словно выброшенный на сушу кит, и прижимал руки к готовой взорваться голове. Мигрень посещала его не очень часто, но, с другой стороны, ее приступы не подчинялись никакой логике. Они могли настичь его где угодно, взорвать, растоптать, уничтожить.

Он старался ни о чем не думать. Знал, что сейчас это бесполезно, мысли застынут на полпути — замерзшие золотые рыбки в ледяном пруду. Яркий свет в его голове не давал заснуть. Где-то бесконечно далеко, в борьбе нейронов возникала серебряная нить, устремлялась вперед, пронзала мозг и, извиваясь, ползла по нёбу. Он осторожно повернулся на левый бок, и его стошнило в красное ведро, которое во время приступов он тащил к постели, как мальчуган свои пластиковые игрушки из песочницы.

Со стоном он опять откинулся на спину, кровать покачивалась, колыхание матраса он ощущал с гротескным преувеличением. Он был оплавленным метеоритом во Вселенной, физические свойства которой были только что изменены расшалившимся божеством. Метеором, пыльным, старым и материальным, про который просто забыли.

Свет в голове начал слабеть. Обрадованный, благодарный, Тойер теперь его скорее угадывал, чем видел. Серебряные блики перед глазами, только что сводившие на нет мир и время, посерели. Уже не нить пробивалась к нёбу из потаенных глубин его сущности. Это был толстый металлический трос, который сдавливал его и отпускал, сдавливал и отпускал. Во время секундной паузы, достаточной, чтобы произнести фразу, Тойер сказал вслух:

— Мне придется ведро просто повесить на шею, но как это будет выглядеть?

К утру боль вдруг спала с него, как большое полотенце с мокрой красотки после купания. Он ощутил свежесть и ясность, но одновременно чувствовал себя опозоренным и пристыженным. Эти приступы не оставляли места для возвышенных чувств. Пара коротких замыканий в мозгу, и венец творения превращается в бессмысленную развалину.

Тойер встал, вымыл ведро, принял душ; зубы чистил до тех пор, пока не начал сплевывать кровь, словно сибирский заключенный в одиночке. Его маленькие протесты против грязи и беззащитности во время приступов давно уже превратились в ритуал. Он думал о своей умершей жене. Вспоминал платье в цветочек и солнечный летний день. Но мысли по-прежнему были вялыми. Он думал и вздыхал.

Потом позвонил Хорнунг.

После седьмого гудка она взяла трубку:

— Половина пятого.

На миг Тойеру показалось, что он позвонил в службу точного времени, и автомат ожил. Что теперь на него прыгнет тостер, либо ножницы для разделки птицы сделают с ним что-то ужасное.

— Извини, — пробормотал он. — Я не посмотрел на часы.

— Тойер? — Хорнунг пыталась прочистить горло, голос ее был сиплым со сна. — Ты что, под мухой?

— Это было бы прекрасно, — устало возразил Тойер. — У меня была мигрень.

— Бедняга.

— Я, — проговорил Тойер, последняя судорога в мозгу превратила это «я» в бессмыслицу, — я считаю ужасным то, что между нами происходит, я не понимаю этого. Мы с тобой не ссоримся, но все как-то обрывается само собой. — В первый раз за много месяцев он испытал тоску по своей подружке, ему захотелось вцепиться в нее и не отпускать.

— Да, — бесстрастно согласилась Хорнунг, — это верно, но ведь ты никогда не звонишь. Поэтому мне часто кажется, что я совсем одна и у меня никого больше нет.

Тойер лишь теперь снова почувствовал себя единым целым. Он всегда замечал задним числом, что во время приступа утрачивал связь с разными частями тела — нарушалась картина собственной целостности.

— Вот теперь я звоню. И хочу тебя видеть.

— И я должна немедля совершить прыжок через пространство?

— Ах, что ты говоришь. — Тойер уставился на голубую виниловую скатерть на кухонном столе, которая вдруг показалась ужасно нелепой. — Ты мне нужна. — Он почти кричал, отчаянно надеясь, что это правда.

— Хотелось бы верить, — услышал он в ответ ее тяжкий вздох. — Вот только чего ради я нужна такому сильному мужчине?

— Ради того, чтобы стало легко, — ответил он. — И из-за твоей светлой головы. Ведь ты такая умница.

Хорнунг засмеялась.

— Как же я могу тебе помочь моим разумом? Или у тебя внезапно проснулся интерес к дидактике? Я учу всяких там абитуриентов второго сорта, как надо преподавать немецкий язык в реальном училище. Работа не для высоколобых. Я торчу тут, в квартире, и смотрю, как сходит с ногтей лак. А когда пару дней назад шел снег, я смотрела в окно и видела напротив ту старушку, про которую я как-то тебе рассказывала. — (Тойер этого уже не помнил.) — Мне было жаль ее — она часто стоит у окна и одиноко глядит на улицу. Но потом я сообразила, что обратная картина точно такая же. Что я точно такая же бабушка в окне, без внуков. Мне скоро уже пятьдесят, что, я должна на этом успокоиться?

— Нет, конечно, — мрачно сказал Тойер и солгал: — Возможно, мне потребуется твой совет, именно как совет человека, причастного к науке и искусству.

Он тут же почувствовал, что все в целом движется ужасно нескладно, и не мог сказать, почему. Вероятно, дело было просто в одиночестве, испитом до дна, в том, что прошла молодость, что если в жизни нет любви, то ее нужно придумать. От тоски перехватило горло.

— Я изучала историю искусства, а не само искусство, да и то как факультатив, — ответила Хорнунг чуть веселей. — Я живу не оригиналами, а вторичными вещами. Так ты говоришь, что я тебе нужна для какого-то дела?

— Да! — ответил Тойер, радуясь, что наконец-то может сказать нечто определенное, хотя знал, что это неправда.

Тогда она положила трубку.

Он стоял голый. Огни Брюккенштрассе отражались в стеклах домов на другой стороне улицы, а оттуда бледные остатки света падали на него. В зеркале, висевшем на стене прихожей, он видел контуры своего крупного тела; все время он разговаривал по телефону стоя. Почему? Его подружка возьмет его в постель или нет? Вот он стоит, Тойер. На лице щетина, потому что он не любил бриться. Все думали, он нарочно отращивает модную трехдневную щетину, а он просто ленился бриться. Отяжелел он, его не считали толстым, скорей могучим, но вообще-то он просто отяжелел, и все.

Он лег в постель, поставил будильник на восемь и укрылся до ушей одеялом. Утром он скажется больным. И вот уже ему снились механические существа, дарившие ему неслыханную нежность.

— Номера домов ваша подружка не помнит, а вот турецкую фамилию запечатлела в памяти. Браво.

Ильдирим сидела, поджав ноги, на софе, а ее собеседник устроился на мутаке, подушке для сидения. На улице его можно было принять за немолодого провинциала из Оденвальда. Но он представился, когда быстро и грубо втолкнул ее в квартиру. Вольфрам Ратцер, студент факультета евангелической теологии в уважаемом университете «Руперта-Карола».

С кем она сейчас имела дело? Доротея Бухвальд, вероятно, помчалась прямиком к нему. Ильдирим рассердилась на себя за то, что имела неосторожность отчетливо произнести свое имя при этой дурехе. И вот теперь он нагрянул к ней, и это уже вызывает подозрение. Что ему нужно? Ильдирим с испугом подумала: а вдруг Ратцер сумасшедший, способный на что угодно. Ей вспомнились слова студентки про ее «киску». Невольно она сжала покрепче колени.

— Верно, малышка Доротея не ладит с цифрами. Но у нее есть совесть. Нечистая совесть — большой помощник духа, — усмехнулся Ратцер и помассировал правую ногу под краем своих кожаных штанов до колена.

— Я надеюсь, что у вас она тоже имеется, — проговорила Ильдирим как можно спокойней. — Тогда я постараюсь забыть о вашем вторжении ко мне. Если сейчас вы будете себя вести чуть более по-христиански.

— Не думаю, что вы в этом разбираетесь. Я пришел сюда не с миром, но с мечом. — Ратцер потел и промокал лоб баварским носовым платком с ромбами.

— Что вы хотите от меня? Пригласить на шествие в национальных костюмах? — Несмотря на смелые речи, Ильдирим все больше боялась этого бешеного гнома.

— Теперь выслушайте меня. — Лицо Ратцера покраснело. — Час назад эта глупая курица, которая, между прочим, никогда не была моей подружкой, с ревом явилась ко мне и рассказала, что она меня выдала, идиотка. У меня в самом деле нет никакого желания общаться с ищейками. Ну, а фрау прокурора легко отыскать в телефонной книге, так что ей сегодня ночью придется обойтись без сна. Так уж получается, отдохнете потом.

Ильдирим обвела взглядом комнату, но, к сожалению, на ее стенах не было дубинок. Кроме музыкального центра и полки со случайными книгами, а также множеством номеров «Нового юридического еженедельника», там и не было ничего. Комната показалась ей голой.

— На что вы рассчитываете? — спросила она как можно спокойней. — Неужели вы думаете, что расследование будет приостановлено, если вы тут станете изображать из себя безумца? Хотите со мной поквитаться? Хотите меня убить? Вы представляете, как вас быстро найдут? Полиции известно ваше имя, так что достаточно будет одной кожной чешуйки на полу.

— Вы можете не бояться. Я ничего не делаю и не собираюсь делать, я в руках Господа. — Ратцер немного выпрямился и одернул свой ядовито-зеленый пуловер. От торшера на стену упала его огромная тень.

— Вы говорите чепуху. — Ильдирим покачала головой. По улице в сторону Пфаффенгрунда промчался трамвай, взвизгнув колесами на повороте. Шум почему-то ее успокоил.

— К примеру, дверь подъезда оказалась открытой, — продолжал Ратцер. — Это было Божие провидение. Бог видит нас. В эту минуту.

— Поэтому вы творите тут невесть что?

— Вместо того чтобы меня оскорблять, вместо того чтобы присоединиться с полчищам тех, кому нравится меня унижать, — неожиданно заорал непрошеный гость, — вы лучше поинтересуйтесь неким господином Фаунсом! Или мне следует называть его мистером Фаунсом? Да? Так мне его называть?

Несмотря на неприятную ситуацию, в которую она попала, Ильдирим невольно рассмеялась. В загадочном посетителе при всей его ярости было что-то комичное. Со своей бородкой клином, он был похож на яростного тролля, который шлепнулся в болото на задницу и теперь злился — да, точно: Румпелынтильцхен [6]. В ее квартире сидел Румпелыптильцхен.

Ратцер тоже захохотал козлиным смехом.

— Да, да, смейтесь. Наша обезьянья память позволяет нам смеяться! Я сказал: Фаунс, Ф-а-у-н-с. — Тут он замолк и уставился на прокуроршу пустыми глазами, похожими на синие горные озера. — Мы очень сильно удалились от точки Омеги, страшно удалились. Но, возможно, возле Сигмы и Тау уже возникли туманности… Теперь я могу просто и ясно заявить: я не имею ничего общего с этим Вилли в том, что могло бы заинтересовать силовые структуры. Но у меня есть кое-какое подозрение. Я могу о нем рассказать, и тогда все остальные мелочи прояснятся сами собой, но прежде о главном. Да, согласен, в моей учебе присутствовал небольшой обман, но все уже позади, давно позади. Итак, фрау прокурорша, что там с Вилли? Только давайте начистоту, иначе я вас обращу в христианскую веру!

Ильдирим задумалась. Кажется, он ничего не знал. Пожалуй, правда его охладит, несмотря на все его фортели.

— Он мертв. Его утопили.

— И я назначен на роль убийцы. — Впервые Ратцер говорил искренне. В его голосе зазвучал ужас.

— Этого еще никто не сказал. — Ильдирим пыталась говорить как можно спокойней. — Вы оказались лишь возможностью добраться до этого загадочного Вилли. Может, вы сообщите нам, где он жил. Сейчас речь идет только об этом. Ну, а если у вас имеются какие-то подозрения — тем лучше.

Ратцер сердито потряс головой. По-видимому, он придерживался противоположного мнения. Потом его физиономия просветлела — вероятно, у него созрел новый план.

— Что я сказал, то сказал, и достаточно. Еще раз повторяю: возле Сигмы и Тау, кажется, присутствуют туманности, которые помогут безбожникам обрести веру. А всякие там мелочи меня не интересуют. Господь печется о нашем величии, поверьте мне.

Ильдирим понадобилось какое-то время, чтобы осознать, что под безбожниками он имеет в виду и ее. Но, не успев возразить, она услышала на лестнице топот и сумасшедший крик — это был голос фрау Шёнтелер. Ратцер тоже прислушался и неожиданно испугался.

— Не бойтесь, она вам ничего не сделает, — кислым тоном заметила прокурор. — Она воюет только с детьми и неверующими, а не с лесными гномами.

Сказала, и сама испугалась собственной дерзости, однако Ратцер, вероятно, этого не заметил. Чуть привстав, он прислушивался к шуму за дверью, в самом деле похожий в своем комичном наряде на гномика из сувенирного киоска. Потом послышались торопливые шаги по ступенькам. Тут же в дверь забарабанили детские кулачки.

— Бабетта, позвони в полицию! — во все горло закричала Ильдирим. — В мою квартиру ворвался сумасшедший!

У нее теплилась слабая надежда, что малышка быстро сообразит, как нужно действовать. Ратцер был в ярости.

— Сумасшедший. Так-так… По-моему, сумасшедшие — это люди, которые сделали свой выбор между Иисусом и Вараввой. Так вы слышали, что я вам сообщил? Фаунс! Фаунс!

Он злобно вперил в нее взгляд. Мучительное мгновение тянулось целую вечность. Затем он вскочил и выбежал за дверь.

Ильдирим осталась на месте. Ее тело сотрясала крупная дрожь. К ней приблизились тихие шаги. Маленькая рука обвила ее шею. Где-то внизу бушевала соседка, орала какие-то глупости.

— Что я должна сделать? Кто был в твоей квартире? Я ничего не поняла. Тот дядька чуть не сбил меня с ног.

Последующие дни распались на хаотические отрезки, которые, казалось, можно было измерить лишь с помощью стробоскопа. Начать с того, что фрау Шёнтелер запихнули в специализированную клинику — лечить от алкоголизма. Вопившую от ужаса Бабетту с трудом оторвали от Ильдирим и отправили в детский приют в Мангейм. Ильдирим тоже рыдала, но тем не менее попыталась записать странные откровения своего ночного посетителя, чтобы потом в них разобраться.

Далее застопорились дела у группы Тойера. Гаупткомиссар, медленно приходивший в себя после яростного припадка мигрени, сначала вообще ничего не понял, да и потом тоже. Зато Зельтманн неожиданно проявил оперативность, и Ратцер был объявлен в розыск. Но нет, пресса ничего не должна была знать.

В эти смутные дни рыжая голова Вернца маячила словно большое, злое солнце над уничтоженной планетой, так как Ильдирим совершенно забыла про встречу, назначенную с его любимым доктором Дунканом.

В районе Хандшусгейма в парке была застрелена очередная собака, и никаких следов злодея, никаких следов Ратцера, ничего нового о Вилли. Погода: без перемен, слишком холодная для весеннего сезона.

— Витамины, господин Тойер. Нужно пользоваться всеми преимуществами, какие нам дает современная профилактическая медицина общего профиля. Я имею в виду, что, как бы это выразиться, вы выглядите, ну, бледновато, невзирая на ваш… да… импозантный вид…

Гаупткомиссар устало кивнул. Он должен заставить себя думать только о том, ради чего попросил о встрече. Они сидели вдвоем в кабинете Зельтманна, в шикарных креслах, располагающих к разговору по душам. На низком столике стояла чаша с отшлифованными камешками, которые можно было перебирать толстыми пальцами, если в голову больше ничего путного не приходила Человеческое тщеславие и суета показались сейчас Тойеру такими бессмысленными и никчемными, что его так и тянуло в сон.

— Я согласен с вами, — продолжал Зельтманн. — Утопленник, по-видимому, явился жертвой преступления. Это мы, установили с большой долей вероятности в отношении маленького человечка — простите такую смелую антитезу, — то есть наличие насильственных действий в отношении пострадавшего, а вы, дорогой мой, по халатности едва не положили это дело на полку. Фраза получилась длинная, но смысл ее ясен, не так ли?

— Установили это мои люди и я сам, — запротестовал сыщик, — причем я считаю, что мы так ничего и не установили.

Зельтманн с ехидной улыбкой посмотрел на него:

— Вы что-то установили, чего вы не установили. Вы сказали именно так. Вот почему я вам советую, дорогой мой Тойер, почаще принимать витамины! Не станем забывать и о том, что вы действовали и вели расследование вопреки моему приказу, в то время как бедные собаки и дальше гибнут от руки злодея мучительной смертью. Но все же вы — согласен, не без некоторого успеха, как говорится, — пошли наперекор. Ладно, забудем об этом, сотрем из памяти.

— Иногда мы не должны забывать то, что должны забыть, — сухо возразил Тойер. — У меня часто возникают сомнения в том, что наш язык вообще годится для того, чтобы на нем разговаривать.

— Послушайте, дружище! — Зельтманн грубо схватил его за колено, верней, чуть выше колена, за бедро, и это придало его жесту оттенок грубой эротики. — И это я слышу от уроженца Гейдельберга! Города, побуждавшего поэтов одолевать высочайшие планки!

Тойер представил себе поэта, прыгающего с шестом через Старый мост.

— Жил-был карлик Перкео на Театральной площади, — не преминул процитировать директор, — ростом был он маленький, зато пил как лошадь… Язык, язык, — бубнил он дальше, — вероятно, это то, что отличает нас от животных. Да, кстати, — к нам поступила жалоба. Это случайно не вы на прошлой неделе лаяли в телефон?

Тойер едва не подавился собственным языком.

— Кроме того, нам сообщили… — сейчас Зельтманн напоминал крадущегося хищника, который готовится к прыжку, — что некий усатый мужчина, предъявивший служебный жетон сотрудника полиции, выпил во время опроса большую кружку пильзенского. Не ваш ли Хафнер? Как говорится, служба службой, а шнапс шнапсом, хотя лично я, позвольте на минутку отвлечься от дел, предпочитаю роскошные вина с Бергштрассе, но и те умеренно. Итак, служба есть служба, и наш гражданин это прекрасно знает. Как и то, что полицейские не лают. Гражданин теряет доверие к своей власти.

— Все это, — Тойер тщательно подыскивал слова, — побочные факторы в работе следователя.

— И лаять? — почти печально напомнил Зельтманн. — И лаять?

Тойер гордо вскинул голову:

— Совершенно верно, если потребуется, то и лаять.

Директор полиции презрительно взглянул на него:

— Я знаю, вы считаете себя оригиналом. Я знаю также, что вы иногда помогали деньгами отпущенным заключенным и считаете такие вещи правильными. И что вы как-то подложили папку с делом под ножку письменного стола, чтобы тот не качался, и забыли про нее. Такому неординарному человеку, как вы, это можно, конечно, простить. Мы едва не упустили убийцу.

— Моя жена погибла от несчастного случая, — тихо проговорил Тойер и представил себе, как он сейчас влепит Зельтманну пару горячих оплеух. — Кроме того, я в конце концов снова нашел папку.

— Папку Мецнера. Вы шли по совершенно ложному следу и обвинили школьного учителя.

— Я уже это исправил, — повысил голос Тойер. — И вообще, что значит «мы»? Ведь тогда вы еще были в Брухзале, занимались велоспортом, вы…

— Я велосипедист, да, занимался велоспортом, — повторил Зельтманн почти мечтательным тоном; когда-то он был членом Гражданской инициативы и голосовал за свободных демократов. — Вы, гротескная фигура, хотите поставить под сомнение мою карьеру. Так вот, я приказываю вам наконец-то заняться собачьим убийцей в Хандшусгейме. — Снова овладев собой, он выглянул в окно и вздохнул. — Ведь это случаи немыслимой жестокости по отношению к животным.

— Я все же предполагаю, что этот Ратцер не станет ключом к преступлению, — мучительно выдавил из себя Тойер без всякой надежды. — Одно дело — ворваться в квартиру одинокой женщины и пугать ее, и совершенно другое — бросить человека в реку. По словам фрау Ильдирим, он был искренне поражен, когда узнал про смерть Вилли. Мы должны больше узнать про Вилли, должны заняться комичными намеками Ратцера…

— Вы ничего не понимаете. Ратцер живет где-то, прячется, он не профессионал. Это означает, что мы его поймаем. Когда он окажется в наших руках, мы рано или поздно узнаем, я в этом не сомневаюсь, что он поссорился с Вилли из-за какой-нибудь его махинации и, воспользовавшись подходящим случаем, столкнул в воду. Ведь именно так совершается большинство убийств, и вы должны это знать.

— Я знаю, — простонал Тойер. — Обычно ревнивый муж бьет свою жену по голове кастрюлей-пароваркой, а затем с рыданиями является к нам. Но такие преступники никогда не бубнят про Омегу, Сигму, Тау и не произносят загадочные английские имена, вот что я знаю! Они не являются к сотруднице прокуратуры, ведущей дело, не ведут себя там как бандиты-четники, а потом не убегают, испугавшись маленькой девочки.

— Допустим, — Зельтманн изобразил на лице такое терпение, словно объяснял монголоиду про полоски на крупе зебры, — что этот Ратцер испугался содеянного и, дабы избавиться от чувства вины, искал оправдания в своих неполных теологических познаниях. Он не первый такой. И немного смутился, когда прозвучало упоминание об этом преступлении. Так тоже бывает. Вспомните студента философского факультета, который в восемьдесят девятом разрезал на куски свою квартирную хозяйку. Сначала он тоже якобы ничего не знал. Потом тут же изобрел теорию, оправдывающую его свинство. Теперь пишет за решеткой историю евгеники.

Тойер отметил, что шеф уже на удивление глубоко влез в архивы их ведомства, и постарался не думать о том, как, вероятно, часто он натыкался там на маленькие безумства коллеги Тойера. Вслух он произнес лишь:

— Но даже тогда мы не узнаем, что представлял из себя Вилли.

— Мы узнаем это очень быстро, — снисходительно улыбнулся Зельтманн. — Ведь Ратцер наверняка не заманивал его на мост, чтобы там убить. Он следил за ним, мой дорогой Тойер, поэтому, вероятно, видел, как тот вышел из своего дома, либо преследовал, когда тот возвращался домой. Он обязательно расскажет нам обо всем. Это маленькая азбучная истина для полицейского, смею вас уверить.

— А как же выглядит большая? — мрачно поинтересовался Тойер.

Их изолировали от всех дел. Какие-то коллеги разыскивали Ратцера, а им даже не сообщалось, что и как. Прокурор тоже больше не показывалась. Они принимали звонки по поводу собачьих дел и уныло составляли портрет злодея. Мужчина, хорошо знает район, абсолютно не боится собак и хороший ходок, так как до мест преступления всякий раз приходилось долго добираться пешком. Тойер приписал от руки, что этот мужчина с вероятностью, граничащей с уверенностью, не житель Тасмании, так как таковых в Гейдельберге нет.

В остальном их оставили в покое. В ведомстве ползли слухи, что одна из новых групп неугодна шефу, и многие из тех, кто в обычной ситуации наверняка относились бы к ним по-дружески, теперь не хотели засветиться как друзья Тойера. Между тем случился скандал — на компьютерной заставке у Лейдига произошли изменения, и вместо «Carpe diem» [7] на мониторе неожиданно замелькал призыв «Не забудь про День матери». Хафнер долго и упорно отпирался, но потом все-таки признал, что это его рук дело.

Штерн читал в свободные минуты журналы, посвященные различным строительным ипотечным программам. Тойер погрузился в состояние полного безразличия. Его приятельница больше не звонила, и постепенно он привыкал к мысли, что так оно и должно быть. К своему ужасу, он быстро с этим смирился. Иногда внутри у него что-то болело, но он уже не мог определить, от каких именно воспоминаний — то ли о платье в цветочек, то ли о черных брючных костюмах доктора Хорнунг и ее длинных черных волосах, разделенных на прямой пробор, которые она иногда забывала подкрашивать. Тогда ее голова с седой полосой напоминала енота. И даже кого-то из его любимых медведей из придуманной медвежьей страны, где к вечерней трапезе в церкви подавали живого лосося.

Всеобщие жалобы на отвратительную погоду в эту весну его не трогали. Общая лицемерная радость, что обошлось без половодья, его тоже не волновала. Как-то случилось, что в их отдел долгое время никто не звонил. Тойер, не скрываясь, взялся разгадывать кроссворд и в поле из пяти букв, обозначавших приток какой-то реки, не задумываясь, написал «Фаунс». Некоторое время он смотрел на слово, пока не вспомнил. И тотчас схватил листок бумаги, который долго не убирал со стола, — записи Ильдирим, сделанные сразу после прихода Ратцера. Он прочел их, затем посмотрел на своих приунывших подчиненных:

— Не попытаться ли нам еще раз?

Никому не понадобилось переспрашивать, что он имел в виду.

Ильдирим получила от шефа дешевый букет цветов, открытку с видом Гейдельбергского замка, на которой были нацарапаны слова извинения, но, самое главное, она безоговорочно получила отпуск, когда Вернц понял, почему не состоялась ее встреча с Дунканом. Замкнутый доктор из Новой Зеландии тоже не преминул выразить ей по телефону сочувствие в связи с неприятным случаем. Они на этот раз условились встретиться в ближайшую среду. Ильдирим пришлось вычислять, когда это будет. Она с трудом сообразила, что теперь утро вторника. Ее внутренний календарь почему-то застрял на том вечере, почти неделю назад, когда к ней домой наведался Ратцер. Слова «Фаунс» и «точка Омеги» не давали ей покоя; она чувствовала, что непременно должна их понять.

Управляющему дома она хладнокровно направила предупреждение в письменной форме, так как он уже целый год не мог заменить периодически отказывавший дверной замок. Уже на следующий день замок был новый, а через двадцать четыре часа Ильдирим, последняя в доме, получила и два новых ключа.

Теперь она ехала в трамвае компании ОЕГ в Мангейм и предавалась главному чувству, посещавшему ее в районе Рейн-Неккар: досаде, что эта колымага тратит на двадцать километров до Мангейма почти целый час. Напротив нее сидел турок в феске и с бородой, один из тех, кто понимает Коран буквально — как справочник следопыта в духе Утенка Дональда, как пожизненную инструкцию поведения. Она стойко выдержала его скептический взгляд и невольно хихикнула, когда он сошел с трамвая на остановке с забавным названием «Оксенкопф» [8]. Лишь на несколько минут трамвай по-настоящему разогнался. Гейдельберг и Мангейм почти срослись. Ильдирим наслаждалась недолгой поездкой по пустой, намокшей под дождем Рейнской равнине. Она представила себе, что подъезжает к морю, холодному северному морю, где можно в одиночестве позавтракать под серым небом, захватив с собой из столовой тарелку с едой. Под громкие крики чаек она сидела бы потом на скамье в парке и в конце концов снова соскучилась бы по своей работе. И снова стала бы втолковывать безработным гулякам в присутствии увешанного золотом элитного повара, сколь предосудительно их поведение, а автомобильных воришек предупреждать о том, что в следующий раз они окажутся за решеткой.

Эдинген. Вокзал. Смена водителей длилась десять минут, сменившийся парень оставил двери открытыми, и в салоне стало холодно. В Мангейме-Секкенгейме она сошла на Пфорцгеймской улице и быстрым шагом направилась в детский приют «Шиффер».

Бабетта стояла с собранными вещами и, увидев Ильдирим, бросилась к ней:

— Теперь я останусь у тебя навсегда?

Ильдирим улыбнулась и покачала головой, постаравшись, чтобы это вышло как можно ласковей:

— Нет, вряд ли. Однако управление по делам молодежи дало согласие, чтобы ты жила у меня, пока не поправится твоя мама. Ну, а потом мы все равно останемся соседками.

Малышка разочарованно вздохнула.

Ильдирим полезла в карман и протянула ей маленькую пачку:

— Открывай.

Бабетта неумело возилась с упаковкой. Она похудела, даже очки стали великоваты. Они стояли, крепко обнявшись, и Ильдирим чувствовала маленькие грудки девочки. Это ее растрогало. Свою собственную грудь она считала красивой и гордилась ею, но тут неожиданно она показалась ей до нелепого огромной.

— Что это? Ключ? — неуверенно спросила Бабетта.

Действительно, в упаковке оказался ключ.

— От моей квартиры, — сказала Ильдирим. — Теперь тебе больше не нужно звонить в мою дверь. Никогда.

Всю обратную дорогу Бабетта была радостной и оживленной, какой Ильдирим еще никогда не видела девчушку. Вероятно, из-за того, что они вместе, и из-за подарка. Прокурор даже порозовела при мысли, что кто-то может так сильно ее любить. Малышка беспрестанно болтала про бессонные ночи в приюте, про бешеных девчонок, из которых, впрочем, некоторые были и хорошие. Одна воспитательница так много курила, что у нее губы были синие, но она хорошая.

— Теперь я много всего вспомнила про Старый мост. Помнишь, я еще получила плохую оценку за реферат… В воротах моста раньше была тюрьма, наверху для людей, которые не смогли отдать свои долги, а внизу, где темнота, для настоящих преступников. Ты ведь ловишь преступников, это же интересно.

Ильдирим кивнула и с серьезным видом подтвердила, что ей очень интересно. Сама-то она знала все это с собственных школьных лет и тотчас представила себе Ратцера. В башне, в ее нижней части.

Он сидит напротив идиота. Наблюдает, как глупость сочится из каждой поры на рыхлом носу картошкой. И с трудом себя сдерживает, чтобы не схватить его за этот толстый нос.

— Нет, господин доктор Дункан, тут я не могу вам помочь. Не исключено, что мы займемся этим делом, если появятся достаточно веские подозрения. Но, честно признаться, мне даже не приходило в голову, что та находка может породить какие-либо сомнения. Таких случаев у нас еще не было… В Штутгарте есть свое отделение нашей местной полиции; вероятно, они бы сообщили, если бы там появилось что-то подозрительное. Да, действительно, друг мой, меня удивляет, что вы знаете об этом…

— Подобные случаи — мой конек… У каждого свои увлечения. А Интернет… — Он разочарован. Он ожидал большего от этого провинциального болвана. Не слишком многого, но все же больше, чем он получает. Разочарование — серый купол в большом пустом зале неудач. Но одновременно он испытывает и радость. О, еще многому можно научиться, очень многому, и можно делать это все лучше и лучше, и он будет это делать все лучше и лучше.

— Интернет, тут вы правы… Глобализм, а-а, глобализация. Это мой конек. Мои любимые случаи…

Неужели этот идиот-прокурор не замечает, насколько он сейчас жалок? Перед ним сидит первый в его скудной карьере более-менее глобально действующий преступник, а он ради дешевого отпуска готов целовать ему ботинки.

— …впрочем, встречаются у нас не слишком часто.

— Ну, доктор Вернц, может, вы позволите мне немного познакомиться с этим делом? Я уже сказал, это у меня вроде хобби, и, может, я продвинусь немного дальше благодаря наработкам прокуратуры…

Идиот думает. Видно, как он это делает, словно у него в черепной коробке находится логарифмическая линейка, очень тугая. Зашевелятся ли у него подозрения, удивят ли его весьма специфические интересы чужеземца, который еще только собирается изучать немецкую правовую систему? Он уверен, что этого не случится. Если бы люди умели думать правильно, мир выглядел бы совсем по-другому. Его ненадолго огорчает мысль: мир умных никогда не станет его миром, — ведь только глупость способна привести его в бешенство. Он — это он, пока движим ненавистью. Но затем к нему возвращается оранжевая радость: мир — это то, чего ты хочешь, а не то, что есть. То, что есть, лишь инструмент.

— Ваш философ Хайдеггер был великим мыслителем.

Идиот озадаченно таращит глаза.

— О да, он писал чудесные книги… Подождите-ка, как бы мне немного утолить вашу страсть? Как частное лицо… — Идиот размышляет, насколько он может пойти ему навстречу, чтобы не нарушить какой-нибудь параграф. — Да, это я могу сделать. Я прикажу выдать вам документ, что вы официальный гость гейдельбергской прокуратуры. Возможно, это откроет для вас некоторые двери в учреждениях. Устроит вас?

Признательность, улыбки, рукопожатия. Он насвистывает, напевает. Рассказывает о завтрашней встрече с турецкой мочалкой, человечно и с благодарностью.

— Бедная фрау Ильдирим уже немного оправилась от шока и на этот раз вспомнит о вашем уговоре, я в этом уверен. Вы уж простите бедняжке ее промах, ведь она сидела напротив настоящего убийцы… Впрочем, ладно, господин Дункан. Вы сами разберетесь.

Ну конечно, он разберется. И добьется того, чего хочет.

Тойер и его подчиненные ломали голову. Ничего не скажешь: Зельтманн, возможно, был прав.

— Предположим, он невиновен… — некурящий Штерн тер себе виски.

Хафнер прикуривал вторую сигарету, хотя первая еще прыгала между его бессмысленно чмокавшими губами.

— …тогда хотелось бы знать, что его заставляет портить себе жизнь и сажать себя в дерьмо. Он нарушил закон, еще когда ворвался к Ильдирим, а теперь вообще исчез.

— Мы должны это выяснить. — Тойер вдруг подумал, что часто повторяется. — Возможно, есть радость и в падении. — Если она, радость, вообще существует на свете, добавил он мысленно. — Возможно, он не убивал Вилли, но вся эта история позволяет ему теперь подвести черту под неудавшейся жизнью. Так или иначе, но его жизнь уже никогда не будет такой, как прежде.

— Итак, допустим, — тут же встрял в разговор Хафнер, — кто-то укокошит мать Лейдига, просто так…

— Просто так, — язвительно повторил Лейдиг. Остальные молчали, пораженные бестактностью Хафнера.

Но Тойер поспешил вмешаться, чтобы тупой комиссар не придумал чего-нибудь и похлеще, и стал довольно сумбурно рассуждать вслух.

— Кто был Вилли? Что нам известно про него? Почти ничего. Если принять версию о Ратцере как подозреваемом, у нас появляется возможный мотив. Студент-лодырь, да еще явно с легкой придурью, был недоволен — Вилли в чем-то его надул. Поэтому Ратцер его и убил. Но попробуйте себе это представить конкретно! Он столкнул его в воду либо со Старого моста, либо с плотины, что напротив Карлсторского вокзала. Столкнул, несмотря на реальную опасность, что его кто-нибудь увидит. Есть ли в этом смысл? Если да, то не относится ли этот случай к разряду тех, когда преступники немедленно во всем признаются. Но, возможно также, что Вилли сделал нечто противоположное для кого-то другого…

— Что? — озадаченно спросил Лейдиг. — Отказался писать за него реферат?

— Нет, нет… — Тойер нервно замахал рукой. — Я имею в виду, что, возможно, наоборот, написал слишком хорошо. Ведь если я закажу какую-нибудь научную работу, для меня одинаково плохи оба варианта — если ее забракуют профессора либо если я с помощью этой фальшивки выскочу в число лучших студентов. Понимаете?

Все задумались над таким вариантом: не исключено, что кто-нибудь прославился благодаря работе, написанной Вилли, а тот начал его шантажировать. Или он просто не хотел рисковать, опасаясь шантажа с его стороны.

— Из-за этого я скорее мог бы кого-нибудь прикончить, — сумрачно согласился Хафнер. — Вообще-то я и хотел сказать именно об этом, то есть о другой стороне медали… — Он просто запутался, взяв для примера мать Лейдига, он хотел сказать, что в таких случаях не рассуждают про точку Омеги и не употребляют иностранных имен. Никто ничего не понял из его слов, а Тойер уловил слабый запах ацетона, исходивший от Хафнера. Неряшливый сотрудник вряд ли удалял с ногтей остатки лака, так что запах означал лишь одно — он снова пытался замаскировать запах шнапса. Неужели он пил на работе и с утра? Прятал бутылку в сортире? Ну и что, пусть пьет, раз все так и так не ладится. Ведь он, Тойер, и сам часто сбегает в страну медведей. Или все-таки поднять скандал и взяться за плетку?

Тут заговорил Штерн:

— Давайте подумаем теперь про подозрения Ратцера. По каким-то своим причинам он навел нас на след некоего Фаунса. Возможно, он просто нес чепуху. Ведь существует бесчисленное множество мотивов, по которым Вилли могли прикончить.

— Их я вообще предпочел бы не касаться. — Тойер снова взял себя в руки и вернулся к действительности. — Даже если бы нам официально позволили вести расследование. Вся наша громоздкая машина не поймает этого Ратцера, хотя тех, кто его ловит, не интересуют его странные заявления: Фаунс, точка Ипсилон…

— Точка Омеги, — робко поправил его Лейдиг.

— Да, — кивнул Тойер, — абсолютно верно… Зельтманн просто не считает их достойными внимания. И мы обречены копать дальше… — Гаупткомиссар устало хлопнул себя по ляжкам. — Остается род смерти! Ведь, опасаясь шантажа либо того, что Вилли испортит ему хорошую репутацию, человек не станет спихивать его в воду в центре города. Остается то, что мы не знаем, кто он такой и где жил, остается, что, возможно, он — тут Штерн прав — прыгнул сам или его столкнул какой-то идиот за две с полтиной марки — ну да, ведь у него были при себе деньги… И откуда он упал — со Старого моста или с плотины? Или еще откуда-то? Нам нужно время, однако у нас даже нет права действовать по своему усмотрению. Дерьмовая ситуация.

Такое оптимистическое резюме подчиненные восприняли единодушно: все молчали. Тойер посмотрел в окно на новостройку, которая росла напротив не по дням, а по часам, и помрачнел. Метеосводка обещала на ближайшие дни улучшение погоды. Когда наступит весна и люди в Старом городе выползут из своих квартир, у него с Хорнунг наступит долгожданный «час икс», это он знал.

— Итак, — проговорил он, наконец, не отрывая глаз от надвигавшейся темноты, — если мы продуманно распределим работу, то, возможно, сумеем выяснить, что означали намеки Ратцера. Точка Омеги явно взята из области теологии, я сомневаюсь, что этот говнюк знал что-нибудь еще. А Фаунс, вероятно, член какой-нибудь организации. Сам я пройдусь завтра утром возле церквей в Старом городе. Остальные могут обойти еще раз питейные заведения, днем и вечером. Нужно узнать о Вилли все — в том числе и о его характере. И потом магазины 4- что он чаще всего в них покупал. Лейдиг, ты ведь разбираешься в таких вещах. А один из группы останется тут и будет выполнять роль фигового листка — в собачьем деле. Может быть, съездит разок в Хандшусгейм и лично побеседует с парой заявителей, по-моему, это всегда оставляет хорошее впечатление. Может, нам даже удастся поймать виновника.

— Мне все равно, собаками заниматься или пивные обходить. — По лицу Хафнера было видно, что он солгал. — Вообще-то я люблю собак.

— И пивные, — добавил Штерн. — Не-е, брось, Хафнер, в Хандшусгейм поеду я. В конце концов, я ведь там живу. Моей жене не нравится, что вечерами меня постоянно не бывает дома.

Без большого восторга, но, как всегда, старательно Штерн положил в портфель материалы по делу об убийстве собак.

Бабетта сгрызла пять «Риттеров», а потом заснула на софе в гостиной. Ее старшая подруга неожиданно оказалась в затруднительном положении. Какое спальное место выделить девочке? Эту софу? Но Бабетта рано ложится, значит, Ильдирим останется вечером без телевизора и стереоустановки. Отдать ей широкую кровать в спальне? Тоже неудобство — молодая женщина раскидывалась во сне, принимала позу, похожую на свастику, и только так могла спать крепко. Если она уступит малышке кровать и переберется в гостиную — не избежать ей бессонницы.

Без сна, поэтому не в такой сомнительной позе, а просто лежа на спине, она глядела в потолок и обдумывала, как ей организовать дни и недели, когда у нее будет жить Бабетта. Что ей приготовить утром? Нужно ли пригласить няньку, когда она пойдет на встречу с этим проклятым Дунканом? Кого попросить об этом?

Он отправляется на прогулку. Недовольство гложет его, он мерзнет в ночной прохладе. У него ничего не ладится. Тупость этого города давит на него. Впервые случилось так, что от невежества дойных коров он получает больше неприятностей, чем пользы. Неужели тут никто не понимает, что речь идет о миллионах? Что представляют собой этнические махинации, если на местном сыре снят адрес производителя? Неужели немцы и дальше будут хвастаться тем, что стали выдающимися поборниками прав человека? Как холодно. Если люди чем-нибудь хвастаются, то это быстро превращается в свинцовый ком, который бессмысленно висит над землей.

В паре метров от него торопливо шагает по синусоиде молодой стройный парнишка. Один из тех маленьких говнюков, которых ловят на автомобильных кражах. Один из тех, кто винит общество в том, что не может освободиться из тупых оков своей личности. Какого наркотика он набрался?

Он догоняет парнишку. У того волосы смазаны, словно он бармен или служащий отеля, а не шляется по улицам, чтобы наблевать в ближайшей подворотне. Мальчишка что-то бормочет, хихикает. Что пил, дружок? Не горит ли у тебя желудок? Не желаешь ли прогуляться по городу, где каждая улочка, каждый переулок носят кукольное название? Где мы сейчас? На Пфаффенгассе [9]. Чудесно, замечательно, с каким изгибом дома вписываются в улицу, очень забавно; кованые вывески под старину. Волосы пахнут кокосовым жиром. Может, у него есть подружка, которую он брутально трахает, делает ей больно, а она сквозь боль думает о кокосовых пальмах? Видит ли она пальмы, когда этот мерзавец ее мучает?

Он видит эти пальмы, видит их перья на фоне голубого неба, длинные белые пляжи, на которых только он один. Голубое небо, почти черное в зените, неожиданно, в минутном ослеплении становится огненно-красным, пылающим, потом бледно-розовым и белым.

Он наносит удар.

Внезапно все переменилось. Солнце сияло на голубом небе, намокший город курился паром, будто белье под горячим утюгом, у метеозависимых горожан голову сжимало тисками. Тойер шел пешком к Старому городу, голова у него гудела, и он решил не звонить на работу. Кто-нибудь из его парней должен туда заглянуть; они что-нибудь придумают, если кто-то спросит его.

Переходя через реку, наверху, на Кёнигштуле, он заметил остатки снега; а на мосту ему повстречались первые полуголые подростки на роликовых коньках и оттеснили в сторону. Ему казалось, что все слишком спешат, погода и остальные. На берегу Неккара ковыляла стая серых гусей, сверху казалось, что они занимаются какой-то сложной хореографией. Во всяком случае, их было так много, что первые солнцепоклонники сунули под мышку одеяла и конспекты и постыдно бежали. Это они стояли внизу, когда Вилли запихнули в пластиковый мешок и увезли. Всего пару недель назад.

Тойер не без труда дозвонился в университет, впавший в зимнюю спячку, но в конце концов профессор Бендт, начинавший все свои фразы с торжественной заставки «Я, как теолог», согласился побеседовать с ним о Ратцере. Временем комиссар располагал и, поскольку терпеть не мог Главную улицу, Хауптштрассе, самую длинную в Европе пешеходную зону и самую изысканную в мире беговую дорожку для идиотов, протопал мимо площади Бисмарка по шумной Софиенштрассе, а затем, пройдя по маленькой улице Плёк, очутился у подножья дворцового холма, перед достопочтенным факультетом протестантской теологии.

Тойер считал Старый город небольшим; хотя он был вытянут в длину и зажат между холмами и Неккаром, его можно было быстро пересечь неторопливым шагом. Вот только трудно было ходить по Гейдельбергу между семью утра и двенадцатью ночи. Японские и американские туристические группы закупоривали все площади, до тридцати тысяч человек в день устраивали на Хауптштрассе непрерывную демонстрацию в честь развитого капитализма, а по узким боковым улочкам пробирались своими тайными путями местные жители, отчего там тоже становилось тесно. Так что будни коренных обитателей омрачались своими специфическими проблемами — одна из причин, почему Тойер жил в Нойенгейме. Так, Лейдиг однажды рассказал, что в Старом городе можно без проблем купить тряпки от дизайнеров — там всегда большой выбор, несмотря на то, что почти каждую неделю разоряется какая-нибудь лавка из-за немыслимо высокой арендной платы. Гораздо трудней, если служащему со средним окладом требовалась, к примеру, электрическая лампочка, шурупы или сетка апельсинов и он не хотел переходить на японские гибриды яблок с грушами. В этом районе Гейдельберга не было практически ни одного крупного супермаркета.

Но все равно это был «город», словно сошедший со страниц детской книжки, лабиринт из маленьких дорог, многократно разрушавшийся и возрождавшийся вновь, последний раз в стиле барокко, с фахверком, мордами из песчаника на фронтонах, частыми переплетами окон, мощенными булыжником мостовыми и мемориальными табличками. «В этом доме жил с…, по…» можно было прочесть так же часто, как и «Пожалуйста, никакой рекламы». Бунзен, Гегель, Ясперс, Гёте, Гёльдерлин, Эйхевдорф; кто здесь только не бывал.

И кто только не умирал.

Настигнутый внезапной и неприятной духотой, Тойер присел на скамью в скверике на Мерцгассе, на углу Плёк. Его чуть знобило. Он думал о Вилли.

Как жил этот маленький человечек? Как он ухитрялся много лет, если не десятилетий, появляться в одних и тех же местах и, по всей видимости, не сообщить никому ничего, кроме своего имени, — если это действительно его настоящее, а не вымышленное имя? Сыщик, склонный к меланхолии, решил, что это не так и трудно. Кто вообще слушает другого человека? И кого интересовал неприметный коротышка, ничем особенным не привлекавший к себе внимания — насколько можно было судить — и не обладавший хоть какими-то признаками статуса. Разбогатеть с помощью фальшивых рефератов он не мог. Если же они были его единственным источником доходов, почему он не занимался чем-нибудь еще? Разумеется, Вилли нарушал законы, но Тойер видел в нем не столько преступника, сколько маленького неудачника, покорившегося судьбе, человека, который, раз уж он не стал великим, вообще не хотел быть ни кем. Несмотря на всю болтовню о всеохватной Паутине, прозрачном как стекло гражданине и в итоге о всемирном Нечто, было по-прежнему легко не существовать вообще. Правда, пока это было неизвестно, поскольку они не знали фамилии Вилли, но Тойер был уверен, что фальсификатор не числился ни в одном списке жителей Гейдельберга. Если он приехал учиться и нигде толком не зарегистрировался, то его нигде и не было. Наверняка его фамилию можно было бы найти где-нибудь в другом городе, в каких-нибудь старых университетских картотеках, но для этого опять же требовалось знать его фамилию. Как и прежде, успех могла бы принести лишь публикация его фотографии в газете, но ведь Зельтманн ни за что не отступится от своей точки зрения. Так что им придется двигаться дальше без помощи общественности.

Он представил себе жизнь Вилли. Вжиться в образ было нетрудно. Коротышка наверняка когда-то влюбился в замок, залитый лунным светом, и сказал себе, что не сможет жить без Гейдельберга. Осенний ветер вызывал у него блаженный озноб. В одиночестве бывает своя сладость, комиссар это знал. Возможно, Вилли мечтал о любви. Тойер представил себе, как маленький человечек смотрел в ночь сквозь частый переплет старинного окна, ему даже показалось, что он слышит его чуть высокопарные мысли.

— Где-то там, по узким улочкам, ходит моя любовь, — прошептал он, вжившись в роль коротышки-фальсификатора.

Тем временем прямо возле него уселся невыносимо вонючий алкаш.

— У американцев экономика, а у нас, мой дорогой, у нас наука, — прогундосил злой дух. — Правильно я говорю?

Тойер бесстрастно мотнул головой:

— Ничего у нас нет.

Алкаш смерил его серьезным взглядом и потом спросил:

— Ты из наших?

— Я что, так выгляжу? — строго поинтересовался Тойер. — Или воняю?

— Глаза у тебя такие. — Голос пьяницы помягчел. — Как у кошки.

Тойер решил, что его оскорбляли и хуже.

— Пойду-ка я за пивом. — Вонючка встал. — Пока.

Чему учился Вилли? Имеющиеся данные указывали на теологию, но это еще ничего не значило, тем более что скромница фрау Доротея Бухвальд — мысленно он именовал ее «предательницей» — упоминала также про его деяния в области изобразительного искусства. Если только эта дуреха чего-нибудь не перепутала по своей простоте. Комиссар подумал о подделке гравюр, и тут внутри черепной коробки что-то засвербило, но, пожалуй, это было не более чем шипение нейронов. Возможно, он видел фильм или читал что-то такое, где действие происходило в мировых столицах, из которых он не знал ни одной?

Жизнь фальсификатора всегда вторична. Настоящее удовлетворение невозможно имитировать, разве что лишь мимолетные ощущения триумфа. Но потом что-то случилось, в жизни Вилли произошло что-то большое, с чем коротышка не сумел справиться. Возможно, это была любовь.

За спиной комиссара, в гимназии Гёльдерлина, началась перемена. Веская причина отправиться дальше, так как за считанные секунды идиллия, которую оживляла лишь парочка копавшихся в песке малышей, сменилась такой толкотней подростков, что даже массивный Тойер испугался, что сейчас будет затоптан насмерть, оглохнет от всеобщего ора, а вдобавок еще и ослепнет от неистового физиса этих мыслителей завтрашнего дня. Поднимаясь со скамьи, он чуть не уткнулся носом в пирсинг на пупке девчушки. Даже этого не заметив, гёрл листала латинский словарь.

Почти уже выбравшись из гроздьев гёльдерлинцев, он внезапно увидел, что навстречу ему движется Лейдиг вкупе с мамой, и застыл на месте. Лучше уж погибнуть в этом пятиминутном лавпараде, чем встретиться с фрау Лейдиг. Она не была ни крупной, ни толстой, но, как некоторые пожилые дамы, обладала более плотной по сравнению с окружающими людьми молекулярной структурой и напропалую пользовалась ею. В присутствии матери Лейдига ты чувствовал себя получившим выволочку, стоило ей лишь на тебя взглянуть.

Старший гаупткомиссар остался незамеченным, только ухватил обрывок их разговора. Его подчиненный робко возражал, что ему нужно опрашивать людей, а мать категорически настаивала, чтобы сначала он проводил ее в салон красоты, ведь он и так ничего не делает, иначе он скоро доконает ее своим упрямством, да он уже это и делает. Несколько школьников встретили эту пару смехом.

Тойер быстро зашагал прочь. Но тут же ему снова пришлось задержаться. Когда он был в последний раз в сахарной лавке? В старинной витрине все еще стояло ржавое зубоврачебное кресло. Если он сейчас зайдет, то опоздает к теологу. Он все же зашел.

Знаменитый далеко за пределами своей улицы хозяин лавки, седовласый, тощий как жердь весельчак с серебряной китайской бородкой, кивнул ему, словно лучшему другу. Хотя покупателей — редкий случай — почти не было, комиссару все же пришлось прождать минут десять, пока торговец играл в кости с пятилетним покупателем. Священный ритуал, это знал всякий гейдельбержец, у которого закончился сахар. Правила игры менялись ежеминутно, и в конце покупатель всегда выигрывал.

Тойер не скучал. Узкая лавка представляла собой уютную смесь лаборатории алхимика, сокровищницы, подвала со всякой рухлядью и музея. Помимо многочисленных сладостей в стеклянных контейнерах, витринах, коробках и колбах ему бросилась в глаза старая гребная лодка, подвешенная к потолку. Неужели она висела так всегда?

Торговец сахаром лишь мельком взглянул на фотографию Вилли.

— Лицо знакомое, он бывал здесь, но как звать, не знаю. Всегда покупал у меня только имбирные леденцы. А что с ним?

— Умер, — вырвалось у комиссара вопреки всем договоренностям с группой — да к тому же излишне громко; мальчишка, уже открывавший дверь на улицу, испугался и заплакал.

— Имбирь не всякий любит, — прокомментировал торговец сахаром, — удивляться нечего. — Потом повернулся к мальчишке. — А ты не плачь, подумаешь, дело какое — старый козел откинул коньки. Если я когда-нибудь тоже не сыграю в ящик, ты не получишь эту лавку! Ведь он мой преемник, — пояснил он комиссару и заговорщицки подмигнул.

— Имбирь, — проговорил Тойер, чтобы отвлечься от своего позора. — А вы любите имбирь? — и, не дожидаясь ответа, подумал вслух: — Дешевый сноб или кто? Или просто человек, любящий имбирь. — Тут он устыдился своей путаной речи, торопливо купил пару булочек, выиграл у продавца в кости и двинулся к теологическому факультету.

На Карлсплац, что почти в конце Старого города, он пришел вспотевший и с опозданием, а его рубашка была обсыпана розовыми хлебными крошками. Но недоброжелателям действительно нечего было смеяться — плевал Тойер на их насмешки.

Он абсолютно спокоен и наслаждается этим покоем, словно праздно, в одиночестве пересекает горный ландшафт. День прекрасен, неожиданно стало жарковато, но все равно хорошо. В свой удар он сумел вложить все. Конечно, поступок этот не слишком профессионален, но он был ему нужен, чтобы полностью восстановить точность руки. И вот теперь у него появились имя и адрес, которые он ищет почти две недели. Все благодаря кокосовому черепу, который подарил ему новые мысли. Как он сразу не сообразил это сделать!

Он выходит из Института истории искусства и лениво движется к Главной улице. Сегодня нарядный город его не раздражает. Справа тюрьма, и ему это нравится — забавное вкрапление в нервирующий уют. И повсюду храмы Знания, вот сейчас он идет мимо Семинара англистики, а романисты уже остались позади. Сколько народу толчется вокруг Знания и ничего не познает.

Итак, сегодня вечером он все же встречается с турчанкой. Возможно, из этого что-нибудь получится. Возможно, он что-нибудь узнает, возможно, трахнет ее. Он фланирует по Главной улице, не замечая толп туристов, и представляет себе, как он это сделает. Прежде чем выплеснуться, он все больше заводится и удерживает свое добро. Если дамы после этого смотрят на него большими глазами, между ним и ими возникает стальная плита. Когда тянет в чреслах, он настолько один, насколько это вообще возможно. Если все идет именно так, то хорошо, а если что-то не получается, то женщина, едва она промокнет под ним, становится ему настолько противна, что он готов ее ударить. Но чаще сдерживается. Ему все лучше удается владеть собой.

Умер ли мальчишка? Он не проверил, поскольку не было в том нужды. В конце концов, свиненыш его не видел, а бессмысленное убийство противно ему, как всякому цивилизованному человеку. Вероятно, на него подействовали запах и острое желание расколоть этот череп как кокосовый орех. На улице не было никого. В маленьких отелях не бывает ночного портье. Его никто не заметил, это точно. Вокруг все выглядит так, словно ничего не произошло. Это произошло только для него. Он смеется. Мысль о том, что он трахнет эту турчанку, представляется ему интересной.

Ганс Батист Бендт, профессор теологии и специалист по Новому Завету, был, казалось, припорошен тонкой меловой пылью. Тойер огляделся в его унылом кабинете, отыскивая учебную доску, но ее не оказалось. Единственным настенным украшением был зловещий африканский платок, на котором неумелыми было изображено копье, пронзающее мертвое тело Христа.

— Так-так, значит, студент Ратцер оказался замешан в неприятной истории. — Ученый сцепил длинные пальцы и сунул их под нос.

Тойер сообщил ему лишь самое необходимое. Долго говорить ему не пришлось, вероятно, Ратцер был хорошо известен.

— Но я просто не могу себе представить, чтобы он способен был совершить что-то действительно нехорошее, — продолжал Бендт. — Не могу себе представить как человек и как теолог тоже.

— В чем же разница? — искренне заинтересовался Тойер, но тут же пожалел о своем вопросе, так как профессор впал в долгое молчание и его испещренный морщинами лоб стал похож на линию самописца ЭКГ. Комиссар заметил, что впечатление пропыленности, по крайней мере частично, возникало оттого, что из всклокоченной шевелюры ученого сыпалась обильная перхоть.

— Разницы нет, — наконец, проговорил Бендт. — Вы совершенно правы. Во всяком случае, ее не Должно быть.

Тойер покорно кивнул.

— Да, Вольфрам Ратцер… Пожалуй, на факультете не найдется человека, который бы не знал его. Кажется, сейчас он записался уже на двадцать пятый семестр, а может, на двадцать шестой. И до экзамена ему еще далеко. Знаете, он ведь из состоятельной семьи, живущей под Вюртембергом, его отец профессор математики в Тюбингене. Блестящий ум, вот только подпортил себе репутацию — и чем? Да как раз тем, что считает дельфинов умней, чем люди, и непременно всем об этом рассказывает.

— Почему вы сказали «как раз»? — перебил его Тойер.

Бендт озадаченно посмотрел на него:

— Ну, потому что это так и есть. Дельфины умней, чем люди.

Комиссар решил впредь не задавать таких вопросов.

— Итак, продолжаю. Я всегда предполагал, что изучение теологии служило для господина Ратцера возможностью дистанцироваться от рационалистически мыслящего отца, и, соответственно, он выбрал себе темой побочные философские и религиозные школы, то есть иррациональное в иррациональном. Он хотел быть этаким святым, всегда одевался несовременно, и все в таком роде.

Тойер вспомнил описание, сделанное Ильдирим, и кивнул.

— Впрочем, он так и не нашел себе места в нашей зачастую туманной науке, — продолжал Бендт, как показалось комиссару, со слезой в голосе. — Он стремился к свету, но только тот, кто знаком с мраком, способен распознать свет.

К своему удивлению, комиссар был целиком согласен с этими словами.

— Итак, что оставалось несчастному? Одаренному математически, но росшему в атмосфере некоторой эксцентрики, видевшему цель своих усилий в профессии, для которой он не годился, поскольку у него отсутствовали необходимые для этого данные? Его просто невозможно представить себе попечителем душ, даже его собственной души! Что было ему делать?

— Не знаю, — вздохнул Тойер. — Я бы поменял профиль обучения.

Такая мысль Бендту, очевидно, никогда еще не приходила в голову; он тут же прогнал ее из своих возвышенных духовных сфер и вместо этого прошептал заговорщицким тоном:

— Мистика. Ратцер увлекся мистикой.

Тойер не совсем понял, о чем речь, но догадался, что это может иметь какое-то отношение к точке Омеги. Последовавший вопрос повлек за собой пространный доклад профессора; перегруженный информацией гость не смог запомнить его целиком, однако профессорские лекции редко претендуют на это.

Во всяком случае, он узнал, что в конце XIX века был такой французский теолог по имени Пьер Тейяр де Шарден. В своих выдающихся работах, вызвавших огромные споры, он создал модель, включавшую в себя эволюцию жизни, развитие расширяющейся Вселенной, человеческую историю и Божий промысел; в центре же этой модели находилось слияние всех этих факторов. Следовательно, спасение рассматривалось не только с религиозной точки зрения, но и с естественнонаучной, «или, точней, так, что словами это не выразить».

К немалому удивлению комиссара, Бендт достал сигарету из ящика письменного стола с пластиковой фурнитурой и жадно закурил, не спрашивая, как это теперь полагается, возражает или нет его собеседник.

— Католики в конце концов его вышвырнули, — добавил он с безудержной радостью. — Но кардинальной ошибки Шардена они так и не распознали. Ее определил я.

Тойер с трудом удержался от вопроса — что, может, француз забыл про дельфинов?

— Он помещает Бога в луч времени, понимаете? Я как теолог не могу этого допустить! — Бендт почти кричал.

Тойер смущенно кивнул.

— Так не годится! Этого не может быть! — горячился профессор. — Это означало бы, что божественной реальности поставлен предел, некое «Стоп! Это все!» Это — извините, господин вахмистр, — кастрация Сына Человеческого, превращение его в евнуха Дарвина. Гегель невозможен без Христа, Христос же совершенно легко представим и без Гегеля. — Бендт замолчал, взволнованный собственными словами.

Выдержав паузу, гость отважился вежливо возразить, что он комиссар, а не вахмистр, и ученый принял это к сведению.

— Итак, я попытаюсь сейчас обобщить все, что услышал от вас, в моих скромных целях, — снова заговорил Тойер уже деловым тоном. — Ратцер не справляется с учебой, а его специализация не подходит ему, словно костюм не того размера. Он отыскивает себе периферическую область, где может стать заметной фигурой, но и там дело у него не ладится. Он делается странноватым, погруженным в свои идеи. Я вот что подумал — не мог ли он, хотя и невиновен, инсценировать такой вот финал своих усилий, в духе фильма ужасов. Некую приватную точку Омеги.

Бендт кивнул, удивленный. Мыслящий полицейский, надо же!

— А его намеки на Сигму и Тау? Надеюсь, вы поможете мне тут разобраться?

— Греческие буквы, примерно в середине алфавита. Возможно, он имел в виду, что в том особом случае он находится в месте, где совпадают различные влияния. Достаточно самонадеянно с его стороны, ведь таким образом он вообще-то ставит себя на место Бога. — Бендт потушил сигарету в цветочной вазочке. — Из такого человека никогда не получится пастор.

— И в той точке он находится либо логически, — размышлял Тойер, — либо пространственно. Либо то и другое. — Он невольно усмехнулся. Внезапно его озарило, где искать Ратцера. Впрочем, он отлично помнил, что уже не раз ошибался.

— А Фаунс? — продолжил он, наконец, прорабатывать свой список. — Тоже какой-нибудь мистик?

Бендт напряженно задумался.

— Имя ничего мне не говорит, — пробурчал он наконец. Казалось, пробелы в знаниях были ему невыносимы, с секунду он мрачно взирал на полицейского, так, что Назареянину это бы не понравилось. Но после консультации с несколькими справочниками его настроение улучшилось. — Кем бы ни был этот господин Фаунс в прошлом или настоящем — я, как теолог, заявляю: это не теолог.

Тойер вздохнул: он на это и не надеялся, иначе все было бы слишком просто.

— Имелась ли на совести Ратцера попытка обмана? Сдавал ли он когда-нибудь чужую работу, выдав ее за свою? Это действительно будет мой последний вопрос.

Бендт снова погрузился в себя, но с меньшей охотой. Ведь теперь речь шла об очень земных вещах.

— Ну, про весь факультет я, конечно, не могу знать; есть еще достаточно коллег, у которых такое могло случиться. Ах да! Это было в начале года. Поистине глупая история…

Через пару минут Тойер покинул здание факультета в глубокой задумчивости. За все годы учебы Ратцер так и не смог сдать латынь. И вот в январе неожиданно предъявил аттестат частного института, в котором констатировалось, что в последние семестровые каникулы успешно сдан начальный курс. Глупо было то, что в указанное время тот институт уже обанкротился и прекратил существование. Но поскольку перепуганный студент немедленно забрал документ и всячески себя казнил, руководство факультета, согласно духу заведения, выбрало милость, а не справедливость.

Итак, причина для недовольства в самом деле имелась — Вилли схалтурил. Повод для того, чтобы потребовать назад свои деньги, — но ведь не повод для убийства?

Комиссар не глядел на дорогу и столкнулся с женщиной.

— Я же знала, что ты влюблен и не даешь мне проходу.

Ошеломленный Тойер увидел перед собой воинственное лицо своей подружки Ренаты Хорнунг.

— Что это, один из тех идиотских случаев, которые раздражают меня до бешенства в американских фильмах? — Тойер счел более уместной наступательную тактику, а не оборонительную.

— Могу тебя успокоить, — фыркнула Хорнунг. — Отчаявшись, я позвонила тебе на работу. Любезный господин Штерн сообщил мне, что ты сегодня утром собирался к теологам. Впрочем, он был явно обеспокоен тем, что ты все еще не дал о себе знать. Вероятно, что-то произошло.

Тойер решил пока что выбросить это известие из головы.

— Разумеется, не мое дело, зачем ты сюда приходил, однако, насколько мне известно, лютеранские священники не исповедуют — тебе нужно пойти к иезуитам. Я принесу тебе ужин, если исповедь затянется.

— Это служебные дела, — проскрипел Тойер, — служебные, и я не имею права их разглашать.

— Судя по всему, вся твоя жизнь — служебное дело. — Губы Хорнунг сжались так, что напоминали трещину на обоях.

— Может, посидим где-нибудь? — неловко предложил Тойер. — Что-нибудь выпьем?

Ильдирим мыла посуду после завтрака. Она еще не привыкла к множеству дополнительных мелочей, присущих семейной жизни. В данный момент это была утренняя тарелка из-под окаменевшей нутеллы, о которую она сломала если не голову, то уже ногти точно.

Сегодня Бабетта до четырех часов будет в школе. Она храбро заявила, что посидит вечером одна, ей это не впервой. Ильдирим не знала, что она будет чувствовать через две недели, когда вернется фрау Шёнтелер, но не исключала, что к тоске будет примешиваться и некоторое облегчение.

Был уже почти полдень. Вернц позвонил ей и масленым голосом напомнил, что уже пора, пожалуй, прийти на работу. Ведь будет странно выглядеть, если она, хотя и сказалась больной, проведет вечер в городе с доктором Дунканом. Как будто ее идея — встретиться с этим Киви.

Она отскребла последние следы нутеллы и поставила тарелку, не споласкивая, на сушилку. Затем написала записку своей подопечной, чтобы она поискала еду в холодильнике. Сама она вернется не очень поздно, но девочка должна почистить зубы и не смотреть плохие фильмы. Достаточно ли по-матерински у нее получилось? Терзаясь сомнениями, Ильдирим внизу записки нарисовала губной помадой маленькое сердечко.

Возле мойки стояла большая красная коробка для завтраков. Ильдирим ничего не дала с собой девочке в школу. Забыла. Это огорчило ее так, что она, выйдя из дома, даже не огляделась по сторонам.

В конце концов Хорнунг и Тойер сели за столик возле «Круассана», прямо напротив студенческого общежития, в котором жила Бухвальд. Заказали кофе с молоком и минеральную воду. Комиссар подбадривал себя мыслью, что «предательница», возможно, увидит его и испугается, но ему это не очень помогало. Предстоял разговор начистоту. Постоянно отодвигался и вот теперь назрел. Тойер не имел ни малейшего представления; что должен сказать своей подружке. Хорнунг выглядела столь же неуверенно, а ее злость была, вероятно лишь прикрытием полной растерянности, так часто бывает, когда злишься.

Она прижалась коленкой к его ноге. Тойер на секунду испугался — решил, что под столом собака.

— Ну, что там такое, зачем я могла тебе понадобиться? — спросила она, наконец. — Выкладывай, не стесняйся. Даже если твоя проблема чисто профессиональная.

С одной стороны, Тойер испытал облегчение — ведь они и на этот раз, как обычно, уходили от разговора начистоту, с другой стороны, он не мог уже вспомнить, что там бормотал среди ночи.

— Ах, я не должен был вообще этого говорить… Ладно, забудем…

Хорнунг отодвинула коленку. Расхристанный парень в желтых деревянных сабо протарахтел мимо на мотороллере и свернул на Малую Мантельгассе. Комиссару нестерпимо захотелось взять его под арест, а желтую дрянь швырнуть в Неккар.

Его подружка отвела в сторону взгляд; ее улыбка стала еще более вымученной.

— Жаль. — Уголки ее рта дрогнули. — Я уже давно уговариваю себя, — с трудом продолжала она, — что не так и плохо, если ты для чего-то нужна. И если я когда-нибудь сделаю для тебя что-то полезное, ты, возможно, не станешь постоянно забывать о моем существовании. — Она растерянно помешала кофе и уставилась на созданный ею маленький водоворот, словно увидела в нем что-то необычайно интересное.

— Я не забываю тебя, — возразил Тойер. — Скорей я забываю себя самого.

Он поднялся из-за столика, зашел в маленькую франкофильскую пивную, с презрением, как и полагается полицейскому, взглянул на сидевшие у стойки кожаные фигуры, которые уже с утра вливали себе в глотки пиво, хотя, честно говоря, охотно занялся бы тем же самым. Бросил пять марок в сигаретный автомат. Просто так, машинально. Автомат не сработал. Почти с облегчением надавил на кнопку возврата денег и снова двинулся к двери. Ему пришлось задержаться на несколько мгновений, пока официантка прямо на его пути расставляла перед клиентами двенадцать чашек кофе.

— Конечно, я ничего им не сказал. Сначала я должен узнать, что они там на него хотят повесить. Один из них выглядел, будто из группы «Виллидж Пипл», тот, что с усами как у моржа.

Тойер повернул голову к самодовольному говоруну. Среди тесной кучки он не сразу определил того, кому принадлежал голос, однако один из парней носил телекомовскую кепку. Комиссар помнил — это что-то означало, но что, никак не мог сообразить. Выход освободился.

Хорнунг наблюдала за ним сквозь большое стекло.

— Теперь они стоят шесть марок. Не позорься и больше не ходи за ними.

Тойер озадаченно взглянул на нее:

— Ты куришь, что ли?

Хорнунг горько улыбнулась:

— Да, временами. Но исключительно в твоем присутствии.

Сыщик пристыженно потупился.

— Знаешь, Тойер, я никогда и не рассчитывала, что у нас получится совместная жизнь. Для этого мы, пожалуй, уже староваты, да и вообще… Ах, от кораллов ведь никто не ожидает, что они вдруг сорвутся с места и поплывут куда-нибудь еще. Они должны быть красивыми, вот и все. Должны быть, понимаешь?

Тойер кивнул, но ничего не понял.

— Я мечтала лишь о том, что нам с тобой выпадет несколько хороших лет, — продолжала она. — Ведь все так быстро пролетает. Сколько мы уже вместе, господин комиссар?

Тойер напряженно пытался вспомнить.

— Два года?

— Почти четыре. — Глаза Хорнунг увлажнились. — И я согласна теперь на все, даже на то, чтобы просто быть тебе полезной. С какой охотой я стала бы тебя презирать! За то, как ты со мной обращаешься. Но не могу, не получается. Большую скалу невозможно презирать, просто невозможно.

— На нее можно только залезть, — невинным тоном добавил Тойер.

Эта двусмысленность оказалась самой большой глупостью, какую он мог сказать.

Хорнунг сверкнула глазами:

— Сейчас я влеплю тебе хорошенько, старый чурбан.

Тойер беспомощно поднял обе руки, он в самом деле испугался затрещины, словно ребенок.

— Тебе ничего не говорит имя Фаунс? — неловко спросил он.

Подействовало. Хорнунг задумалась. Комиссар мысленно поздравил себя.

— Нет, — сказала она, наконец. — Оно имеет отношение к твоему делу?

— Да, приблизительно. — Тойер неуверенно улыбнулся. — Но об этом я, разумеется, не имею права тебе рассказывать.

Возникла еще более неловкая пауза.

— На сегодня это все, господин Тойер? — Голос Хорнунг зазвучал по-новому, напомнив ее нескладному другу металлический визг пилы; и сейчас эта пила его распилит, без труда, ведь он-то не из металла. Вовсе не из металла.

Он набрал в грудь воздуха, тесней запахнул на теле кожаный пиджак, поправил брюки. Взглянул на небо, все ли там в порядке.

Потом рассказал про Вилли.

Ильдирим остановилась в коридоре, в конце которого находился ее кабинет, и невольно засмеялась. Проход был заставлен двумя скрещенными нестругаными брусьями, за ними лежала пленка. Четыре маляра красили стены плавными движениями певцов из группы «Вильдекер Херцбубен» [10].

Один из маляров подошел к ней:

— Чем могу быть полезен, прекрасное дитя?

— Ах, меня интересует чистый пустяк, — в тон ему ответила Ильдирим. — Мне, собственно, нужно только пройти в свой кабинет. И сесть за работу. — С нарастающей радостью она увидела, что перед ее дверью выстроена пирамида из банок с краской.

— Милая моя! — Маляр, казалось, был в восторге от возникшей коллизии. — Да там внутри пусто! Мы тут не управимся до конца недели. Ведь вчера вечером освободили все кабинеты. Вы уже забыли?

— Забыла, — засмеялась Ильдирим. — Какая я растяпа.

Рабочий с симпатией улыбнулся:

— Глядите-ка, да она хорошо знает немецкий. Доннерветтер.

Ильдирим радостно простучала каблучками в свой отдел и тотчас заглянула к шефу.

Впервые она не тяготилась его обществом. Вернц сразу покаялся — да, он забыл про малярные работы. Да, конечно, вчера всех переселили на временные рабочие места, а ее ведь не было. В итоге обер-прокурор выбрал позицию, которая наиболее подходит правителям, когда они совершают ляп, — он проявил великодушие. Ильдирим повезло, она может дожидаться дома окончания ремонта.

— В конце концов, вам ведь пришлось пережить неприятное происшествие. — Он задышал тяжелей. Воображаемое насилие непристойно повисло перед его взором. — Кстати, доктор Дункан, — отвлек он себя от сальных мыслей, — вы уж не забудьте сегодня про него, да еще, пожалуй, загляните к сыщикам, узнайте, что с тем утопленником. Я недавно беседовал с доктором Зельтманном…

Ильдирим быстро кивала, пока Вернц загружал ее бессмысленными поручениями на ближайшие два дня.

— Что же, собственно, тут делает этот Дункан? — спросила она, выходя. — То есть у нас. Почему он здесь?

— Он проводит исследования, — с благоговением сообщил Вернц. — Исследования.

— Но его никогда у нас не видно.

— Хорошего исследователя никогда не видно, — с умным видом поправил ее шеф. — Слишком настойчивое присутствие искажает результат. Зонд должен быть тонким. Моя дочка сейчас как раз изучает это по биологии.

— Какая странная история, — сказала Хорнунг, перешедшая, к неудовольствию комиссара, на белое вино. — Карлик без имени в темных улочках романтического Гейдельберга. Фальсификатор без имени… Но скажи-ка, вы уже вспомнили ту историю с картиной Тернера?

Тойер тупо покачал головой.

Она усмехнулась и выпила одним глотком полбокала.

— Ну, что скажешь? Я все-таки действительно пригодилась, так ведь, господин комиссар?

Меньше чем через полчаса они лежали на ковре в квартире Хорнунг и болтали. Тойер наслаждался поцелуями своей подружки, как лесной кабан наслаждается грязной лужей. Он урчал, стонал, мурлыкал нестройный менуэт, лежа на спине, потом, наконец, расстегнул ее молнию. Прежде ему это как-то не бросалось в глаза, но теперь, чуточку приоткрывая закрытые от наслаждения глаза, он видел непривычный красный цвет там, где обычно на ней было черное, словно ей предстояло пойти на лекцию к Сартру.

Она дышала все глубже, и каждый вздох оканчивался тихим стоном, призывом, совсем еще робким. Тойер ощутил прилив силы и потянулся пальцами к своему ремню.

— Давай немножко отложим, — шепнула Хорнунг.

Озадаченный и немного обиженный сыщик открыл глаза:

— Я что, должен побриться?

Хорнунг погладила его колючую щеку:

— Если уж я к чему-то и привыкла у тебя, так это к твоей щетине. Нет, я просто подумала, что пришло время объяснить тебе свою идею насчет Тернера.

Тойер был вынужден признать, что такой прагматичный подход типичен для нее. С другой стороны, на то, что он хотел сделать, тоже не ушло бы много времени… Однако его подружка, детектив Хорнунг, уже возилась в кухонной нише. Он перевернулся на спину и тупо уставился в потолок.

Уже несколько лет он видел иногда маленькие жгутики, проплывавшие по полю зрения; нормальное возрастное явление в стекловидном теле, как объяснил ему глазной врач, и Тойер уже привык к этому. Теперь же он видел лишь студенистое пятно, колыхавшееся вверху справа словно маленький, чуть подрагивавший вопросительный знак. Но это была лишь клякса ткани, отслоившейся в его стареющем глазном яблоке. Да, организм постепенно сдает. Он вздохнул, проникновенно и почти спокойна.

— Вот! — крикнула Хорнунг.

Она стояла на коленях под кухонным столом, и слегка возбужденный полицейский едва не вывихнул шейный позвонок, когда увидел, как основательно он может изучить при такой позе ее зад. Но вот она вылезла из-под стола и торжествующе помахала чуть пожелтевшим номером «Рейн-Неккар-Цайтунг».

— Хоть я и ругаю себя, что накапливаю столько макулатуры, но, как видишь, иногда это полезно. Гляди… — Она открыла местные новости и сунула газету под нос Тойеру.

СТУДЕНТ ОБНАРУЖИЛ НЕИЗВЕСТНУЮ

АКВАРЕЛЬ УИЛЬЯМА ТЕРНЕРА.

Сенсация, таившаяся на чердаке

Даниэль Зундерманн весело смеется — еще бы! У студента, который удачно сочетает занятия спортом и изучение истории искусства, двойной повод радоваться.

Сначала он получил в наследство дом на Бусемергассе, принадлежавший его дяде. Потом при расчистке чердака в его руки попало настоящее сокровище: неизвестная до сей поры картина великого английского художника Уильяма Тернера, чей знаменитый «Вид Гейдельберга» выставлен на аукционе Сотбис.

«В этом доме в XIX веке помещалась гостиница, — сообщил нашей газете симпатичный молодой человек — Не исключено, что в ней останавливался и Тернер».

В подлинности картины он убежден, ведь как-никак и сам знаком с историей живописи, но работу он, разумеется, покажет как можно скорей признанным экспертам, сначала из местного института, затем, возможно, специалистам по Тернеру из галереи Тейт в Лондоне.

На вопрос, когда общественность Гейдельберга сможет посмотреть бесценную находку, молодой человек ответил с симпатичной откровенностью, что в настоящий момент собственный финансовый интерес для него важней всего. «Я полный сирота, у меня много долгов за обучение, мой новый дом нуждается в основательной санации».

Зундермййн живет в Мангейме. Но он не исключает переезда на Бусемергассе, когда (28)- Соломенные пящая красавица (28)«История с картиной» останется позади.

На фотографии смазливый парень в модной кепке гордо держал в поднятых руках картину.

— Тернер, — сказал Тойер. Именно это слово смутно мелькало утром в его мозгу. — Ага. Я знаю только группу «Бахман-Тернер Овердрайв», были такие музыканты. Ведь я ничегошеньки никогда не учил. — Иногда ко всему прочему он обнаруживал, что мало образован.

— Тогда я проведу интенсивный курс, господин комиссар. — Хорнунг, довольная, как никогда, подскочила в гольфах к книжной полке и вытащила снизу большой альбом.

Снова под тканью обозначились интимные формы, и Тойер мысленно обругал себя величайшим болваном, который взвешивал, не оборвать ли отношения с обладательницей такой задницы. На всякий случай он перевернулся на живот. И потом еще ее голая спина с полоской черного бюстгальтера, обрамленная красным платьем — комиссар нетерпеливо поерзал на ковре.

Хорнунг легла рядом с ним:

— Да, «Тернер в Германии», пару лет назад в Мангейме прошла такая выставка.

Они вместе листали альбом. Хорнунг кое-что объясняла, сыщик не совсем понимал, но чувствовал, что картины его как-то странно трогают так, словно он нашел в них союзников. Размытая игра света и теней, краски и линии то вонзались друг в друга, то накладывались, как осенняя листва. И все вместе создавало ландшафт: Гейдельберг с радугой, Гейдельберг на закате солнца. И вид не вообще, а при взгляде в ту самую секунду. Каждая картина была тем, что видел только художник, и свидетельствовала о его мужестве — показать все именно так. По крайней мере, так показалось сыщику.

— Нужно ли мужество, чтобы писать картины? — неуверенно спросил он.

— Да, — подтвердила Хорнунг, — думаю, что да. И еще нужны краски. — Она хихикнула, и Тойер слегка обиделся. — Можно подумать, — продолжала она уже серьезней, — что он встал и набросал все в одну секунду и удивительно точно. Вот только на самом деле он работал не так. Во время поездок он делал чудовищное количество этюдов, набросков и уж потом перерабатывал их в картины, иногда лишь годы спустя.

— Как же он умел рисовать свет, — с благоговением прошептал Тойер. — Мне кажется, я пытаюсь думать так же, как он смотрел на мир. Только я, конечно, туповат для этого.

Он мечтательно листал каталог и читал иногда текст. Тернер много раз приезжал в Гейдельберг около 1840 года. Жил на Карлсплац, недалеко от теологов, где сегодня Тойер беседовал про точку Омега. И хотя картины, казалось, были продиктованы секундным впечатлением, он читал, да и видел, что художник позволял себе вольности — дописывал некоторые фрагменты разрушенного замка или объединял в одной картине людей из разных эпох, так что вспышка света, казавшаяся секундной, одновременно была и произведением, стоявшим вне временных рамок, перемещавшим время и пространство.

Затем он наткнулся на эскизы, быстрые мазки и цветовые плоскости, из которых струился свет.

Комиссар подумал: дали бы ему те же кисти и краски, получилась бы лишь глупая мазня.

Он листал, смотрел и читал.

Внезапно в безрадостную новостройку в Доссенгейме, где жила Хорнунг, ударила молния. Во всяком случае, массивный мужчина повел себя так, словно случилось именно это. Тойер выгибал спину, барабанил кулаками по полу, прыгал и орал «да-да-да!», словно штангист, побивший мировой рекорд. Каталог при этом захлопнулся, и им пришлось несколько минут листать его, отыскивая нужное место.

— Я цитирую! — заорал Тойер. — «Впрочем, в газете было написано, что «мистера Тернера сопровождал некий мистер Таунс или Фаунс — вероятно, это…» Ладно, наплевать. Вот оно что! Вот оно что!

Он с восторгом глядел на Хорнунг. Лишь потом ему пришло в голову, что она ничего не понимает, и тогда он стал немного сумбурно посвящать ее в ход расследования. Такие мелочи, как служебные тайны, не должны были омрачить блеск этого дня.

Потом они занимались любовью, озорно и по-юношески неловко. Тойер увидел почти столько же вспышек, как при средней мигрени. Внутри него было место, куда он не заходил, и даже оградил его минным полем. В этом пространстве он был сильным, сильней, чем в жизни. При этом он не знал, что бы произошло, если бы он в него вошел. Но теперь — теперь дверь приоткрылась.

Тяжело дыша, они лежали рядышком на ковре, слегка смущенные таким легкомысленным выбором места. Хорнунг сварила кофе, Тойер еще раз взял газетную статью и стал разглядывать фотографию картины. Насколько он мог понять, это и правда был Тернер. Один из его проработанных эскизов — был виден замок и погруженная в свет небольшая часть горы Гейсберг, которая в то же время парила над рекой, над Старым мостом в центре картины. На маленькой репродукции эскиза остальное было трудно разглядеть.

— С одной стороны, это типично для Тернера, — сообщила Хорнунг. Она вошла с двумя кружками в руке.

Комиссар как-то не заметил, что она уже оделась, и быстро последовал ее примеру.

— По крайней мере, насколько я могу судить, — продолжала она. — Тернер выбирает всегда самые невероятные точки зрения, он смотрит то как бы паря над землей, то сидя на корточках…

— Да, ну а с другой стороны? — Тойера вдруг потянуло на рабочее место, захотелось хотя бы к вечеру заглянуть в свой кабинет, и еще он испытывал охотничий азарт, боевой задор. Он также вспомнил, что на работе, кажется, что-то случилось. Он одернул мятую рубашку и не заметил, что Хорнунг молча просила ее обнять.

— Так вот, с другой стороны, это эскиз — а эскизы он делал не в мастерской, а на натуре, — неуверенно сказала она. — Думаю, это должен решить специалист, однако, ракурс мог бы служить критерием… Хотя это не окончательный вариант или… — Хорнунг снова глядела на него погрустневшими глазами, и он понял, как ей хочется стать для него нужной, необходимой.

— Если понадобится, мы сможем с тобой встретиться? — спросил он и попытался придать своему голосу нежность. — Я имею в виду, если нам потребуется консультация специалиста или еще что? У нас есть бланки, обязывающие не разглашать служебную тайну, и я могу выдать тебе такой… — Он имел смутное представление, так ли это на самом деле.

Хорнунг кивнула.

— Если нужно, я приеду. Я знаю одного историка искусства, он учился здесь, но до этого в Марбурге, как и я. Теперь он хранитель в Государственной галерее Штутгарта. Он мог бы вам помочь… нам помочь. — Она улыбнулась. — Но это не решит все наши проблемы, Тойер.

Комиссар уже надел пиджак и стоял в маленькой прихожей, зажатый между набитым дамским гардеробом и домофоном. Он кивнул и неловко погладил плечо своей подружки:

— Я хочу, чтобы мы оставались вместе. Ты, я и наши проблемы.

— Ты позвонишь мне?

— Ну да! — Тойер застегнул ширинку. — Ах, вызови мне, пожалуйста, такси. Я никогда не помню номер.

Хорнунг вытащила из старого комода, из-под каких-то каталогов, телефонную книгу.

— Ты тратишь столько денег на такси, что давно мог бы купить машину.

— У меня есть машина, — гордо сообщил Тойер. — Она стоит во дворе дома, где я живу.

— Верно, — вспомнила Хорнунг и взялась за телефон. — Пожалуй, нам надо чаще видеться, курить и ездить на машине.

Непрактичный старший гаупткомиссар, его группа и молодая сотрудница прокуратуры со своей подопечной сидели вместе, как беженцы с театра военных действий, которые вновь и вновь меланхолически мысленно подсчитывают разоренное имущество тратят все силы на то, чтобы переносить холод мироздания.

В действительности же им пришлось переносить не космический холод, а всего лишь примерно двадцать пятое начало зимы в эту весну. Сильный ветер обрушился на долину Неккара и к вечеру стих. Серое небо и предупреждения о гололеде на местных радиостанциях. В действительности, же никто из собравшихся не потерял особых богатств. Лишь Хафнер упрямо держался за постоянно падающие акции какой-то сомнительной компании. В действительности они сидели отнюдь не на железнодорожном вокзале и не в портовом кабачке или другом месте, где обычно сидят бездомные, а в индийском ресторане на Кеттенгассе. Бабетте неожиданно захотелось поесть именно там, а у Ильдирим была нечиста совесть из-за забытого утреннего завтрака и из-за того, что через два часа ей придется оставить девочку одну. Странный выбор места усугублялся еще тем, что прямо рядом с домом Ильдирим и Бабетты был большой индийский ресторан, но девчушку он не устраивал. Она захотела пойти именно в ее «мечту», и та находилась именно на Кеттенгассе.

Но этого мало: они все-таки были беженцами. В каком-то смысле даже дезертирами. Прошлой ночью был убит молодой парень, посреди Старого города. И на этот раз в ограниченном мозгу Зельтманна проскочила искра активности: все руководители отделов были с самого утра приглашены на заседание, отсутствовал без уважительной причины лишь господин Тойер. Стали его разыскивать и обнаружили, что никто из его сотрудников на работу не явился.

— Скажи еще раз, чтобы я поверил, — пробурчал Хафнер. В ресторане, декорированном по-восточному пышно, он заказал жареный картофель «помм фри», отговорившись тем, что это для девочки. Правда, Бабетта с довольным чавканьем съела неострое карри из курицы, и кельнер, который напомнил Тойеру мексиканца из «Счастливчика Люка» и поэтому лишь забавлял его, снова начал зло поглядывать в их сторону.

— Моя мамочка выкинула новый фокус, — простонал Лейдиг. — В Салоне красоты, пока ей делали педикюр, она воспользовалась моим служебным телефоном. Я как раз отлучился в туалет. Поскольку я до этого листал журнал «Бунте», маме понравилась мысль — сообщить господину Зельтманну, что я читаю порножурналы, чтобы он надрал мне уши. Доволен? — обратился он к Хафнеру.

— Очень, — отозвался Хафнер. — Картофель прима.

— Нет никакого смысла нам мучиться. — Тойер уставился в свой бокал с красным вином. — Ничего не имеет смысла, в том числе и наши мучения.

— Теперь вы что-нибудь будете заказывать? — Сверкая глазами, кельнер подошел к столику.

— «Помм фри», — тихо сказал Тойер и погладил маленького деревянного слоника в стенной нише. — Я тоже хочу «помм фри».

— Мы все-таки ресторан с индийской спецификой, — язвительно возразил официант.

— Тогда принесите мне еще миску риса, — буркнул Тойер с тайным удовольствием. — Я оплачу его и выброшу потом на Марктплац в лицо первым двум несчастным, которые заключают со своими адвокатами союз на всю жизнь.

— Мы из полиции, — смущенно сообщил Лейдиг и показал свой жетон.

Официант удалился, качая головой.

Бабетта хихикнула.

— Что ты нашла смешного? — раздраженно спросил Штерн.

— По-моему, вы веселые, — просияла Бабетта. — Если бы я была преступником, я бы вас не боялась.

— Тесс, тише, — шепнула Ильдирим, стараясь не встретиться взглядом с мужчинами.

— Девочка слышит вещи, которые вовсе не для ее ушей, — возмутился Хафнер.

— Вы же сами попросили меня пойти с вами, — прошипела Ильдирим.

— Ничего страшного, — поддержал ее Тойер, знаком попросив еще красного вина. — Полиции при демократии скрывать нечего. У нас ведь демократия, или опять все перевернулось?

Около полудня Штерн прибыл в контору и с гордостью представил арестованного по делу об убийствах собак. После недолгой проверки тот был отпущен на все четыре стороны. Это был глухонемой владелец собаки, человек с безупречной репутацией.

— Просто он побежал прочь, когда я хотел его опросить, а собака лаяла как сумасшедшая, — сокрушался Штерн. Как всегда, он пил лишь «Радлер», чтобы сохранить способность производить потомство.

Тойер благожелательно кивнул.

— Зачем глухому собака? — возмутился Хафнер. — Ведь глухой — это не слепой, в конце концов.

Опозорившийся Штерн сбежал в свой кабинет, где его дожидалась Ильдирим, разгадав до конца начатый Тойером кроссворд. В это время позвонила Хорнунг. Около трех часов пополудни Хафнер был задержан в «Старом кузнеце» четырьмя крепкими подсобными рабочими из Восточной Европы за неуплату по счету — до прибытия вызванного наряда. Он забыл дома деньги. Это было бы еще ничего, но счет содержал четыре больших «пилза», два «оузо» и лежал теперь у Зельтманна.

— «Оузо» правильный напиток, — защищался Хафнер.

— Неважно! — рявкнул Лейдиг. — Ты хоть что-нибудь принес по делу Вилли?

На что Хафнер мог лишь молча покачать головой.

— Я хотя бы выяснил в винной лавке на Мерцгассе, что Вилли всегда покупал там «Монтепульчано» за семь марок. — В голосе Лейдига зазвучала горечь. — Лишь в январе этого года, как вспоминает владелец, он побаловал себя, разок бутылкой шампусика. Но что это за открытие! — Он устало уронил голову на руки.

Когда Тойер, полный идей и злого веселья, прибыл на службу, на столах лежали четыре письменных предупреждения о несоответствии. Ильдирим ушла, чтобы забрать из школы Бабетту, но оставила номер своего мобильного телефона, После нескольких звонков все договорились о встрече у индусов, и вот теперь они здесь.

Наконец, заговорил Тойер. Он долго и терпеливо рассказывал о том, что узнал у теологов, а также пояснил смысл потрясающей находки в каталоге Тернера. Он также едва не рассказал про свои забавы на ковре, но вовремя сумел свернуть на другое.

— Это означает, что тут что-то кроется, — профессионально заключил он. — Я скажу следующее: можно предполагать, что Вилли поплатился жизнью за свои подделки. Можно предполагать, что Ратцер знает об этом или, по крайней мере, догадывается о роли в гибели Вилли той самой картины Тернера. Я не считаю Ратцера преступником: его осечка с экзаменом по латыни ему ведь не повредила. Кстати: та история с латынью тоже случилась в январе. Картина Тернера была найдена немногим позже. Вероятно, Вилли не побаловал бы себя шампанским, если бы выполнил плохую подделку. Интересно, интересно… Нет, я просто предполагаю, что Ратцер что-то знает и хочет подольше потянуть, чтобы набить себе цену. Я также не исключаю, что ему почему-то нужно, чтобы мы нашли его сами. Или, пожалуй, даже вы. — Тойер посмотрел на Ильдирим. — Теперь вы в курсе наших дел. Поэтому мне было важно, чтобы вы сегодня присутствовали при нашем обсуждении…

— Минуточку! — Хафнер взволнованно размахивал пустым пивным бокалом. — Какое обсуждение? Ведь нас почти уже вышибли со службы! Завтра я позвоню свояку в Лампертгейм, у него авторемонтная мастерская. Может, возьмет меня к себе — буду масло менять или…

Тойер в душе согласился, что, возможно, слишком легко отнесся к письменному предупреждению. Лишь краем сознания он уловил, что чинный Лейдиг заказал себе острое блюдо, а Штерн тарелку супа. С парнями все в порядке. Чтобы успокоить официанта, они попросили принести им индийские кушанья. Да и с Хафнером тоже все в порядке, выпил слишком много, но что с того? Турчанка тоже симпатичная…

Которая же это у него порция красного вина? Его взгляд упал на Бабетту, закончившую свою трапезу смачной отрыжкой. Потом она запела гейдельбергскую песенку, где шла речь о рыбах под названием неккарские слизняки. Он не знал ее. Да, музыка…

Душа Тойера внезапно переполнилась необъяснимым ощущением счастья. Ему припомнился вечер, когда он слушал Тома Уэйтса, его «Грейпфрутовую Луну», снова и снова. Грустная песня, но по-настоящему грустно бывает тогда, когда для грусти нет мелодии. Тогда у него появилось ощущение, что его мысли превратились в звуки, вот как сегодня свет на картинах Тернера казался ему исцелением, ответом, целительной росой на обожженной коже. Ничего этого не случилось, но он был тронут чем-то, чего не понимал и чему никогда не придавал значения. Взгляд глазами другого человека, раздвоение личности, игра красок и звуков, легкий, зовущий к себе мир. Мелочь, которая отличает все сущее от чудесного, вот ее он ощутил, тогда и сегодня.

По ресторану растеклось негодующее молчание. Официант стоял, словно привязанный к колышку, перед их столом и держал в руке бокал со стекавшей с него пеной. Вероятно, он как раз его мыл, когда это произошло. Некоторые посетители едва не попадали с украшенных затейливой резьбой стульев. Господин Иоганнес Тойер, кажется, проорал в таинственный полумрак Тысячи-и-Одной-Ночи целую строфу Тома Уэйтса, да еще ужасно переврав мотив, а теперь улыбался и махал рукой всем, кто возмущался. Официант снова исчез.

— Я хочу, чтобы мы разобрались во всем, я хочу, чтобы мы выгребли все это дерьмо! И пускай мне, старшему гаупткомиссару криминальной полиции, не запрещают вести расследование о причине смерти загадочного утопленника. — Тойер повысил голос. — Нам препятствуют в исполнении наших профессиональных обязанностей, поэтому я больше не участвую в их играх. Я больше не хочу слышать елейную чушь про брухзальское ничтожество. Я хочу раскрыть это убийство. Я хочу выяснить, кто его совершил, а не закручивать в оставшиеся до пенсии годы гайки на колесах в детском автогородке. И еще хочу всем четко и ясно сообщить, что сегодня мы, возможно, совершили пару мелких проступков, но в остальном мы хорошая группа. И мы держим дело в кулаке. И если они нас видят на воскресной ярмарке без штанов, те так называемые эксперты, значит, мы так поступаем, потому что у нас есть для этого важные причины. Моцарт был похоронен в могиле для бедняков, а Тернер, вероятно, был вынужден допускать подделки своих картин. С этим надо покончить. Покончить с несправедливостью в этом мире! Теперь мы на правильном пути. Мы крутим большое колесо. Мы очищаем свои ряды от фашизма! Мы больше не допустим идиотских шуток в адрес фрау Ильдирим. Хафнер, ты теперь пару часов не пей. А ты, Лейдиг, передай своей мамочке, что я запрещаю ей отвечать на служебные звонки под страхом сурового наказания, вот так! Теперь дальше. Штерн, ты хороший парень. Но только не поддавайся на обман! Тогда ты построишь дом, если захочешь, а иначе ты не построишь ничего. Кому вообще-то нужен дом? Погляди на меня! У меня нет дома, у меня нет даже семейного врача! Только так, налегке, можно двигаться вперед. Всем ясно? И ребенку?

Глаза Тойера горели. Хафнер отдал честь, остальные тоже были странным образом заворожены.

— Теперь я постараюсь лучше учиться в школе, — пискнула Бабетта. — I do, you do, he, she, it duhs…

— Я продолжу работать над этим делом, — сообщил Тойер уже спокойней и равнодушно потрепал девочку по щеке. — Еще сегодня. И вас прошу, фрау Ильдирим, составлять нам компанию и впредь, по крайней мере, пока вы не решите, что мы не заслуживаем вашей помощи. Я жду этого от вас. Как от хозяйки следствия. Как от немецкой мусульманки. Как от женщины, которой я доверяю.

Ильдирим озадаченно кивнула.

Потом кельнер выставил их на улицу.

— Плевать! — кричал Тойер в холодную ночь. — Куда еще пойдем? В «Козла»? Все, идем в «Белого козла»!

— Там уже много лет ничего нет хорошего, — авторитетно сообщил ему Хафнер. — Теперь там все чинно-благородно. Так что мы сразу оттуда вылетим.

— Плевать! — еще раз закричал Тойер.

Ильдирим сильно дернула его за рукав:

— На сегодня хватит. Кроме того, малышке пора спать… — Почувствовав, что комиссар огорчен, она добавила: — Но мы все можем заехать ко мне.

Они зашагали по Главной улице, так как их машины еще стояли возле работы. В Старом городе легальные места парковок были редки, и никто из группы не осмелился злоупотреблять правами полицейского. На Университетской площади они сели на 33-й автобус, и Тойер израсходовал свой запас билетиков. Его по-прежнему колотила дрожь.

— Да, я пойду еще раз к Зельтманну, черт побери, — вполголоса сказал он своим спутникам, столпившимся в хвосте автобуса.

— Как? — в ужасе спросила Ильдирим. — Сегодня?

— Конечно. Теперь, сегодня, здесь… То есть не здесь, а там… — Он неопределенно махнул рукой.

— Разве он еще на работе в это время? — При слабом свете Штерн попытался разглядеть время на своих электронных часах.

— Половина восьмого, может, еще там. — Лейдиг пожал плечами. — Он не ленивый.

— Проклятье! — Ильдирим схватилась за голову. — Проклятье, я забыла про Дункана! — Она быстро объяснила, в чем дело.

Игнорируя возмущенные взгляды коллег, Тойер великодушно успокоил ее: он и его ребята позаботятся о деле, то есть о ребенке. Сперва они, а потом он сам, после того как выяснит отношения с этим германским пигмеем Зельтманном. Нет проблем.

— Да, да! — воскликнула Бабетта и вытащила ключ из-под пуловера. — Я вам покажу, где что находится.

— Для начала достаточно и квартиры, — вяло отозвался Лейдиг. — Все мне не нужно, я и так уже сыт по горло.

Смущенно их поблагодарив, Ильдирим вышла на ближайшей остановке. Они же подъехали к Управлению «Гейдельберг-Центр».

— Итак, мы отправляемся на Берггеймерштрассе, — сказал Штерн. — Надеюсь, вы придете туда.

— Разумеется, — огрызнулся Тойер, — я держу свое слово. Какой там номер дома?

— Сто тридцать, — хриплым голосом сообщила Бабетта, — совсем недалеко.

— Как поглядеть, как поглядеть, юная дама, — пробурчал себе под нос Тойер и тут же продолжал громовым голосом: — Я поднимаюсь наверх. В милой каморке Зельтманна еще теплится огонек. Сейчас он ярко запылает! Я брошу туда бомбу!

С этими словами гаупткомиссар удалился.

— Что он задумал? — озадаченно спросил Штерн.

— Такое бывало с ним и раньше, — сказал Лейдиг, — это все говорят… Может, он все-таки… ну… больной… но только я не верю.

— Мужик супер, — загоготал Хафнер. — Ну, давай, Кланни, веди нас домой.

— Я не Кланни, а Бабетта, — огрызнулась девочка.

Быстрым шагом Тойер пересек приемную шефа. Из «Микки-Мауса», — он время от времени покупал ее тайком, как настоящие мужчины покупают «Пентхаус», — он знал, что напор и агрессивность способны прогнать даже крокодила. Впрочем, еще вопрос, знают ли об этом сами крокодилы.

— Кто вы? — воскликнула секретарша. — Ах, вы тот самый Тойер…

— Значит, он вынуждает вас сидеть тут до ночи сверхурочно. Типично для него, — рявкнул шустрый посетитель и мягко отодвинул храбрую фройлейн от двери, за которой скрывался его противник. — Господин Зельтманн, я должен вам кое-что сообщить; это может вас заинтересовать.

— Меня вообще ничего не интересует. — Зельтманн поднялся с места, словно готовился к драке, что было не так далеко от истины. — Я не должен нечего выслушивать. Потому что вообще ничего не должен.

— Неправда, — бодро возразил Тойер, — вы должны когда-нибудь умереть. Это все должны. — Он с грохотом захлопнул дверь. — Вы должны умереть, господин Зельтманн. Вы будете задыхаться и прощаться с миром, а потом умрете. Тогда не останется ничего от вашего семинарского знания!

Зельтманн раскрыл рот, но не смог выговорить ни слова.

— Должна была умереть и моя жена, — кипятился Тойер, — на девятом месяце беременности, знали вы про это?

— Нет, — забормотал Зельтманн, — это…

— Ведь вы так много про меня знаете. Разве не написано об этом в моем служебном досье? Бог милостив к вашей грязной канцелярской душонке! — прокричал старший гаупткомиссар, подошел к чаше с гладкими камешками, загреб несколько штук и сунул в карман.

— Почему вы так меня ненавидите? — жалобно проговорил Зельтманн.

— Что вообще творится в этом кабинете? — снова заорал Тойер и пнул корзину для бумаг, которая в самом деле стояла посреди комнаты. — У нас создалось впечатление, да, версия, можно даже сказать, веские основания предполагать… — С этого момента он стал безбожно врать: мол, подлое нападение на молодого человека минувшей ночью непосредственно связано с утопленником из Неккара, и тут, возможно, прослеживаются международные связи, во всем, вплоть до собак. И мы далеко протянули наши щупальца, господин директор, сильно рискуя. Послушайте, Рюбецаль-любитель! Моим мальчикам я категорически приказал молчать. — Тойер с поразительной ловкостью отскочил в угол и заговорщицки постучал по стене. — Стены имеют уши, и в темноте их не видно, господин доктор.

— Вы должны рассказать мне подробней. — Зельтманн слегка побледнел и снова опустился на стул.

— Я ничего не должен рассказывать про дело, которое я даже не веду, и вообще, я ничего не могу сказать о том, чего нет! Меня связывают по рукам и ногам! Меня гонят и третируют! Что вы за человек? Мы тут, понимаешь, вытаскиваем горячие угли из огня! Из пылающего жерла ада! А нас связывают по рукам и ногам! Я повторяю свой вопрос и жду ответа: что вы за человек?

Тойер грозно встал перед письменным столом своего посредственного шефа и чувствовал себя гориллой в горах Уганды. А они чувствуют себя сильными и могучими.

— Человек, которому свойственно и ошибаться, — прохрипел Зельтманн, — то есть заблуждаться. И все-таки, мой дорогой Тойер, ваш Хафнер был, господин Тойер, чудовищно пьян. А тот бедный глухой, бедный глухой… и я даже не смог ему сказать, как мы сожалеем о случившемся…

— Лес рубят, щепки летят! — вскричал Тойер. — Тут у нас не Брухзаль! Не лужайка перед виллой. И мы не хор баптистов. Мы бульдоги, свирепые бульдоги! Когда я выскажу вам все, что должен высказать, я пойду в свой кабинет и проработаю там всю ночь. Которую ночь в моей жизни, собственно говоря? Кто считал бессонные ночи криминалиста? Вы? Я? И кто вообще сегодня полицейский?

— Товарищ гражданина, — простонал Зельтманн. — Во всяком случае, вы проводите расследование не по-товарищески, коллега Тойер.

— Возможно, это как раз и хорошо, — Тойер понизил голос, — если тот или иной человек отказывается обручиться со злом. — Он впился глазами в Зельтманна. Потом резко переменил тон. — Подождите, сейчас я все соберу. И большое спасибо за совет насчет витаминов. Как видите, они подействовали! — Комиссар скрылся за краем стола, присев на корточки словно неуклюжая утка, и принялся собирать в корзину разбросанные бумаги.

— Господин Тойер, возможно, я слишком несерьезно отнесся к делу об утопленнике. Международный заговор — вы не могли бы рассказать мне подробней?

Тойер молча продолжал собирать мусор. Лишь спустя целую минуту он снизошел до ответа.

— Нам требуется прочное положение. Без одергивания. С широкими полномочиями. Очень широкими полномочиями, если потребуется… — тут он сделал театральную паузу, — с привлечением Федерального ведомства по уголовным делам и Генерального прокурора. Но это еще не все… Кто знает, возможно, бедный мальчик был бы жив, если бы нам позволили спокойно работать… — При всем своем плутовстве Тойер отругал себя за последнюю фразу.

Зельтманн испуганно глотнул воздуха:

— Пожалуй, я завтра выясню этот вопрос с прокуратурой. К сожалению, я уже проинформировал господина Вернца, что вы, ну, как бы это выразиться, я говорю так своему ребенку… не слишком в курсе… были… ах, Господи. Я позвоню ему завтра. Да, так будет лучше всего, подождите, я вам помогу.

Директор полиции тоже присел на корточки и стал собирать клочки бумаг.

— Когда все будет позади, — устало бормотал он, — я бы хотел провести с вами сеанс медитации, у нейтрального лица, которому мы оба доверяем. Мы оба, мы оба, не только вы, слишком часто разговариваем, находясь под влиянием негативных эмоций, а не сути проблемы. Аспект межличностных отношений важен, но если в нем что-либо не ладится, тогда нужно, как минимум, научиться… господин Тойер, мы оба должны научиться, так сказать, общаться в парадигме содержания. Как партнеры. Я подчеркиваю: партнеры.

Он набирает номер.

— Алло, кто говорит? — раздается в трубке.

Он ничего не говорит, лишь слушает голос, как охотник внимает крикам дичи.

— Кто это, проклятье! У меня номер с определителем, я все выясню и доберусь!

Бедный, настоящий Макферсон. Молодой голос, незначительный, но самоуверенный.

— Я кладу трубку, говнюк!

Он улыбается.

Ильдирим сидела в кубинском ресторане и не понимала, зачем она вообще пришла на эту встречу. Музыку из репертуара «Буэна Виста Соушл Клаб» она уже не могла слышать. Южноамериканская кухня ее не привлекала, тем более в ее пресном варианте, рассчитанном на нежное нёбо европейцев. Но прежде всего ее раздражал партнер — своей самодостаточностью. Он бесперебойно изливал свою информацию о Гейдельберге, и ей оставалось лишь поддакивать.

— Очень интересно также, что университетская библиотека, несмотря на ее типичный для своего времени роскошный портал журнального крыла, построена авангардистским в те годы способом каркасного строительства. По-моему, это очень интересно…

Он наслаждается ленью турчанки. Он полистал пару часов путеводитель; достаточно, чтобы сыграть роль информированного туриста. Нужно нагородить побольше слов, чтобы, будто между прочим, произнести нужную фразу.

Разглагольствуя, он оглядывается по сторонам. Роскошное помещение, разделенное колоннами, вот только пластиковые пальмы подкачали — они неумело опрысканы каким-то нелепым ароматизатором, что должно имитировать запахи Гаваны.

— Прометей, слева от главного входа, как бы направляет дух исследования в нужные пределы…

Ильдирим разглядывала собеседника, все остальное было попросту скучным. Было что-то странное в этом евразийском лице, но что — она не могла точно определить. Нечто похожее на маску смешивалось с весьма живой мимикой, постоянный самоконтроль сочетался с кажущейся непосредственностью.

— … мне особенно нравится.

— Что? — переспросила она. — Кто? Простите, я не расслышала.

Маленькая, подвижная армия зеленых муравьев гнева кишит у него внутри, в пустом сером, как бетон, пространстве души. Его обязаны слушать! Он пытается сохранить спокойствие и повторяет:

— Кажется, Тернер бывал в этом городе много раз.

Свои слова он сопровождает сияющей улыбкой, от которой у него даже ломит челюсть.

— В вашем путеводителе наверняка об этом тоже написано, — холодно ответила Ильдирим.

Она задумалась, случайно ли, что она снова натолкнулась на Тернера; скорей всего, в самом деле случайно. В прошлое лето к ней подряд, в течение трех дней отпуска, привязывались мужчины, называвшие себя «Франки». Одному она поддалась. С самого начала без особой надежды. Но все вышло еще более отвратительно и жалко, чем она опасалась.

Не выходит. Не выходит. Ведь он хочет, чтобы вышло, но не выходит. Ядовито-зеленые волны и серый бетонный волнолом, и еще эта музыка, постоянное ощущение, что на тебя набросили гнилую сеть.

— Боже, — Ильдирим выудила из кармана сигарету. — Как мне надоела эта музыка. Она звучит в каждой «Икеа», и повторяется, и повторяется, так и видишь согбенных кубинских стариков, которые тянут и тянут одну рыбачью сеть за другой.

Лицо Дункана вдруг выскользнуло из-под контроля, и он стал похож на мальчишку, обнаружившего под рождественской елкой модель самолета.

— Да это потрясающе! Глядите-ка, мы с вами похожи. Умеем видеть мысли, шумы, понятия. Это называется синтетическое восприятие. Признак интеллекта.

Такое отступление от путеводителя вызвало у нее вежливую улыбку.

— Я не знаю. У меня это бывает далеко не всегда. Восьмерка синяя, а семерка желтая.

— Нет, цифры у меня имеют скорее формы… А желтое — наслаждение, секс.

Все идет вкривь и вкось. И все оттого, что он искренен. Он злится на себя самого. Она не хочет слушать. Ее лицо каменеет. А ведь он еще не там, где хотел ее трахнуть! Он собирался устроить медленный, льстивый танец слов, с удовольствием представлял себе, как смягчит ее, словно сухую губку, гладкими речами, заворожит, заставит парить в воздухе, плавиться от желания. Потом сбросит на землю, в низменный мир, погонит в ночь, будто суку в течке, будто похотливую самку шимпанзе.

Всему виной искренность, надо отучить себя от искренности.

— Вот вам и разница, — с досадой ответила Ильдирим. — Для меня семерка желтая, для вас этот цвет ассоциируется с сексом. — Она махнула официанту и заплатила за тортилью и два бокала минеральной воды. Ей было наплевать, если это невежливо. Она хотела поскорей оказаться дома, прежде чем этот тип Хафнер научит Бабетту курить.

— Я вот прежде упомянул про Тернера… Господин Вернц предположил, что прокуратура еще не занималась новой находкой. Но ведь тот студент…

Он тупо кружит вокруг цели. Он разочарован, недоволен собой. Но он должен простучать еще в этом месте стены. Она глядит на него. Он попал в цель, но она видела, как он наводил ружье. Это лучше, чем промах, но для осторожного охотника неутешительно.

Значит, это был не случай. Ильдирим в смятении взглянула на него.

— Доктор Вернц вам что-то рассказывал? — Тут же ей пришло в голову, что такого не могло быть, ведь ее шеф ничего не знал про эту историю.

— Я из прессы… — начал Дункан, но не окончил фразы. Он что-то искал в кармане куртки. — Я видел, что вы курите. Разрешите вам подарить? Сам я бросил курить. — Он положил на стол серебряный портсигар.

Тут она явно занервничала.

— Очень любезно с вашей стороны, но мне тоже не надо бы курить. Нет, спасибо. Кроме того, по-моему, мне не стоит пользоваться портсигаром с вашими инициалами.

Об этом он не подумал. МД. Как он мог совершить такую ошибку? Ядовитая зелень перетекает в красный цвет, он должен держать себя в руках. Она прощается, он путано что-то говорит. Она идет, он видит ее голову, мелькающую в толпе туристов, видит, как голова, отделенная от туловища, плывет в волнах. Он встает и тоже идет к выходу. Кто-то хватает его, он вырывается. Его опять хватают, он пытается нанести удар ногой. Два официанта, он не заплатил. Он платит, и, пока они принимают у него деньги, он вбирает в себя их лица. Каждую пору на рожах этих ублюдков. Как только все будет позади, он их убьет.

Ильдирим пришла домой в одиннадцатом часу. Ее взору представилось такое зрелище. Четверо полицейских сидели на софе, будто птички на заборе. Еще в комнате была абсолютно незнакомая женщина в черном брючном костюме, она уныло стояла в углу. Но самое главное — все номера «Нового Юридического Еженедельника» были сложены на полу внушительной кучей, в которой, если немного напрячь фантазию, можно было угадать очертания крепости.

— Что все это значит? — устало спросила она.

— Игра — мы изображали взрыв Гейдельбергской крепости, — кротко пояснил Штерн.

— В тысяча шестьсот восемьдесят девятом году, — с хитрым видом добавил Лейдиг.

— Но не только мы четверо, — вмешался Хафнер. — Девчушка тоже.

— Потом пришел шеф, — продолжал Лейдиг. — И он рассказал, как врезал шефу. То есть Тойер Зельтманну.

— Я, — заявил старший гаупткомиссар на удивление мирным тоном, — я Тойер.

— Ах вы, пьяные ищейки, говорите нормально, а не по ролям, как в плохой комедии! — Ильдирим потянулась за сигаретами, но спохватилась: при детях курить нельзя. То есть при Бабетте, которая, вероятно, сейчас уже спала в своей комнатке.

— Я Рената Хорнунг, приятельница господина Тойера, — представилась, наконец, незнакомка. — Эти господа обратились ко мне за помощью, так как Бабетта внезапно стала жаловаться на боли в животе. Они испугались, что у девочки начинаются первые месячные и им не справиться с такой проблемой. Но у нее оказалось лишь скопление газов.

Ильдирим невольно улыбнулась:

— Рада познакомиться. Ну, проблема уладилась?

Тойер поднял голову:

— Вернулась фрау Шёнтелер, мать Бабетты. Она забрала девочку.

Ильдирим так и плюхнулась на мутаку, к которой почти не подходила с самого вторжения Ратцера. Но на этот раз о нем она даже не вспомнила.

— Проклятье! — Она тряхнула густой гривой волос. — В Управлении по делам молодежи мне сказали, что фрау Шёнтелер пробудет там дольше…

— Она была отпущена на собственную ответственность, — сообщил Тойер. — Заведение не закрытое, так что…

— Она так и сказала нам: «На собственный ответ», — язвительно добавила Хорнунг.

— Вот мы и подумали, что вам будет грустно, — жалостливым тоном пробормотал Хафнер. — Поэтому и задержались.

Прокурор лишь теперь сняла куртку. Мелькнула мысль, что теперь она может спокойно достать сигареты, но курить уже не хотелось.

Подружка Тойера присела рядом с ней на корточки:

— И можно ли представить себе более утешительное общество, чем эти четверо молодцов?

Ильдирим слабо улыбнулась:

— В самом деле, вы правы… К тому же у нее есть ключ, и она может в любое время прийти сюда.

— Мать уже обнаружила ключ, девочка носила его на шее. — В голосе Лейдига звучала открытая ненависть. — Она забрала его.

Ильдирим все-таки закурила. Молодые комиссары убрали журналы на полку. Тойер по ее просьбе принес из кухни бокал хереса и по рассеянности выпил его сам.

— Я-то знаю, что делают, когда у девочки начинаются ее дела, — начал оправдываться Хафнер перед уходом. — Только я подумал, что с психологической точки зрения советовать должна женщина. Вот мое мнение.

Хорнунг приехала на такси, так что теперь они вместе шагали к Управлению «Гейдельберг-Центр».

Тойер вспомнил про свою эйфорию — она улетучилась. Это потрясло его — но не слишком. С появлением на сцене квашни-мамаши вернулось то, что у него отбивало всю радость жизни. Власть тупости, упрямство дохлой мухи на медовой коврижке. Храбрость стариков, которые способны обругать молодых только за их молодость. Веселая ненависть к иноземцам в кругу близких или единомышленников: никчемная болтовня в манере Зельтманна. Когда Ян Ульрих победил в Тур де Франс, все внезапно заделались велосипедистами, когда Гитлер занял Польшу, радости не было предела.

Они шли мимо сумрачных старых корпусов Ландфридгеленде.

— Прежде тут была табачная фабрика, — пробурчал Хафнер. — А теперь диско, пиво за бешеные деньги.

…Всякая скотина ездит на велосипеде. Команда «Телеком»…

Тойер остановился:

— Бэби Хюбнер. Это он. Он был тогда в «Круассане». «Тогда я им сказал не все…»

И вот опять на комиссара вопросительно смотрели несколько человек. Он пояснил ход своих мыслей и напомнил про записи Лейдига о том, что есть некий человек из джазистов, называет себя Бэби Хюбнер и носит телекомовскую велосипедную кепку, а еще рассказал о том, что мимоходом подслушал, когда сидел с Хорнунг возле «Круассана». Сколько недель назад это было?

— Сегодня в полдень, — напомнила ему подружка.

— Верно, — подтвердил Тойер. — Значит, того типа надо еще раз встряхнуть…

— Чао! — крикнул Хафнер и рысью припустил к Старому городу.

— Но не сейчас! — вдогонку крикнул Тойер. — Мы слишком торопимся!

6 января 2001 г.

Мой мастер, снова я читаю стихотворение Гёльдерлина, на этот раз его вторую строфу. Божественного права у меня нет, но я подумала, что получила божественный подарок. Ну и что? Что из этого? Или я сделала что-то неправильно? Ты стал другим, тебе это доставляет больше удовольствия? Сегодня день Богоявления, Трех Королей — ты мой король? Ты все еще мой король?

Когда я была маленькая, мы праздновали этот день; непременно пекли плетенку, а в один кусочек прятали монетку. Тот, кто ее находил, становился на тот день королем и распоряжался, кому и чем в семье заниматься, во всяком случае, я понимала это так. Я волновалась сильней, чем на Рождество, мечтала когда-нибудь получить эту монетку и стать королевой. Но годы шли, а я никогда не находила монетку. Когда мы в последний раз совершали тот ритуал — тогда я уже была совсем взрослой, — мне выпало долгожданное счастье, но так, как у меня это всегда происходит. Я слишком жадно вонзила зубы в пирог — и сломала зуб. Кровь закапала на тарелку, я смотрела на нее. Старший брат отпустил свою обычную шутку, как всегда. Я рассказывала, что у меня есть брат? Что же ты тогда обо мне знаешь? Что мы знаем друг о друге?

Теперь, когда ты создал меня, когда ты передал мне то, что вытекло из меня с кровью в тот день Богоявления, все это нарастает во мне, словно второе существо.

Я еще тебя не слишком утомила? Ты ведь больше того, чем хочешь быть в нашей среде и чем, пожалуй, никогда не станешь. Мы, специалисты, считаем звезды, не более того. Ты, напротив, сам звезда, ярчайшая из всех. Священная, которая лежит у меня на сердце и должна летать у тебя… Ты сжигаешь меня, и я хочу, чтобы так было.

Я таю в твоей ладони.

С тех пор Хафнер с удовольствием рассказывал об этом. Как раз в тот момент, когда он стратегически продуманно расположился на Университетской площади — так, чтобы видеть одновременно и Главную улицу, — в верхнем секторе его поля зрения промелькнула телекомовская кепка, пересекавшая периферию светового ореола уличного фонаря. Он положил деньги на столик и вышел из пивной.

— Бэби Хюбнер?

Джазмен обернулся:

— Легавый! Все шныряешь? Ты, лидер кожаный, не заплатил за пиво в «Круассане», так что лучше там не показывайся!

Хафнер приблизился к самодовольному представителю богемы и произвел его временное задержание.

Они лежали в постели у Тойера. Хозяин с трудом заставлял себя наслаждаться утратой одиночества. Он лежал на спине, слушал, как внизу, на Мёнххофплац, в неположенное время кто-то разбил бутылку, и отвечал на ласки Хорнунг в той мере, какую считал достаточной.

— Чем тебя так зацепило это дело? — тихо спросила его подружка.

Как ни странно, вопрос застиг его врасплох.

— Сам не знаю точно. Зельтманн хочет сделать из меня идиота, и я не хочу с этим мириться. Теперь же еще и свет на картине Тернера. Но прежде всего утопленник.

Хорнунг вздохнула.

— Он был карликом, — шептал комиссар в ночь. — У карликов маленькие планы, и пользуются они иными тропами, чем верзилы. Карлик скорей пробежит между двумя дождевыми каплями, чем раскроет большой зонтик. Таким был Вилли, маленький человечек, боявшийся плохой погоды.

— Значит, так возникают криминологические гипотезы. А я представляла себе это совсем иначе, — проворковала Хорнунг, и ее рука скользнула под одеяло.

Комиссар засыпал. Он догадывался, что сейчас это обернется жестокой обидой для его подружки, но вскоре это его уже не тяготило, а вокруг парили удивительные ангелы с медвежьими мордами.

Хафнеру часто приходилось еще добавлять: между тем уже шел четверг. Наступил лишь двадцать минут назад. Он, Хафнер, сидел с Бэби Хюбнером в закусочной на Рыночной площади и ел красно-белый жареный картофель, а утомленный джазист трудился над сочным чизбургером.

— Теперь мы попаслись во всех местах, где я видел Вилли, — стонал Хюбнер. — Мы побывали даже в тех пивных, где я только мог бы его видеть. Мне теперь кажется, что я видел его везде. Как я погляжусь завтра в зеркало? Я бы очень хотел потихоньку двинуть в сторону дома. Послезавтра мне играть на свадьбе. К этому времени я должен протрезветь.

— Мой шеф слышал, как ты сказал, что ты якобы не все сказал, — то есть ты сказал, что не все до этого сказал. Проклятье! Ведь должен был даже этот лживый карлик где-то отрываться, где-нибудь в своем привычном месте.

Хюбнер тупо глядел на дощатый стол: И вдруг подскочил словно ужаленный:

— Он жил напротив меня!

Хафнер забыл есть, дышать, думать, и — так, во всяком случае, взвинчивал он градус в своих рассказах, — возможно, даже его сердце надолго остановилось. Потом почти ласково протянул руку через стол.

— А-ай! — завизжал Бэби Хюбнер. — Ты, ищейка сраная! Ты ударил меня! В этой стране все-таки еще существуют законы!

— Ты, трубач, сейчас натрубишь у меня полные штаны, гад такой! — зашипел Хафнер. — Ходил тут со мной несколько часов из-за Вилли, а об этом даже не заикнулся? — От подскочившего кровяного давления перед его глазами заплясали фиолетовые круги. Сначала было страшно, так рассказывал он впоследствии, но потом быстро свыкся.

— Я не хочу неприятностей! Проклятье, моя щека! Если у меня раздуется губа, я не смогу играть, мундштук не удержу… Да я же хотел, чтобы вы все узнали, только не хотел, чтобы через меня. А ты все время твердил, что хочешь обойти все пивные, в которых бывал Вилли, — канючил Хюбнер. — У моих очков правая дужка погнулась, ты, свинья полицейская, знаешь, сколько платит за это Страховая касса? Хотя нет. Заплатишь ты. Откуда я знал? Квартира — не пивная.

Хафнер махнул рукой кельнеру.

— Счет? — К грубому деревянному столу подошел уроженец Балканского полуострова.

Хафнер заплатил за обоих — ненамеренно, как подчеркивал впоследствии.

— А теперь что? — спросил Хюбнер, когда они, обессилев и спотыкаясь, пересекали Марктплац.

— Теперь я отведу тебя домой и дам деньги на новые очки, — прорычал Хафнер, — а потом снова их сломаю. Залеплю тебе такую оплеуху, что света не взвидишь.

Но это прозвучало так вяло, что не показалось страшным музыканту.

Они шагали мимо церкви Всех Святых, словно по тропинке в непроходимой местности.

— Я живу на Флорингассе, прямо возле пальмовой пивоварни, — сообщил Хюбнер. — Хреново там жить. На первом этаже. На другой стороне улицы винный погребок. И хоть там новолуние, солнечное затмение или лазерная атака из космоса — у меня всегда яркий свет в окно бьет.

— Там есть винный погребок? — удивился Хафнер, считавший, что ему известны все питейные заведения города. («Тут я понял, что Гейдельберг познать нельзя, а можно в нем только жить», — охотно комментировал он впоследствии пережитый тогда шок.)

— Есть, совсем маленький, в сущности, только для своих. Я в их число не вхожу, там нет пива. Хозяин даже вывеску не заказывает, не хочет туристов. Вот там наверху Вилли и жил.

— Ну, а откуда вообще-то взялось это идиотское имя?

Хюбнер держался все уверенней.

— Флорингассе? Ясное дело! От святого Флориана, который с огнем…

— Да нет же, — Хафнеру его информант казался до отчаяния тупым. — Бэби Хюбнер.

— Был когда-то такой персонаж в Аугсбургском кукольном театре. Каждому джазмену требуется псевдоним.

— А зачем ты носишь эту кретинскую кепку?

— Почему кретинскую? — искренне удивился Хюбнер. — Она хорошая, Ян Ульрих такую носит. А в этом году он сделает америкашек. — Они молча подходили к улочке. — Еще Цабель, спринтер, — добавил музыкант. А через пару шагов завершил: — И Бёльц, водонос, настоящий кабан из Пфальца, мне он нравится.

— Да, мне он тоже нравится, — поддакнул Хафнер, немного смягчившись. («Если бы я познакомился с Хюбнером при других обстоятельствах, мы могли бы стать дружбанами, а тут…»)

Телефон.

Тойер проснулся, и ему почудилось, что он — не он, а кто-то другой, потому что звук будильника изменился. Но, выбираясь из постели, понял, что Хорнунг уехала домой, и это вернуло ему уверенность: он — Тойер. Он не удовлетворил ее, это он запомнил, но ведь усталость взяла свое, а он очень устал, поэтому и заснул под ее ласки. Терзаемый ужасами и совсем голый, он очутился в темном коридоре.

— Тойер?

На другом конце провода раздавалось бульканье и шипение, кто-то сопел.

— Кто там, ребенок? — спросил Тойер. — Я не знаю никакого ребенка!

— Это я, Хафнер, — наконец кое-как выговорил звонивший. — Вы знаете Бабетту, а я Хафнер. Возможно… что я немножко поздно… Я еще не закончил.

— Что? Жрать пиво?

— С этим тоже… — мечтательно согласился комиссар.

— Хафнер, — тихо зарычал Тойер, — что ты хочешь мне сказать? Ты спокойно можешь мне звонить и просто так, когда тебе нечего сказать, но не обязательно в такое время…

— У вас все в порядке? — растерянно спросил молодой человек; он явно забыл, зачем позвонил.

— Типа того, — ответил Тойер, и его голос также прозвучал не слишком уверенно. — У тебя что-нибудь про этого Хюбнера?

— Да! — вскричал Хафнер; он снова был на плаву, океану назло, словно легкая лодка посреди свирепого шторма. — Только что!

— Что — «только что»? — Тойер мурлыкал как кошка, а это всегда предвещало наивысшую опасность в случае промедления.

— Я нашел квартиру Вилли.

— Тогда мы срочно должны идти туда, — услышал старший гаупткомиссар собственные слова, — поскольку там-то и торчит Ратцер. — Он удивился своей решительности.

— Разве нельзя завтра? — в отчаянии спросил Хафнер. — И почему Ратцер? С какой стати он там?

— Утром у нас и так достаточно дел, — сказал Тойер, — к тому же сейчас уже утро, Я скажу Штерну, чтобы он меня захватил. Лейдиг заедет за тобой. Или ты можешь приехать сам?

— Теоретически да, — провыл Хафнер.

— Он заедет. Назови адрес.

— Обер-Рёд, двадцать три.

Тойер наспех записал, но тут же его голос опушился нежнейшими золотыми волосками:

— Это ваш адрес, уважаемый коллега, и мне он знаком. Я имел в виду адрес Вилли.

— Ах, ну да! — Вероятно, Хафнеру стало совсем плохо. — Над винным погребком на Флорингассе.

— Там есть винный погребок?

— Да! Представляете? Прямо сенсация.

Штерн слишком устал, чтобы задавать вопросы. Поэтому Тойер, пока трясся ночью по пустым улицам, думал о желании, владевшем им несколько часов назад, и о том, как оно ускользнуло. Его спугнули мысли совсем о другом — о медвежьей стране и всем прочем; напрасно Хорнунг ласкала его, будто несчастная девушка любимого ловеласа, не отвечающего ей взаимностью. Вот он и заснул, вырубился в разгар усердных и, возможно, отчаянных стараний своей подружки.

В голове что-то сильно стучало. Он решил сходить к врачу.

Без чего-то шесть. Уже чуть угадывалось приближение рассвета, но все уже знали, что снова будет холодно. Штерн и Лёйдиг мерзли как цуцики. Хафнер привалился к стене и не мерз, поскольку требующиеся для этого нервные каналы были блокированы как перевал Сен-Готард в августе.

— Ну, вот и дверь, — бормотал Тойер, — тут должна быть фамилия возле звонка. Твой трубач, видно, балда, раз не сообщил об этом раньше. — Между тем чуть живой Хафнер выдавал пространные мемуары о пережитом.

— Если бы я познакомился с Хюбнером при других обстоятельствах…

— Ты это уже говорил, — перебил его Лейдиг почти с сочувствием. — Скажи-ка, сколько же ты выпил вчера и сегодня, ну так, примерно?

Хафнер только махнул рукой.

— О Господи, — тихо простонал он. — Ой-ой-ой.

— Итак, — сказал Тойер, — у меня ощущение, что Ратцер там, внутри. Это его приватная точка Омеги. Стоит разгадать его нелепые загадки, и все нити сходятся. Пока он студент-неудачник. Мы найдем его, и он почувствует себя важной птицей.

Казалось, его сотрудники были не так в этом убеждены.

— Я могу и ошибаться. — Могучий сыщик обиженно сгорбил плечи. — Естественно, я могу и не попасть в точку. Я ведь Тойер.

— Нельзя ли заняться делом? — простонал Лейдиг. — Я замерз.

Тойер, обеспокоенный нарастающей тяжестью в затылке, поглядел на высокую церковь, видневшуюся в конце улочки.

— Я пойду к врачу, обязательно, — прошептал он. Потом нагнулся к звонкам и вгляделся в надписи. Его подчиненные, наблюдавшие за его действиями, услышали где-то смех.

— На табличке стоит «В.», вот это да! — Комиссар вздохнул. — Нам нужно как-то войти.

Смех раздался снова.

— Смеются где-то поблизости, — сообщил Лейдиг, — подождите… — Он приложил ухо к закрытым ставням безымянного винного погребка. — Да, это тут.

Он постучал в ставни, сначала без успеха. Затем к нему присоединился Штерн. Веселье в погребке было нарушено. Наконец, распахнулась средняя из трех ставен, чуть не задев гудящую голову Хафнера. На улицу высунулся внушительный торс. Запахло так, словно открыли большую бочку с вином, наподобие той, что стоит в Гейдельбергском замке.

— Кто-то хочет схлопотать по роже?

— Вы хозяин? — резко спросил Тойер. — Предъявите разрешение на ночную торговлю.

— Это приватный праздник, и тебя, рожа небритая, это не касается… О, вот оно что, полиция! Минутку, я открываю.

Винный погребок был восхитительным. Помещение средней величины было обшито деревом; в начале восьмидесятых годов тут явно никто не считал, что кабачки нужно приравнять по степени уюта к процедурному кабинету врача-уролога.

Пять старых полуночников, вооруженных наполненными до краев бокалами из прессованного стекла, сидели рядком. Среди них сонный хозяин, угадываемый по полотенцу, торчавшему из кармана брюк, а также Бзби Хюбнер с доброй порцией грушевого шнапса.

При виде веселой компании у Хафнера зашевелилось недоброе предчувствие, будто он заглядывает в свое будущее. Он злобно сверкнул глазами на музыканта:

— Так-так, ты тут не завсегдатай, а?

— Нет, — взвыл свидетель. — У меня щека горит. Я не мог заснуть.

— Если понадобится, я сварю вам, пяти дурням, кофе, а теперь заканчивайте с гулянкой, — твердо заявил Тойер и хотел с размаху швырнуть на стол последнюю фотографию Вилли, но что-то где-то перепутал по ходу следствия и вместо этого едва не бросил перед насупленными пьяницами копию газетной статьи про Зундерманна.

Не считая подобных будничных осечек, опрос дал внушительные результаты. Вилли частенько бывал в кабачке. Помимо Бэби Хюбнера, который сокрушенно признался, что впечатления, полученные за день в Старом городе, он практически каждый день заливал здесь грушевым шнапсом, остальные тоже чуть ли не поселились в маленьком погребке.

Для опроса группа распределилась по разным столам. Правда, одного выпивоху они быстро отправили домой — толстого и почти глухого американца, который непрерывно поправлял слуховой аппарат, похожий на апельсин. Он почти ничего не знал про Вилли, хотя и причислял его к своим лучшим друзьям.

— Итак, еще раз — Штерн сидел с тощим как жердь мужичком за самым маленьким столом в середине погребка.

— Моя фамилия Коль, не родственник и не свояк…

— Это мы уже поняли, — вежливо прервал его Штерн. — Вы держите антикварную лавку на углу Ингриммштрассе…

— Да-да, у меня иногда появлялись сомнения, все ли гравюры, которые он притаскивал, получены из надежных тайных источников, но я никогда умышленно не продавал ни одной фальшивки…

Штерн дружелюбно взглянул на него:

— Вы никогда не выражали свои сомнения? Ведь, в конце концов, тут можно легко попасть в неприятную историю, и тогда…

— Вилли вообще был неразговорчив… да он просто пошел бы к другому антиквару. Думаете, в этом городе можно разбогатеть?

— Я ничего не знаю, — заявил неуклюжий верзила, открывший ставню, и устало прислонился к стене.

— Я знаю еще меньше, — усмехнулся Лейдиг, — но хочу обобщить то, о чем мы уже говорили. Если кто-то не так, возражайте. Ваша фамилия Штейнман, и вы живете в Неккаргемюнде. Впредь я буду с вами похитрей. Времени для беседы у нас достаточно.

Хафнер мало что мог сказать теперь Хюбнеру. Вероятно, у него не укладывалось в голове, что за все годы службы его, в общем-то хорошего парня, еще никто так ловко не обводил вокруг пальца.

Тойер стоял с хозяином кабачка у стойки.

— Я владелец дома, вы это все равно выясните так или иначе. Теперь вы радуетесь и думаете, что я сообщу вам фамилию Вилли, но тут я вынужден вас разочаровать. — Хозяин сверкнул глазами за толстыми стеклами очков.

— Конечно, сейчас вы не вполне способны беседовать, после такой ночи, — проговорил Тойер со сдержанным гневом, — но только не морочьте мне голову, что не знаете фамилии вашего квартиросъемщика. Иначе терпение мое лопнет, и вы автоматически попадете под арест.

— Господи, — хозяин погребка устало оперся на прилавок, — зачем ваш коллега так много курит? Сейчас мне станет плохо. Вилли жил под крышей. Уже минимум двадцать пять лет. Когда я получил дом в наследство, он уже тут находился. Но тогда он не был основным квартиросъемщиком. Наверху обосновалась целая компания студентов. Они заканчивали учебу один за другим и уезжали. Вилли в конце концов остался один.

— И вы так и не поинтересовались его фамилией? — ехидно спросил Тойер.

Хозяин покачал головой. Следователь с грозным видом вытащил наручники, купленные для таких целей в магазине игрушек фирмы «Кноблаух».

Хозяин меланхолично поглядел на оковы:

— Сейчас я объясню. Он платил мне наличными, каждый месяц. Довольно прилично, и ни одно финансовое управление ничего об этом не ведало.

Тойер кивнул и набрал полную грудь воздуха, словно стоял на роскошном горном лугу, а не в затхлом подвале, пропитанном после ночного кутежа винными парами; теперь их постепенно побеждали клубы хафнеровского дыма, вызывавшие в памяти лесные пожары на юге Франции.

— Так не полагается, — сказал он.

Хозяин налил себе грушевого шнапса:

— Хотите?

— Я редко пью шнапс перед корнфлексом, спасибо. — Комиссар почувствовал, как на него наваливается каменная усталость. Эйфория вчерашнего вечера осталась прекрасным воспоминанием, и теперь вернулся настоящий Тойер, полнейший неудачник по всем статьям, безмозглый эгоцентрик.

— Вилли говорил всегда: «Господин Хауг, такой уж я человек… Господин Хауг, мне необходимо дистанцироваться от других людей. Когда вы увидите меня в телевизионном реалити-шоу «Шифр Икс-Игрек», можете тут же на меня настучать, но до этого позвольте мне оставаться таким вот чудаком».

— Поскольку он имел любезность хорошо за это платить, вы проявляли великодушие. То, что он умер, для вас не испытание. Хотя теперь вы перестанете получать бабки. — Тойер говорил с преувеличенным презрением.

— Я не был уверен, правда ли это, — ответил Хауг, и, похоже, искренне. — До меня доходили слухи, что он утонул, но официально ничего не сообщалось, ни в газете, нигде. Кто-то там утонул в Неккаре — да это мог быть кто угодно. Он часто уезжал куда-то надолго и никогда мне не докладывал…

Тойер кивнул и опять искренне возненавидел Зельтманна.

— Кроме того, в последние дни я иногда слышал наверху шаги. Вот и думал, что он вернулся…

— Я тоже! — проревел глухой американец, который все еще бесцельно торчал у двери.

Штерн выставил его наружу.

— Ратцер наверху, — сказал Тойер.

Жилище Вилли было просторным, но с низким потолком. Мебель относилась к началу восьмидесятых. Много книг без отчетливо выраженной тематики стояли на разнокалиберных дешевых полках, некоторые, судя по корешкам, были украдены из университетских библиотек. Первый осмотр ящиков и шкафов не показал ничего личного.

Впрочем, в одной комнате почти ничего не было, кроме большого стола и пустой полки. На столе сидел Ратцер в неумелой позе лотоса.

— Итак, вы выполнили свое домашнее задание, господа! — крикнул он безумным фальцетом. — А я уж думал, что вы не явитесь!

— Тебе пришлось поститься, святой ты наш? — поинтересовался Тойер. — Таким, как ты, придуркам это не идет.

— Равиоли, — язвительно возразил Ратцер. — У этого мазилы был большой запас.

Хауг подтвердил, что в доме старые, никчемные замки, и каждый дурак их откроет шпилькой для волос.

— Блаженны… — затянул Ратцер.

— Хватит! — прикрикнул на него Тойер. — Хафнер, захвати его с собой, да следи за ним, как бы он чего не выкинул.

— По-моему, Вилли мог жить и еще где-нибудь, — сказал он потом Штерну и Лейдигу, когда они все осмотрели.

— Этот антиквар рассказал, что Вилли там, внизу, иногда что-то записывал в дневник. Вот было бы интересно его найти, — заметил Штерн.

Шеф отозвался без особого оптимизма:

— Если человек ухитрился, прожив на одном месте двадцать пять лет, не сообщить никому своей фамилии, он и дневник куда-нибудь спрятал. Удивительно, что он вообще что-то записывал.

Вслед за усталым Тойером они в сопровождении хозяина еще раз прошли в пустую комнату.

— Как вы можете все это объяснить?

— Я много лет не поднимался сюда, — ответил хозяин. — Но несколько недель назад он что-то переставлял и паковал какие-то вещи. На это я обратил внимание.

— У него была машина? — вяло спросил Тойер, уже догадываясь, какой последует ответ.

— Иногда он арендовал ее у глухого американца, своей у него не было. Но он много ездил поездом, даже знал почти наизусть расписание.

Тойер прошелся по комнате.

— Пахнет мылом, — сообщил он, — чувствуете?

Обоняние Хафнера пало жертвой его страсти к сигаретам, но коллеги подтвердили наличие запаха.

Штерн повел носом как крот:

— Это от крышки стола. Вероятно, он мыл ее щеткой как сумасшедший. И еще пахнет потом.

— Наверно, запах пота — заслуга Ратцера, — холодно заметил Лейдиг.

Штерн брезгливо отпрянул.

Тойер посмотрел в окно на кирпичную стену соседнего дома:

— Это и есть стол фальсификатора. На пустой полке тоже нет ни пылинки. Значит, он что-то вынес отсюда. Почему именно теперь, хотя он уже долго подделывал картины? Опасался чего-то серьезного? Нам придется опросить побольше кондукторов…

По мобильному телефону он вызвал подмогу, и кроткий коллега Шерер сразу же любезно пообещал ее выслать. Но тут же добавил, что официально их рабочий день вообще-то начинается, в, эти минуты — а они все еще в Старом городе. Шеф рассердится.

Тойер едва не рассмеялся.

— Слушай, Шерер, мы тут уже три часа; нашли Ратцера и жилье безымянного утопленника из Неккара. Что из того, если мы приедем в контору на несколько минут позже…

В трубке затрещало, он услышал чье-то шумное сопение и со вздохом узнал шефа. Легок на помине.

— Тойер, где же вы? — проскулил Зельтманн. — Тут у меня собрались Вернц, пресса, только вас нет!

— Пресса? — переспросил сыщик и почувствовал, что холодеет от ужаса, что из него уходит жизнь, словно он попал в техасскую машину для смертной казни и она уже прессует его.

Зельтманн снова кашлянул два раза, потом продолжал:

— Я бы позвонил вам, но…

— …но вы этого не сделали, — тупо сказал Тойер.

— Вернц приехал по моей просьбе с раннего утра, так как вы, очевидно, напали на след крупного дела. Я рассказал кое-что от вашего имени, однако люди тоже должны хоть что-то узнать об этом, пресса имеет право… Те связи, о которых вы говорили, разумеется… поскольку следствие пока еще не…

— Надо же было все-таки обсудить!

— Господин Тойер! Я и хотел обсудить в девять часов! С вами, Вернцем и этой Ильдирим, которая тоже опоздала на работу. А теперь уже десятый час, а журналисты хотят в десять устроить конференцию. Что мне делать?

— Господи, не говорите чушь! — проревел Тойер, к ужасу своих коллег. Все выплеснулось в этом взрыве: подъем последнего вечера, неудача в любовном акте, усталость, стучавшая в затылке, ужасное чувство, что сам совершил чудовищную глупость и теперь мчится в ящике из-под мыла с вершины Эвереста без надежды уцелеть. — Вы созываете пресс-конференцию, так как просто не в силах выдержать, что ведется большое дело, а вас никто не видит на телеэкране. — Он с отчаяньем взглянул на часы. — Через двадцать минут!

Его люди постепенно начинали понимать, что происходит. Лица у всех сравнялись по цвету с зеленоватым лицом Хафнера. Хауг, наоборот, повеселел, ведь раз такое творится в полиции, они, возможно, забудут про его историю с налогами.

— Вы сами говорили о международном следе! — кричал Зельтманн. — Что, эти слова ничего не значат?

— Разумеется, иногда не значат ничего, — услышал Тойер свой голос, — но мы нашли дом, где жил Вилли, сейчас близки к выяснению его личности, и вот ты назначаете пресс-конференцию. Так что теперь я узнаю, что там и как, только по телевизору!

Вдруг Зельтманн заговорил спокойно. Вероятно, он с помощью тибетского дыхания зарядил солнечное сплетение положительной энергией.

— Мне важно только дело. Деловое обсуждение. Как я говорил вчера, мы должны общаться в парадигме содержания, господин Тойер. А содержание означает, двоеточие: пожалуйста, приезжайте, немедленно со своими людьми. Это приказ, господин Тойер, а также порицание. Таким образом, я ставлю вам на вид.

В комнату ворвался Хафнер:

— Ратцер сбежал.

— Как сбежал? — воскликнул Тойер.

— Да вот так! — ответил Хафнер, тяжело дыша. — Выпрыгнул через закрытое окно у меня на глазах. Кто бы мог такое предположить?

— Значит, окно разбито? — озабоченно спросил Хауг.

У Тойера еще хватило времени, чтобы узнать, что прыжок Ратцера во внутренний двор затормозила преграда — крытая пристройка; дурень не знал про нее. Его отвезли без сознания в неврологическую клинику.

В конференц-зале стоял гул голосов, как на старых пластинках с записью сказок, когда герои въезжают на конях в город. На первом плане стоял Зельтманн в клубном стреземанновом [11] пиджаке. Его окружали всевозможные оптические аппараты, микрофоны и прочие адские машинки. Он инвестировал значительные суммы в СМИ.

Тойер привычно отыскал место в заднем ряду, поблизости от окна, чтобы в случае чего тоже выпрыгнуть, как Ратцер. Поначалу он игнорировал и призывные жесты шефа, но ничего не помогло: для него, разумеется, уже было приготовлено место на подиуме, прямо возле масленого господина в серо-голубом костюме. Когда он пробирался сквозь ряды вперед, мимо него пронеслась Ильдирим, словно решила выиграть кубок по спортивной ходьбе. Серо-голубой тип расплылся, как охлажденное сливочное масло в микроволновке. Должно быть, это Вернц. Тойер сидел между ним и Зельтманном. Он шарил глазами по залу, отыскивая своих верных сотрудников.

К нему склонился шеф. Нервозно-кисловатое дыхание струилось вместе со словами.

— Мы должны принять этот вызов, господин Тойер.

Комиссар кивнул. Хоть бы уж Ильдирим села рядом с ним, в стане врагов ценишь каждое знакомое лицо, но между ними сидел этот Вернц, окутанный благовониями восточного базара.

Зельтманн включил микрофон и стал его регулировать.

— Что вы жметесь, как плохо подготовившийся гимназист! Помните об имидже, Тойер! — Ободряющий призыв, усиленный акустикой, проник в самые дальние уголки зала.

— Многоуважаемые дамы и господа, дорогие коллеги, позвольте приветствовать вас на этой встрече. Я предлагаю вам прослушать обзор актуальных событий в нашем городе. Обер-прокурор господин Вернц может меня дополнить, как и его очаровательная коллега фрау Ильдирим, да, я хотел бы приветствовать обоих.

— Экий пустозвон, — пробормотал Тойер, и ему было наплевать, слышит ли его шеф. — Все-таки тебя должно было бы интересовать прежде всего само дело, а ты тут голосишь попусту.

— После этого старший гаупткомиссар Тойер, конкретно знакомый с деталями, ознакомит вас, насколько это возможно, с… — я не побоюсь этого слова… — выдающимся делом, а также ответит на вопросы прессы.

В заключение Зельтманн прочел на редкость неуместную лекцию о технике полицейского расследования в XXI веке, которую оснастил множеством снимков, компьютерной графикой и лучевыми проекциями. Понятным было его поведение, когда он, символически подчеркнутый внезапно почерневшим экраном, сообщил, что полиции иногда приходится воздерживаться и не предавать гласности оперативную информацию — и так далее, и тому подобное…

В конце концов директор, уже без какой-либо визуальной технической поддержки, сообщил, что коллега Вернер и он, независимо друг от друга, приняли решение пока что оставить следствие в руках сидящего рядом с ними опытного старшего гаупткомиссара Тойера. Однако новые данные говорят о том, что расследование выходит за рамки чистой криминалистики и перерастает в некий — тут докладчик замешкался, подыскивая слова, — ориентированный на преступника аспект, поэтому к нему могут быть и будут подключены и другие сотрудники, не сейчас, но в скором времени.

Тойер удивился, что эту чушь все с готовностью проглотили. Конечно, храбрости это ему почти не прибавило, к тому же он плохо помнил, какой именно дерзкой ложью пугал вчера Зельтманна. Пока оба этих шута справа и слева от него продолжали лгать, он все-таки чувствовал себя в безопасности. Он слушал разглагольствования Вернца. Главный прокурор города, как трусливый первоклассник, обратил внимание прессы на «еще не такой большой» опыт у Ильдирим, из-за чего возможны были некоторые пробелы в информации, если они вообще имелись, но что это никак не разрыв и не ослабление прочных связей, издавна объединяющих правоохранительные ведомства Гейдельберга.

В сером небе, далеко, вероятно над Неккаргемюндом, висел пестрый воздушный шар. Тойеру захотелось очутиться сейчас на нем. Сидеть одному в гондоле, уплетать каштаны, пить старое бургундское, думать о хороших вещах и стрелой подниматься в небо. Но в конце концов Вернц завершил свою речь словами:

— В целом же представьте себе пазл, состоящий из бесконечного количества кусочков, и вам приходится бесконечно долго подбирать их, а потом бесконечно долго их складывать. Вот почему расследование и тянется уже пару недель.

Тут усталый Тойер испытал почти облегчение оттого, что осталось выступить только ему и Ильдирим, а потом, перед всеми дальнейшими мучениями, можно будет, по крайней мере, выпить кофе, или чай, или касторки.

— В деле с неизвестным утопленником мы до сих пор действовали выжидательно… — Тойеру показалось, что он уже так хорошо знает Ильдирим, что слышит в ее голосе злость на него, — и, возможно, из-за этого могло показаться, что мы медлим. Но я прошу вас принять к сведению, что настоящие расследования лишь очень редко укладываются в сценарий на девяносто минут, известный нам по телесериалам на криминальную тему. Новые данные, предполагающие связь между различными случаями… — гневный взгляд в сторону Тойера, — мне в деталях пока еще не известны. Так что обращайтесь к коллеге, сидящему неподалеку от меня.

Тойер проглотил что-то нематериальное, но довольно большое. Он снова все преувеличил, и она, разумеется, повисла на ниточке вместе с ним. Его, самое худшее, отправят раньше времени на пенсию, а у нее рухнет вся карьера. Он поискал взглядом воздушный шар в небе. Шар исчез. Как же он ухитрился столько всего наплести? Что убийства собак и смерть Вилли связаны между собой международными нитями?

— Да, — сказал Тойер и поерзал на стуле. — Да, как уже сказано, — продолжал он, дивясь независимому от него звучанию своего голоса, прилетавшего к нему из усилителей. — По сути, все, что можно было сказать, уже сказано. Дальнейшие расследования, — тут он ощутил мелкое покалывание в желудке, — покажет, насколько мы были правы в наших предположениях. — Он помолчал, недолго и обреченно, а затем выкрикнул: — Вопросы у кого-нибудь имеются?

Собравшиеся журналисты смотрели на него слегка озадаченно, но тут первым отважно вызвался молодой человек.

— Торстен Лакур, «Бильд Рейн-Неккар». Значит, на сегодня результаты ваших расследований допускают мысль, что этот неустановленный труп из Неккара, про который мы, слава богу, хоть что-то узнали спустя недели, а также убитый перед Штадтхалле подросток и убийства собак в Хандшусгейме — дело рук одного и того же преступника?

— Нет, нет, — искренне заявил Тойер, — не одного, вовсе нет. Но в целом, по нашим предположениям, за всем лежит конфликт, который целиком… Продело с подростком я пока еще не знаю ничего. — Он услышал, как забурчало в животе Зельтманна.

Теперь вызвался еще один, толстый, потный, но явно закаленный в боях ветеран местного цеха писак.

— Риш, «Рейн-Неккар-Цайтунг». Если я правильно понял, следствие по этим трем, до сих пор считавшимся независимыми друг от друга, случаям сходится у вас, а вы даже никакого представления не имеете об одном из трех?

Тойер внезапно понял, что испытывают осы, попавшие в уксусные ловушки, и пожалел бедных насекомых.

— Вы хотите увидеть второй шаг перед первым, — вмешалась Ильдирим.

— Если она любит пралине, куплю ей, — прошептал Тойер. — Много куплю. Все, что будет.

— Мы не можем сейчас, рассматривая эти случаи, помнить каждую деталь, иначе это бы означало, что мы с самого начала руководствовались этой гипотезой, а она появилась только теперь. — Она уничтожающе взглянула на Тойера.

— Я не понимаю этого! — крикнул репортер с радио.

— Я внесу вас в список выступающих, — взмолился Зельтманн. — Пожалуйста, не перебивайте. Пожалуйста!

— Какой еще список?

— Еще вопрос, — не унимался закаленный баталиями местный репортер Риш, игнорируя усилия Зельтманна. — Студент теологии, который якобы разыскивался полицией, доставлен в эти минуты в неврологическую клинику. Он лежит в коме, я только что получил об этом SMS. Видите ли вы здесь дальнейшие параллели?

— Параллели можно увидеть всегда, — поневоле признал Тойер, — но они пересекаются в бесконечности. Вспомните сравнение с пазлом, которое сделал обер-прокурор.

Зельтманн почти кричал, несмотря на застывшую на лице масленую гримасу, изображавшую улыбку:

— Теперь мы просим вас покинуть зал! Мы должны продолжать работу. Мы непременно будет держать вас в курсе, да. Цитирую наш предвыборный лозунг: «Мы несем вам безопасность»…

Среди представителей СМИ назревало явное недовольство.

Тойер сообразил, что озабоченную общественность не успокаивают скудными воспоминаниями об уроках математики в средней школе, и всем сердцем согласился с этим.

— Неврологическая клиника тоже хороша, — негодовал потеющий Вернц. — Хотят сварить яйца, которые курица еще не снесла. Существует же еще в этой стране понятие о врачебной тайне!

— Мой коллега не врач, — насмешливо парировал Риш. — Существует еще и обязанность властей предоставлять информацию. Не исключено, что некоторых жертв можно было бы избежать, если бы граждане знали, что в городе орудует убийца.

— Пресс-конференция закончена! Прошу покинуть зал! — хватая ртом воздух, объявил Зельтманн.

Журналисты начали расходиться. Взгляд Тойера упал на экзотического типа в их рядах; казалось, тот никуда не торопился. Интересно, что делает японец среди местных репортеров? Или он китаец?

— Мой дорогой Дункан, — Вернц жестом сожаления раскинул руки, словно ему приходилось отказывать приговоренному к гильотине в последней просьбе о помиловании, — публичная часть нашего мероприятия подошла к концу, весьма сожалею, но я вынужден исключить вас из дальнейшего обсуждения… Злое требование, злое, но в этом городе в настоящее время творятся еще и злые дела…

Дункан понимающе закивал и, как бы изображая объятие, положил руку на рыхлое бедро своего визави.

— Мы работаем весьма профессионально, — сокрушался Вернц, — но во время сложного расследования случаются моменты творческого хаоса.

— О, так бывает во всем мире, — чинно подтвердил Дункан.

Хаос повсюду, но только не у него. Он отличается от всех.

В Сингапуре он купил маленький прибор. Достаточно его включить, и тот посылает в наушник звук исключительного качества. При необходимости все можно записать на любой носитель информации, но он в этом не нуждается, он запоминает то, что хочет, потому что и забывает то, что хочет.

Нелегко ему было обнять этого кретина, зато в это время он выполнил великолепный маневр — сунул в его карман узкий прибор. Если же кретин схватится за свой карман, он обнаружит его, Дункана, портсигар. По ошибке сунул, какая неловкость, поскорей вернуть, спасибо. Он от души веселится, слушая через крошечный наушник дурацкие диспуты.

Без прессы Тойеру, на его взгляд, удалось немного лучше сформулировать свои соображения, но это мало помогло.

— Это и есть ваши факты? Это — ваши факты? — орал Зельтманн.

Вернц отвернулся от Ильдирим, отвернулся душой и телом, и, будь у него возможность, он схватил бы ее и посадил под арест.

— Я отыскал Ратцера. — Комиссар качнулся, пришлось схватиться за край стола.

— И позволили ему выпрыгнуть из окна! — В ярости директора полиции было что-то почти достойное уважения.

— Его личная точка Омеги… Он мог бы разбить себе череп в камере или повеситься на собственных штанах, к этому все шло… Но его точка Сигмы… Вообще-то, на мой взгляд, он не хотел умереть…

— Может, точка Г? — издевался между тем Вернц.

— Нам, наконец, нужно поместить снимок Вилли в газете или, еще лучше, показать по телевизору. — Тойер чувствовал, как тают силы. Но его ребята все-таки хранили ему верность, они встали рядом с ним и страдали (Хафнер). Начальство все еще сидело на нелепом подиуме, за ним наблюдали из поредевших рядов уязвленные, но все же сгоравшие от любопытства коллеги.

— Я вызываю прессу, так как думаю, что назревает сенсация, а вы, господин Тойер, нашли всего лишь картинку в газете и жилье на Флорингассе. Да, согласен, еще и человека, объявленного в розыск, но ведь искать его должны были, конечно, не вы. Это было единственное хорошее в ваших беспомощных фортелях, но и то — пойманный человек разбился почти до смерти. Так или нет, коллега Хафнер?

— Так, — простонал Хафнер. — Пожалуйста, говорите немного тише.

— Я не вижу ни малейших оснований говорить тихо! — заревел Зельтманн. — Я тут разговариваю с вами, а мне следовало бы привлечь вас к ответственности и арестовать!

— Ну так арестуйте! — крикнул Тойер. — Полицейских в зале достаточно.

— В самом деле, у нас достаточно способных работников. Я забираю у вас дело. Я все у вас забираю. Я лишаю вас всех полномочий. Все, хватит!

— Так не годится, — заявил Вернц и подпер голову руками. — Что же, мы разыграли перед стаей журналистов комедию, а в понедельник расскажем им, что уже передумали. Хотя бы неделю эти люди, — он бросил на Ильдирим взгляд, означавший, что она, конечно, больше не существует для него как отдельная личность, — должны официально участвовать в дальнейшей работе.

— Боюсь, что вы правы. — Зельтманн погрузился в раздумье. — Я еще вчера вечером передал вам материалы по делу о том мертвом парне. Почему вы хотя бы не прочли их? Тойер, почему?

— На моем столе ничего не было, — ответил Тойер. Он не осмелился признаться, что сразу же ушел.

В зале раздался смех.

— Так-так. — Голос Зельтманна звучал хрипло, словно шеф проглотил горчицу. — В компьютере эти материалы тоже были, господин коллега. Возможно, вы припоминаете — внутренняя сеть.

Некоторые сотрудники засмеялись опять.

«Они меня высмеивают, — подумал Тойер, — меня и ребят». Он попытался придать своему голосу твердость.

— Я нашел женщину-искусствоведа, по поводу той картины Тернера, а она привлечет еще одного эксперта…

— Понятно. — Зельтманн цинично закивал и высоко поднял брови. — Экспертша найдет эксперта! Грандиозно! Где же она, ваша экспертша?

— Не знаю, — печально ответил Тойер. — Она убежала. — Он постепенно привыкал к смеху, который на этот раз поддержали дружным блеяньем Вернц и Зельтманн.

— Тогда ищите ее. — Зельтманн выбрал тон, каким рассказывают детям, как пользоваться горшочком. — Вы и ваша группа до понедельника ищите экспертшу, отправляйтесь немедленно. А я тут побеседую с коллегами, которые действительно будут вести дальнейшую работу. Ах, знаете что? Можете искать хоть до вторника!

Сначала Тойер даже не поверил.

— Вы нас отсылаете? Мы должны вернуться в наш отдел?

— Намного лучше, — заявил Зельтманн. — Я отправляю вас на длинные выходные. Отгуляйте свои сверхурочные часы, если они у вас имеются, а они у вас имеются. Отправляйтесь домой. Или в лес. Искать экспертов. А со вторника вы, клоуны несчастные, пару дней потолкаетесь здесь, в качестве бутафории, займетесь тут различными делами и задачами, по мне, так и своими неудачами, а потом снова станете ловить убийцу собак. Со вторника. Но до этого чтоб ноги вашей тут не было. Вон!

— Вы тоже ступайте, фрау Ильдирим — Голос Вернца доносился сквозь пелену стыда, окутавшего их и объединившего. — Нам придется поговорить о вашем будущем. Вероятно, вы займетесь выдворением себе подобных.

— Я думал, что умру на месте, — заявил Тойер за дверью.

— Надеюсь, долго ждать не придется, — зашипела на него Ильдирим. — Ваша карьера, возможно, позади, а моя лишь начинается. «Себе подобных…» Дерьмо! — Она с негодованием застучала каблуками, удаляясь.

Стук в дверь. Он открывает:

— Господин Вернц?

— На работе мне сказали, что вы поехали в отель. Ведь это ваш портсигар?

— Да-да, мой. Фантастика! Я уже искал его. Где вы нашли?

— Вероятно, я по ошибке сунул его в карман, извините… Я и не знал, что вы курите.

— Очень и очень редко.

— В общем, по-видимому, я случайно его прикарманил! Еще раз извините!

— Я вас умоляю! Замечательно, что он снова у меня!

— Конечно… Между прочим, меня беспокоит, как вы изобразите в своей работе наше ведомство… Мы сейчас проводим сложные мероприятия по изменению структуры…

— Не беспокойтесь, господин коллега, не беспокойтесь.

— В самом деле? Большое спасибо.

— Это я вас должен благодарить.

— Вы хорошо себя чувствуете? Может, вы согласитесь прокатиться по реке с моей семьей? Правда, навигация открывается лишь с Пасхи. Но это чудесная прогулка: Неккаргемюнд, Неккар-штейнах, Дилсберг… или вниз до Вормса! Рейн в огне…

— Думаю, я закончу свои дела еще до Пасхи, господин Вернц.

Вот и правильно. Забыть монограмму, вообще вставлять аппаратуру в портсигар с монограммой было ошибкой, он слишком увлекся ролью, слишком охотно становится Мартином Дунканом. Но ошибка превратилась в триумф. Вот вопрос динамики и воли. Что такое танец, как не воля и движение?

Остаток четверга Тойер провел совершенно спокойно. Он вежливо попрощался с подчиненными, дружески напомнил им об очередных совместных шагах.

— Искусство, теперь все внимание только на искусство. — Вопросы о том, имеет ли все это смысл в новой ситуации, он кивком принял к сведению, но комментировать почти не стал. Пожалуй, на самом деле сейчас важней всего хорошенько выспаться, а Хафнеру вообще нужно срочно лечь в постель. — Спокойной ночи, господа.

Было два часа дня.

Он медленно прогуливался. Штерн не вызвался его подвезти, но его это устраивало. Сейчас ему хотелось просто идти, смотреть и размышлять. Но прежде всего — отключиться. Смутно он припомнил, где несколько лет назад ему сделали последний укол от столбняка. Медленно взял курс на этот дом в Вестштадте, словно нефтеналивной танкер на далекую точку на горизонте.

Эта часть Гейдельберга не обладала важным историческим рангом, но тут можно было заглядывать в сады и дворики, радуясь, как хорошо расположены виллы. Новую синагогу он тоже одобрил, а при виде играющих детей ему вспомнились запах, исходящий от рук вратаря в холодный сырой день, облезлый кожаный мяч, ворота — два школьных ранца и никакой верхней перекладины, — высокая мокрая трава с колючками. Фабри бьет одиннадцатиметровый. (Надо ему черкануть открытку.)

Тойер уронил скупую слезу, и тут же его душа снова покрылась толстой коркой. Все теперь было под запретом. Все бурные чувства заперты. Он задыхался. Он хотел поскорей попасть к врачу.

Комиссар нашел тот дом, еще издалека увидел, как блестит никелированная вывеска. Дверь была открыта. Внутри творилось невесть что, словно в лазарете после сильного обстрела. Единственная медсестра из трех, державшая возле уха одну телефонную трубку, а не две сразу, торопливо спросила, записывался ли он заранее или у него острый случай.

— Острый, — ответил Тойер. — И все острей с каждой минутой.

— Тогда вам придется подождать, — сказала молодая женщина. — Какая страхкасса?

— Приватно, — ответил Тойер, — совершенно приватно.

Он заполнил корявыми руническими знаками формуляр и с трудом вспомнил свой телефонный номер. По-крестьянски кивнул, здороваясь с другими пациентами, ждавшими в приемной, а их было не счесть, и прочел от корки до корки журнал «Женщина в зеркале». У одной дамы вся ушная раковина была утыкана акупунктурными иголками, а она все-таки лихорадочно правила рукопись. Тойер охотно объяснил бы ей бесполезность подобных усилий, но слова не шли с языка, получился лишь зевок, который никто не заметил.

Когда, спустя два часа, настала, наконец, его очередь, он толком и не знал, что сказать.

— Господин Тойер, чем могу быть полезен? — спросил врач, глядя на него так терпеливо, словно это был единственный больной в элитном санатории, хотя сквозь закрытую дверь доносились непрестанные телефонные звонки и хлопанье дверей.

— Иногда у меня бывает так, что сердце как будто спотыкается, — сказал Тойер, — и в голову лезут всякие странные мысли. Что когда-нибудь я вот так расстанусь с жизнью. Да, и еще иногда бывают приступы мигрени, но не так уж часто. — Он замолчал.

Врач тоже с минуту помолчал и, казалось, сам стал немножко больным.

— Это приемная отоларинголога, ухо-горло-нос, — тихо сообщил он, наконец. — И вы это, конечно, знаете.

Тойер сумрачно взглянул на него:

— Когда-то мне тут сделали укол от столбняка в мягкое место. Интересно, от чего? От горла, уха или носа?

— Десять лет назад здесь принимал врач общего профиля. Теперь он скульптор. А мы с тех пор обосновались здесь.

Полицейский удивился вежливости врача и воспринял ее как маленький подарок в этот день сплошных неудач.

— И что, хороший скульптор? — мягко поинтересовался он.

— Я бы сказал: нет. — Врач задумался. — Но он, по-моему, счастлив.

— Тогда хорошо, — кивнул Тойер и покорно спросил: — Так я, пожалуй, пойду?

— Мне очень жаль, — сказал его собеседник и положил ему руку на колено. — Вы наверняка нездоровы, и вам, пожалуй, следовало бы побывать у коллеги, который специализируется по психосоматическим заболеваниям. Вот что я вам предлагаю. Неплохо бы также взять отпуск и куда-нибудь съездить. Лучше не одному. И не на Мальорку, там отвратительно.

Тойер покачал головой:

— Мне надо бы еще раз зайти к прокурорше; кажется, я все ей испортил.

И вдруг заснул.

Проснулся он все еще в приемной отоларинголога. Ему потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, где он. Но потом вскочил так резко, словно сидел не на мягком стуле во врачебном кабинете, а в котле у нетерпеливых каннибалов. Было темно. Он поспешил к двери.

В вестибюле у стойки регистрации стоял врач и пил кофе.

— Мы дали вам поспать, — объяснил он. — Мой коллега в отпуске, и я продолжил прием в его кабинете.

— Вероятно, вы принимаете меня за законченного сумасшедшего, — пробормотал Тойер и потянулся за своей кожаной курткой, которая напоминала сейчас приспущенный флаг. Она осталась единственная на совсем еще недавно переполненной вешалке.

Приветливый доктор пожал плечами.

Из лаборатории выскочила последняя медсестра.

— Так я пойду, господин доктор Цубер… Ах, он уже проснулся. До свидания, господин Тойер.

Комиссар, дернувшись, махнул ей как дефектный «дворник» на лобовом стекле машины.

— Что такое «сумасшедший»? — сказал врач. — Вот сегодня я тут уже двенадцать часов, принял семьдесят пациентов. У моего сына, похоже, ломается голос, но я не могу это определить — когда я приду домой, он уже, вероятно, будет спать. И всю эту ситуацию я создал себе сам. Вы же, наоборот, пришли к врачу, как только вам стало нехорошо. Кто из нас с вами более нормальный?

Тойер улыбнулся, и ему стало легче.

Когда он вышел на улицу, с неба опять падали снежные хлопья. У него не было ни шарфа, ни перчаток, так что со сна было зябко. Но в то же время белая метель наполнила его душу радостью, детским счастьем.

Он бесцельно шел по улицам Вестштадта. Эту часть Гейдельберга прозвали «Музебротфиртель», квартал «Музеброт» [12]. Большие виллы были тут построены на пару лет позже, чем в Нойенгейме. Все вокруг дышало высокомерием, и комиссар слегка приуныл. В этих приватных храмах горел свет, приглушенные огни сквозили через шторы, словно разноцветные лампионы в ночи.

Он продолжал гулять и, петляя, приближался к Старому городу.

— Зундерманн слушает.

— Позвольте мне не называть себя. Я хотел бы узнать, подумали ли вы над моим предложением…

— Мне нечего вам сказать. Нас по-прежнему разделяют существенные суммы, которые я получу, если пойду обычным путем.

— Возможно, нас разделяет степень нашего понимания ситуации больше, чем деньги, о которых вы мечтаете. Ведь еще неизвестно, удастся ли вам когда-нибудь получить много денег, а тут я предлагаю немедленно и наверняка тоже приятную сумму. Наличными, господин Зундерманн, без налогов, без дальнейших экспертиз…

Щелчок.

Он выжидает. Мальчишка просто положил трубку. Не хочет говорить. Паршивец не знает, с кем имеет дело. Он звонит еще раз.

— Это опять ты, жопа тупая? Знаешь фокус со свистком? Позвонишь еще — просвищу тебе дыру в башке.

— Твой мелкий карлик умер. Уже пару недель назад.

— Что?

Щелчок.

Он будет ждать. Но уже недолго.

Шаги Тойера выбивали четкий ритм, словно в штанах был метроном. Комиссар глядел на хлопья, сквозь них. Хлопья были занавесом, который распахивался от прикосновения, за ним был следующий занавес. Он шел через множество комнат ночи, и, когда распахнется последний занавес, перед ним откроется тайна. Или голая стена. Если только именно стены и не окажутся этой тайной.

Он остановился перед отелем «Риттер». В церкви Святого Духа, за его спиной, кто-то играл на органе Баха. Старый ренессансный фасад отеля завораживал тысячами визуальных ловушек. Чистые басы лейпцигского гения успокоили его пульс. Скоро он будет слушать Баха, смотреть на красивые вещи, потом, конечно, умрет и вернется как Рыцарь. Он представил горящий родной город, французских солдат с ревом бегущих по улицам. Увидел, как они закалывают заблудившихся свиней и лишают невинности горожанок. Только этот дом пережил последнее нападение на Гейдельберг. Он стоял и, вероятно, будет стоять. Ему самому тоже хочется просто выстоять. И он зашагал дальше.

Тойер дошел до спокойного конца Главной улицы. Тем временем прояснилось и похолодало. Он оставил позади культурный центр, что в старом вокзале Карлстор, и пересек улицу. Дошагал до плотины, перегородившей реку выше Старого моста, и прошел по ней со сладким ужасом, слыша, как под ним с неистовым грохотом обрушивается вниз ледяная вода. Вилли мог умереть именно здесь. На середине плотины комиссар остановился и оперся об усеянные клепкой перила. Старый мост, замок, сутолока домов Старого города, залитые безжалостным светом прожекторов, будто тюрьма строгого режима, уютно мерцающие неяркие огоньки висячих ламп в старых комнатах, а для студентов с первого семестра по сотый — яркие вкрапления икейских светильников, которые привинчивают к подоконнику, когда студиозусы собираются заниматься сексом. Черная ночная река неслась под ним, и он скорее ощущал ее, чем видел.

Но так ли это? Кто знает? Может, река стояла, а мир стремился вверх по реке к истокам: чтобы с разочарованием обнаружить, что истоки могучих рек маленькие, что там, где мы мним великое начало, тихо журчит и бурлит маленький ключ. Мчащийся, безумно мчащийся мир, неподвижная река и он, старший гаупткомиссар Иоганнес Тойер, парил над ней.

Погруженного в раздумья сыщика внезапно пронзило: он всеми забытый маленький каменный Будда среди космического флиппера, наполненного сверканьем, треском и воем. Что его сейчас посетило? Озарение? Видение, новая разновидность мигрени или откровенное безумие, которое перепрыгнуло через последние барьеры и теперь грозило пенсией. Но нет, Тойер был уверен: это был ракурс той самой картины!

Это был парящий ракурс Тернера — подделка, увиденная с плотины.

Еле дыша, он уставился на город и полез в карман куртки, сначала в фальшивый. Но потом вытащил газетную вырезку. Словно гравер по меди при жировом светильнике, он сощурился и уткнулся носом в газету, пытаясь что-то разглядеть в тусклом свете плотины. Потом снова уставился на реку. Замок и Старый город были написаны под точно таким же углом, в точно таких же пропорциях, как он их видел со своего места. «Вид на Гейдельберг с плотины», так должна была бы называться картина, с плотины, которой еще не существовало во времена Тернера.

Теперь он не испытывал ни эйфории, ни отчаяния. Он был просто в теме. Итак, это произошло. Он быстро направился назад, к площади Неккармюнцплац, к стоянке такси.

Случилось нечто. Он посмотрел на мир чужими глазами — и на этот раз не со столетним разрывом. В его доме, в пристанище усталого чудака, рухнула стена, и при всем желании он не мог просто так в одночасье ее восстановить. Он больше не мог отгораживаться от всего — слишком обессилел.

Хорнунг сидела на софе и рыдала. Тойер сначала беспомощно ходил вокруг нее, потом сварил кофе.

— Что-нибудь случилось? Тебя кто-нибудь еще обидел, кроме меня? — спросил он, наконец, вернувшись с двумя кружками.

Она потрясла головой и встала, опершись на него.

В своем необычном настроении, когда он чувствовал, что к нему имеет отношение все на свете, он не испытывал особого любопытства к состоянию Хорнунг. Вообще-то он хотел быть тут с ней — среди прочих своих задач, ну, просто тогда одной задачей для него было бы больше. Ему даже не приходило в голову, что он ощущает себя в эту минуту центром мироздания. В навесной полке он нашел бутылку коньяка.

— Пожалуй, это должно помочь. Или ты еще собираешься вести машину?

Она без слов помотала головой, но коньяк только пригубила.

Тойер по-дружески сидел рядом с ней, держал ее руку и мысленно взвешивал множество фраз, из которых не произнес ни одной. Только ничего сейчас не менять, просто быть вот так вместе.

Через полчаса Хорнунг утерла последние слезы:

— Все-таки забавно, чего только не натворишь, когда ты вдвоем с близким человеком.

Тойеру не хотелось расставаться с созерцательным состоянием, в котором он находился.

— Сейчас я должен заняться людьми, которые действительно кое-что натворили. — Он тут же увидел, что она рассердилась на его слова.

— Ну да, я-то никого не убила, так что какие проблемы! — Под ее взглядом он невольно съежился.

— Нет, — солгал он, — я имел в виду последнюю ночь, тогда я в самом деле… ну… определенно не совершил никакого подвига.

— Дело не в этом. — В ее голосе звучала усталость. — От тебя и не требуется прыть жеребца. Вот только у меня внезапно появилось ощущение… Я о том, что ты заснул, прямо посредине. Я так безумно одинока, Тойер.

Комиссар вздохнул. Он не хотел вместо своих обычных выверенных чувств погрузиться в абсурдную кашу страстей и промолчал.

Хорнунг набрала в грудь воздуха, словно вынырнула из морской глубины, где тщетно искала жемчуг.

— Ладно, все в порядке. Не будем сейчас говорить об этом. Все-таки ты неожиданно появился у меня, в первый раз за все время. Я проявлю скромность и не стану тешить себя напрасными иллюзиями. У вас что-то произошло?

Это послужило паролем. Тойер начал с жаром рассказывать, ведь он приехал только ради этого. Если поначалу его подружка еще удивлялась, с каким спокойствием он описывал свой недавний позор, то после его озарения на плотине она уже не могла удержаться.

— Вот это да! Я сейчас позвоню эксперту! — воскликнула она. — Вся эта история кажется действительно… ну, не знаю… Да, возможно, из-за этой картины кого-то в самом деле могли убить. Дай-ка мне трубку, мой знакомый сейчас наверняка еще не спит. Историков искусства, искусствоведов можно сравнить с нейрохирургами, им часто приходится делать свое дело, не считаясь со временем. — Она вышла в прихожую.

Пока она звонила, Тойер подливал себе кофе и сделал добрый глоток из бутылки с коньяком. Разумеется, в каждой федеральной земле имелось отделение полиции, которое специализировалось на фальсификации произведений искусства, но маловероятно, что там захотят в конце рабочей недели поговорить с неудачником Тойером, но еще менее вероятно, что они согласятся это сделать на следующей неделе, когда он станет безработным экс-полицейским. Поэтому придется действовать прямо сейчас, на свой страх и риск.

Вернулась Хорнунг:

— Да, он приедет. Мы можем встретиться завтра вечером у меня. Часов в семь.

Тойер кивнул.

— Только я ничего не готовлю дома, — грустно сказала она.

Тойер обнял ее с закрытыми глазами и попытался вложить в это объятие все тепло своего тела. Его подружка блаженно вздохнула:

— Как давно ты меня не обнимал.

— Еще никогда не обнимал, — довольным тоном поправил он.

— Ты не мог бы остаться? — тихонько спросила она из-под его воротника. — Я боюсь.

— Чего ты боишься?

— Нас, — ответила она и опять заплакала.

Он промолчал. Они долго стояли обнявшись. Потом Хорнунг высвободилась из его рук:

— Я знаю, что ты любишь спать у себя дома. Сейчас я закажу такси.

Дома, встав у окна, Тойер смотрел сверху на отъезжавшее такси. Водитель еще купил себе сигареты и лишь теперь двинулся дальше. Корпулентный сыщик еще какое-то время созерцал ночную улицу, она завораживала его своими ритмами и изменчивым пульсом.

Потом он позвонил Штерну.

— Да, Габи Штерн слушает.

— Добрый вечер, говорит Иоганнес Тойер, коллега вашего мужа…

— Тот самый, сумасшедший?

Тойер невольно засмеялся и подтвердил — простоты ради. Потом услышал в трубке шорохи и чье-то раздраженное шипенье.

— Господин Тойер, Штерн слушает. Извините, моя жена…

— Ничего, все нормально, — заверил его старший гаупткомиссар и ни с того ни с сего добавил: — Привет ей… К тому же действительно поздно. И все попахивает безумием. Да, кстати, который час? Послушайте, Штерн, завтра нам придется поработать…

Ему стоило некоторого труда убедить Штерна, что не все потеряно. К концу разговора комиссар чувствовал себя проповедником.

— Если мы сейчас сдадимся, на нас можно ставить крест. Я заведу себе складной стульчик и стану просить подаяние возле «Вайн-Окса». А в супермаркете кассирша будет обменивать мне мелочь на бумажки. Но и у вас, молодых, дела будут не лучше. Короче, завтра вечером встречаемся у моей приятельницы — Ренаты Хорнунг — по адресу: Доссенгейм, Фрауенпфад, четырнадцать. Усвоил? Сообщишь остальным, это приказ. Возможно, я наберусь храбрости и позвоню Ильдирим, и, возможно, она придет.

— Ладно, хорошо, — сказал, наконец, Штерн, и Тойер сердито спросил себя, с какой стати подчиненные теперь позволяют себе одобрять или не одобрять его указания.

Старший гаупткомиссар сидел на кухне Ильдирим и терпеливо выслушивал ее гневную тираду. По телефону он узнал, что она сказалась больной, — именно теперь, когда все закручивается. Обвинительница ходила взад и вперед. На ней была пижама с мишками и толстые шерстяные носки.

— Знаете, что написано в газете? Про вас? Про меня? Я даже не смогла дочитать до конца: «чрезмерные претензии», «хаотичность», «потухший комиссар», «наивная немецкая турчанка»… Мы трупы! Сейчас у меня женское нездоровье — да лучше бы уж я была беременна ежом! Всю ночь у меня что-то пищало в ушах, как будто я проглотила звуковой сигнал с пешеходного перехода для слепых. И вот теперь являетесь вы и хотите все уладить. — Она в гневе остановилась. — А если бы у меня было что-нибудь заразное? Что тогда?

Тойер наклонил голову набок как воробей:

— Вчера я познакомился с отличным отоларингологом…

— Я давно наблюдаюсь у ушника! — грубо заорала прокурорша, не дав ему договорить. — Я должна избегать стрессов. Если мне это удается, свист становится тише и даже проходит совсем. А при стрессах усиливается. Вы угадали в самую точку. Мало с меня вчерашнего стресса, так теперь еще и вы явились.

Обруганный комиссар шарил взглядом по стенам, придумывая отвлекающий маневр.

— У вас нет фотографий вашей родины? — неловко поинтересовался он.

— О Господи! — Ильдирим подошла к холодильнику и вытащила из полупустой пачки сухой хлебец. — Или я должна еще сказать «О Аллах»? Вас это больше устроит? Я вот что вам скажу: мои самые ранние детские воспоминания — это Ингриммштрассе в Старом городе, я жила там на первом этаже. Еще детский сад на Канцлейгассе, там я один раз наделала в штаны, и это был позор, почти такой же, как та дурная пресс-конференция. Потом училась в школе имени Фридриха Эберта. Знаете, какая у меня была первая песня? «Мое сердце осталось в Гейдельберге». А куда я поехала в свои первые каникулы? В Берфельден, что в Оденвальде, с церковной экскурсией. Потом я иногда бывала в Турции со своими несчастными родителями. Мы с братом пытались говорить по-турецки, но нам не хватало слов. Что ж вы теперь, прикажете мне пришпилить к стенке Айя-Софию или Ататюрка? Меня спрашивают по поводу и без него, не хочу ли я вернуться. Куда мне возвращаться?

— Ну, например, на Ингриммштрассе, — попробовал пошутить комиссар.

— Ах! — Ильдирим в ярости рухнула на стул напротив него. — Знаете что? — продолжала она уже спокойней, но с грустью. — Мои родители вернулись назад, как образцовые граждане, теперь они пенсионеры в Измире. И ужасно несчастны, особенно отец, потому что там нет вина «Пфельцер Рислинг».

— А ваш брат? — Тойер надеялся своими расспросами постепенно отвлечь ее от гневных мыслей.

— Он держит диско-клуб во Фрейбурге. Мы очень разные с ним и поэтому мало общаемся.

Ильдирим, казалось, исчерпала всю свою злость. Уже спокойней она рассказала, что Бабетта подсунула ей под дверь записку. Ее мать почти сразу же запила снова.

— А я рада, понимаете? Радуюсь, что бедная квашня допьется до чертиков и умрет, потому что получу тогда свою девчушку. Но даже если так и случится, я не знаю, что буду делать дальше. Ведь у Бабетты начинается трудный возраст, а у меня нет никаких материнских навыков.

— Это ничего, — рассеянно успокоил ее Тойер. — Вам ведь, конечно, уже лет тридцать пять, и если бы вы рано…

— Мне тридцать, — зашипела прокурорша. — Значит, я могла бы родить ее в девятнадцать. Но не все же турчанки так поступают!

— Вот что, позвольте мне сообщить вам то, с чем я пришел, — решительно проговорил Тойер.

Ильдирим издала неопределенное междометие, и он истолковал его как позволение.

— Сегодня вечером я вызвал своих людей к моей приятельнице. Туда приедет искусствовед, специалист по живописи, и тогда мы сделаем еще одну попытку. Времени нам оставили совсем мало.

Ему удалось лишь рассказать Ильдирим о вечерней прогулке. Было заметно, что в ней накапливается лава для нового извержения. Когда он начал описывать свои мистические ощущения на плотине, ее терпение лопнуло.

— Такого просто не бывает! Неправда! Я оказалась в одной связке с сыщиком, которому грезится по ночам, что он летает, и поэтому, здрасьте пожалуйста, вознамерился стать героем телевизионного реалити-шоу «Шифр Икс-Игрек». Господин Тойер, это не доказательство! Не является таковым здесь, в Центральной Европе. Может, вам нужно попытаться с этим в Индии! — Тут она снова иссякла; вероятно, нездоровье вынуждало ее беречь свои силы.

Тойер погрузился в себя, затем объявил, что все серьезно обдумал.

— Речь идет только вот о чем: если Вилли подделал картину Тернера, тогда этот Зундерманн становится главным подозреваемым. — Тут он удивленно замолчал — на деле все оказалось просто.

Ильдирим долго смотрела на него. Затем подошла к телефону.

— Говорит Ильдирим. Мне лучше. Я выздоровела. Приеду после обеденного перерыва. Да, я снова работаю. — Она села напротив Тойера. — Отправляйтесь к этому Зундерманну и, если у вас есть основания, арестуйте его.

Он не мог сдержать довольной улыбки, хотя и сам понимал ее неуместность. Прокурор нахмурилась еще сильней, но уголки и ее рта дрогнули.

Газета «Рейн-Неккар-Цайтунг» с неохотой дала адрес. Очевидно, он не первый явился с таким требованием, так что опять ему пришлось хитрить и изворачиваться.

Он сам вел машину — в первый раз после того, как два года назад, обливаясь потом и совершая ошибки, типичные для новичка, пригнал ее на техосмотр. Чудо, что громоздкий «опель» вообще завелся. Но машина послушалась, и он, самый оклеветанный сыщик в городе, сидел за рулем. Ехал медленно, нигде даже не сделал заметных ошибок. Перед поездкой он отыскал на плане города дорогу до дома Зундерманна и постарался ее получше запомнить. Парень заверил его по телефону, что не возражает против беседы, но вел себя как-то нервно.

На автобане Тойер отважился выжать больше 100 километров в час. Потом его обогнал желтый автомобиль, и комиссару стало плохо. От Секкенгейма до Неккарау он ехал так медленно, что ему сигналили даже грузовики.

Зундерманн жил в старом квартале, почти рядом со школой, которую архитектор, казалось, проектировал по картинке из конструктора «Лего». Тойер собирался позвонить, когда из-за угла бетонного уродца появился мускулистый парень, поглощавший кебаб. Сыщик даже подумал, не школьник ли он, но тот ухмыльнулся и спросил:

— Это вы, что ли, из полиции?

— Да, моя фамилия Тойер. Господин Зундерманн?

— М-м-м. — Парень сунул в рот последний кусок и слизнул каплю чесночного соуса с правой ладони, после чего протянул руку раздраженному Тойеру. — Добро пожаловать в наш великолепный район Мангейм-Неккарау. Заходите, пожалуйста. Сейчас в школе начнется большая перемена, а пиротехника осталась у учеников еще с Нового года. Мне просто нужно было подкрепиться, я простоял всю ночь за стойкой.

Зундерманн открыл дверь подъезда. Словно в подтверждение его слов, за углом, на школьном дворе, прогремел взрыв и одновременно зазвенел звонок. По кварталу разнесся полифонический вопль.

— Радуются, — пояснил Зундерманн. Он шел впереди Тойера, энергично шагая через три ступеньки. — Вот так всегда.

Тойеру еще предстояло переварить тот факт, что в XXI веке человек, планировавший заниматься углубленным изучением старых мастеров живописи, мог выглядеть как бармен из техно-диско. Несмотря на дрянную погоду, Зундерманн был одет в тишотку без рукавов под тонкой кожаной курткой, белые джинсы хип-хоп и какие-то пестрые матерчатые башмаки. Свою практически голую голову он украсил бейсбольной шапочкой фирмы «GAP». В ушах болтались всевозможные кольца.

На третьем этаже он отпер дверь. Тойер торопливо поднимался следом и почти не отстал.

— Заходите, — пригласил Зундерманн. — Кофе хотите? Или еще чего-нибудь? У меня только холодное все, по-японски…

— Не откажусь.

Тойер огляделся. Квартира была большая, три или четыре комнаты, со скудной мебелью. В жилой комнате, куда привел его Зундерманн, стояли лишь бабушкина софа, обтянутая красным плюшем, огромная стереоустановка и телевизор.

— Для искусствоведа у вас что-то маловато картин на стенах, — заметил Тойер. — То есть ни одной.

Зундерманн засмеялся:

— Вероятно, вы никогда не читаете детективы, даже перед сном. Да, в этой странной профессии есть одержимые, которые относятся к ней как к некой религии. Вообще-то искусствоведы почти все такие.

Тойер хлебнул из жестяной банки сладкий холодный кофе. Вкус ему понравился.

В коридоре запищал домофон.

— Вероятно, моя уборщица. — Зундерманн небрежно встал, но его участившееся дыхание не вязалось с его словами.

Тойер слышал негромкие фразы, сказанные в домофон, но не разобрал их смысла. Хозяин квартиры вернулся.

— Бедной женщине придется из-за меня прийти еще раз?

Парень лишь небрежно махнул рукой:

— Ничего. Она получает десять марок в час, так что не развалится из-за лишней прогулки.

В смазливом лице своего собеседника Тойер обнаружил что-то холодное.

— Ладно, перейдем к делу. Вы нашли ту картину.

Зундерманн кивнул и поведал с интонацией политика, делающего одни и те же заявления:

— Мне достался в наследство дом в Старом городе. Моя семья очень невелика. После того как пять лет назад мои родители погибли под лавиной, остались только мой пропитой дядя Хорст да я. И вот печенка Хорста не выдержала перегрузок и перестала работать.

— Значит, вы совсем рано остались совсем один.

Зундерманн небрежно постучал каблуком о паркет:

— Тут есть и свои преимущества.

— Если допустить, что Тёрнер подлинный, — вернулся к интересующей его теме комиссар, — как же он оказался на чердаке у вашего дяди?

— Дом всегда принадлежал нашей семье. В девятнадцатом веке он служил маленьким винным погребком. Тёрнер всегда останавливался в Старом городе, не чуждался он и бокала доброго вина. Может, он подарил ее, может, у него как-то раз не хватило денег, чтобы оплатить свои кутежи. Или она его не устраивала, и он ее отложил. Возможно также, что он набросал на ней свои дневные впечатления.

Комиссар кивнул. Он был раздосадован, ибо нашел убедительной эту историю, убедительней, чем если бы Зундерманн выдвинул безупречное объяснение.

— Во всяком случае, я нашел ее в одном из старых сундуков, когда разбирал хлам. Возможно, мне повезло. Иначе я никогда не смогу позволить себе ремонт дома, как этого требуют предписания по охране памятников в Старом городе.

Тойер промолчал и снова взглянул на него. Открытое лицо. Молодой парень, храбро шагающий по жизни, счастливчик. Ладно, он говорил слишком надменно о своей уборщице — хотя странно, конечно, что двадцатилетний студент держал уборщицу. Но ведь это прерогатива юности — делать ошибки…

Потом Тойер как бы воочию увидел ночную плотину. Вилли и Зундерманна. Маленького человечка, единственного, кто знал про фальсификацию. Увидел, как мускулистый молодой парень перебросил хилого карлика через стальные перила.

— Где вы были в ночь с двадцать восьмого февраля на первое марта?

— Господи! — вздохнул Зундерманн. — Откуда я знаю.

— Первая неделя поста. Среда.

— Ах так! — Его лицо прояснилось. — Я был в «Компаньоне», на чиллаут-парти, традиционной вечеринке.

— И вас там видели?

— Да, разумеется, я был там до конца, до девяти утра.

Тойер пытался вспомнить, что он мог читать о «Компаньоне», ведь теперь, казалось, непременной составляющей общего образования было знание злачных мест, и комиссар не хотел выглядеть стариком. Потом вспомнил.

— «Компаньон» ведь самый крупный диско-клуб для голубых в регионе?

Зундерманн кивнул без всякого смущения:

— Немножко «би» никому не мешает, или вы другого мнения?

У Тойера не было особого предубеждения против гомосексуализма, но внутренне он был ему чужд. Означало ли это, что Зундерманн гомо- или бисексуал? Или мальчишка лишь фанфаронил? Представлял ли он какую-нибудь важность для следствия?

Снова ожил домофон.

— Теперь уж вы не отсылайте уборщицу.

Зундерманн вздохнул:

— Боюсь, что это не уборщица.

Тойер с удивлением выслушал, как его обаятельный собеседник, казалось бы, без всяких затруднений разразился в домофон грубой бранью. На этот раз комиссар сумел расслышать все.

— Отвали, слышишь? Если хочешь знать, у меня тут полиция. Приходи, когда примешь мои требования. Все, отключаю звонок.

— Любитель искусства, — вернувшись, сообщил он с кривой улыбкой.

Тойер встал и подошел к окну. Увидел спину черноволосого, хорошо одетого мужчины. Тот удалялся небрежной походкой. Возможно, он когда-то уже видел его, но это могло быть также просто желанием неумелого сыщика. Он снова сел на податливую софу.

— Вы всегда так разговариваете с потенциальными покупателями? — поинтересовался он.

Зундерманн засмеялся:

— Как вы думаете, стал бы я с вами разговаривать, если бы не знал, чем вы занимаетесь?

Тойер еще раз пристально посмотрел на парня, и он уже не казался ему таким симпатичным. Неужели он такой черствый, каким хотел казаться?

— Вы знаете Вилли?

— Какого Вилли? — Зундерманн усмехнулся, демонстрируя равнодушие, но это ему не совсем удалось, хотя комиссар не был полностью уверен в своем впечатлении.

— Маленький человечек моего возраста. Жил он так тихо и незаметно, что мы до сих пор не знаем его фамилии. И тем не менее он был известен в определенных кругах своими подделками. Он писал за других рефераты, возможно, диссертации, а также подделывал картины. Это нам точно известно.

Лицо Зундерманна не выразило ничего.

— Он мертв. Утонул в среду на первой неделе поста. Или его утопили как котенка.

Показалось ему, или на лице Зундерманна дернулась мышца?

— Так-так, и поэтому вы интересовались, что я делал в ту среду. Вот это штука.

— Мы должны это проверить, — сказал Тойер и встал. — Где картина?

— Там, где ее никто не найдет, — самоуверенно заявил Зундерманн. — В данный момент она принадлежит мне.

Тойер смерил его сердитым взглядом:

— Мы ведь можем конфисковать картину как доказательство, это быстро делается.

— Возможно, тогда она будет быстро продана. — Парень выдерживал давление. Насколько он силен?

Тойер повысил голос:

— Вы не боитесь прослыть болтуном, раз никто не может проверить ценность вашей сенсационной находки?

— Моя сенсационная находка проверена. — На лице Зундерманна опять появилась ухмылка. — Это сделали фрау профессор доктор Корнелия Обердорф, заведующая кафедрой истории искусства при гейдельбергском Рупрехт-Карл-Университете, и соответствующий отдел Тейт-Галереи в Лондоне, если вам это что-либо говорит.

— Пока мне это еще ничего не говорит, — гневно заявил Тойер. — Я сам разберусь.

Он с грохотом захлопнул за собой дверь.

Словно первоклассники, они сидели вечером на ковре у Хорнунг. Развалился на нем рядом со своими мальчиками и Тойер. Лишь Ильдйрим прислонилась к стене, настолько неприятен был ей наконец-то явившийся эксперт.

Доктор Фабиан Хеккер, хранитель в Штутгартской государственной галерее, был бы готов, если надо, пожертвовать на это занимательное дело даже пару дней из своего большого отпуска. Во всяком случае, сейчас он охотно покинул жену и трудного ребенка. Одет в тонкое сукно, ни грамма лишнего жира на теле, угловатое лицо, с которого не сходила вежливая улыбка, — нет, Тойеру он не понравился.

— Подделки существуют столько же, сколько само искусство, и по большей части мы о них даже не знаем, — вещал Хеккер с софы.

— Разве это нельзя определить по краскам? — поинтересовался Тойер.

— Вы думаете, фальсификатор напишет небо зеленым цветом?

— Я имел в виду состав красок, — уточнил комиссар, чувствуя, как у него повышается давление.

— Это тоже не гарантия, — мягко улыбнулся Хеккер. — Знающий свое дело фальсификатор смешивает краски традиционным способом. Признаться, с акварелью это сделать сложней, но тоже возможно. Трудней всего получить бычью желчь без современных ядохимикатов.

— А радиоуглеродный метод определения возраста? — Лейдиг пытался самоутвердиться.

— Что, данная акварель написана на деревянной доске? — с сияющей улыбкой поинтересовался Хеккер. — Наверняка нет. С бумагой все не так просто. Кроме того, ведь оригинал, по вашим словам, недоступен. Могу ли я взглянуть на изображение?

Хорнунг протянула ему газету. Тойер обратил внимание, что этот умник странно двигался, словно постоянно натыкался на углы.

— Ну, спасибо, Рената, — сказал ученый и заговорщицки ухмыльнулся. — Удачным это не назовешь, — тут же засмеялся он. — Ой-ой-ой, что за источник…

— Ничего лучше у нас нет, — ядовито заметил Тойер. — Мы ведь люди темные.

Хорнунг вытащила его в коридор под предлогом, что ей нужно помочь достать из буфета кофейные чашки.

— Слушай, возможно, он окажется вам полезным! К чему такая агрессивность? Вот, неси чашки…

Чашки скользили на подносе, словно Тойер в последний раз разносил на «Титанике» чай «Дардилилинг».

Не поднимая глаз, Хеккер взял чашку с блюдцем и поставил ее на колено, где она словно приросла к нему.

— …Картина делится на три композиционных пространства: мост, замок и затемненный противоположный берег. Город намечен редкими мазками-запятыми, вечернее освещение погружает большую часть намеченной контурами горы в загадочную тень…

— Думаю, все это мы видели, — нетерпеливо проговорил Тойер.

Хеккер взглянул на него, разумеется, улыбаясь, но все-таки с явным презрением:

— Кажется, вы не совсем знакомы с методами сравнительного анализа в гуманитарных науках. Возможно такое?

— Правильно, — выдавил из себя Тойер, — незнаком. Я скорее кто-то типа клозетного работника. Убираю дерьмо с дороги, расчищаю ее для танцоров.

Напряжение усиливалось, и Хеккер бросил на Хорнунг взгляд, как будто говоривший: «Кого ты сюда позвала?»

— Прошу прощения, — хрипло пробормотал Тойер.

— Пожалуйста, — просиял ученый. — Героев наших будней можно простить. — Хафнер тихо застонал, а Хеккер продолжал как ни в чем не бывало: — Надвигающаяся ночь пылает синевой на периферии листа… Замок до своей нарушенной целостности дополняется лишь в воображении творчески одаренного зрителя, его руины не отражаются в слепой реке, в которой притаилось Ничто, вакуумное соответствие… Подлинная ли это работа, сказать вам не могу. Бумага выглядит старой, но фальсификаторы, например, просто покупают антикварные книги и отрезают первый пустой лист.

Тойер с горечью сделал вывод, что этот эксперт вообще ничего не знал. Потом Хеккер пространно описывал связи Тернера с Германией и Гейдельбергом, в основном то же самое, о чем комиссар прочел в каталоге у Хорнунг, но сыщик больше не рискнул цепляться к эксперту.

— Кто удостоверил подлинность? — поинтересовался, наконец, Хеккер.

— Тейт и профессор Обердорф, — ответила Хорнунг. Показалось ли Тойеру, или она пыталась подладиться к нахальному тону гостя?

— Обердорф! — Хеккер рассыпал по ковру фальшивый смех. — Ну и старая карга! Тоже мне, большой эксперт…

Что он нес потом, рассердило Тойера, и не без оснований. Он уже радовался, что Хеккер никуда не годился. Фрау Корнелия Обердорф, как они выяснили, в семидесятые годы была в Германии самым молодым профессором. Блестящая и яркая, как валькирия, с годами она утрачивала популяр-кость, но, благодаря своим способностям, все-таки сделала карьеру. Последние несколько лет она возглавляла в Лондоне престижный Институт континентального искусства. Но около года назад перессорилась со всеми британскими экспертами по поводу подлинности обнаруженной недавно картины Каспара Давида Фридриха, которую только она считала подделкой. Удобная возможность отделиться от нее, тем более что она враждовала со всеми британскими коллегами, или, верней, они с ней. Так что ее кафедра в Гейдельберге, несмотря на хорошую репутацию, оказалась жалким концом карьеры. По крайней мере, в мире специалистов, где на этот счет было сказано немало язвительных слов.

— Метр девяносто, трехзначный вес, любит охоту. Ее путь устлан трупами: оленей, серн, студентов, соискателей докторской степени, коллег, имевших неосторожность ей возразить… В свою бытность в Гейдельберге я тоже пострадал от нее! — закончил Хеккер свой рассказ.

Тойер с трудом удержался от вопроса: неужели олени и серны тоже ей возражали. Он лишь показал фотографию Вилли, но Хеккер покачал годовой:

— Я проучился здесь только два семестра, потом уехал в Париж и Рим и, наконец, в Нью-Йорк. Тут все-таки немножко… ну… тесновато, верно? Для меня даже Штутгарт катастрофа, но жена хочет, чтобы ребенок вырос в Германии.

Тойер искренне его возненавидел.

— Что ж — пятничный вечер. Пойдем в город? — Хеккер улыбнулся и обвел взглядом собравшихся, но было ясно, что он обращался в основном к Хорнунг.

Она взглянула на Тойера, но тот сделал вид, что ничего не заметил. Потом великодушно отпустил свою команду на выходные.

Дома он выпил пару бутылок пива. Купил он их на бензоколонке, велев остановиться верному Штерну. Комиссар был зол, он устал от множества загадок, поэтому с радостью остался один. Потом заснул глубоким сном без сновидений.

Ильдирим лежала, голая, на ковре в гостиной. Иногда она так делала, чужая сама себе и все же возбудившись от собственной плоти. Было поздно.

Бабетта снова написала ей записку: «Мама спит пьяная. Тебя нет. Но я кладу тебе записку на стол. Понимаешь? Я украла ключ и люблю тебя».

Много ошибок. Надо будет чаще заниматься с ней.

Ильдирим отложила письмецо и перевернулась на спину. Батареи отопления шпарили на верхнем пределе, но ей было наплевать. Все шторы были задернуты.

Она положила ладони на груди и стала их гладить, очень медленно. От мест касания в глубь тела протянулись томные и сладостные нити. Она закрыла глаза. На затылки и за ушами ее кожа была как бумага, на бедрах как атлас, а на пупке меховая. Тело распадалось на регионы, на загадочные части страны, которая манила к себе. Она отпустила правую грудь и нежно заскользила ладонью вниз, с силой надавила на потаенное место между бедрами. Тогда тело пронзила молния и разожгла огненный очаг возле крестца. Пришлось его приподнять, чуть-чуть.

Что- то скрипнуло. Она резко обернулась.

В дверях стояла Бабетта. В застиранной махровой пижаме, с ободранной куклой под мышкой.

— Я не могу заснуть. Что ты делаешь?

Ильдирим уже не требовалось никакого отопления.

— Я собиралась принять ванну, — солгала она, пытаясь придать голосу обычное звучание. — Выкупаться.

— В спальне? — Девочка скептически глядела на нее. — Ты не купалась. По-моему, ты хотела дрочиться.

— Эй, не выдумывай! — Ильдирим поспешно встала. — У меня сейчас женские дела!

— А-а, — успокоилась Бабетта.

Они спали вместе на широкой кровати Ильдирим. Прокурорша сначала не могла успокоиться, но потом заснула, убаюканная сонными всхлипами Бабетты.

«Ты не купалась, — несся шепот из тысяч ком-лат ночи. — По-моему, ты хотела дрочиться».

На следующий день Тойер сидел перед могучей женщиной и казался себе крошечным.

Он избрал стратегию внезапности, так как ему не хотелось звонить, а при мысли о том, что снова придется сесть за руль автомобиля, его чуть ли не тошнило.

Вилла фрау профессора, роскошная, с причудливым фронтоном, похожая на чертоги колдуньи, располагалась на Клингентейхштрассе, прямо над Университетской площадью, в лесу. Но при этом в расселине склона, куда почти никогда не заглядывало солнце. Этакий сумрачный замок.

— Вы не тот ли полицейский, которого пресса назвала только что не болваном?

Он добродушно кивнул.

— Это еще ничего не значит, — примирительным тоном заявила ученая дама. Потом напрягла свой энергичный баритон. — Картина подлинная, и не потому, что таковой ее признала «Тейт», а вопреки этому.

Обстановка в доме поражала своей изысканностью и совершенством. Тойер мог лишь догадываться, какому раритету он вверил свое тяжелое тело, какие старинные и ценные картины, гобелены и бесчисленные ружья висят на стенах. В свою очередь, профессор, огромная и невероятно толстая, поражала, и тут не могло быть двух мнений, своим редким безобразием. В ней все имелось в избытке, в пугающем избытке. Пальцы как трубы, рот словно увядший салатный лист; даже черные, с проседью, волосы, завязанные в пучок, казались толщиной с упаковочную бечевку. Глаза, водянистые и белесые, смотрели куда-то мимо комиссара, словно она созерцала за далекой рекой небесный Иерусалим.

Мощным потоком слов она обосновала свое мнение о подлинности картины и тут же дала понять, что разговор окончен. На лицо Вилли бросила бесстрастный взгляд. Его она не знала.

— Между прочим, студент, нашедший картину, пытался писать у меня магистерскую диссертацию — безуспешно. Так что полагаю, меня нельзя обвинить в том, что я ему просто покровительствую. — Она встала и властно проводила Тойера к двери, над которой висела голова огромного кабана.

— Фрау Обердорф, может получиться так, что нам придется задать вам дополнительные допросы.

Она уже открыла дверь.

— Зачем? — раздраженно спросила она. — Вы что, невнимательно меня слушали, господин комиссар?

— Нет-нет, но… если, скажем, выяснится, что вы… ошиблись.

На секунду комиссар даже испугался, что получит оплеуху, но профессорша громко фыркнула и просто выставила его из дома.

Тойер стоял в сыром садике и глядел сквозь лесную просеку на город и реку. Выглянуло солнце.

— Такого со мной еще никогда не бывало, — произнес он вслух.

К полудню на мобильник (комиссар накануне с внутренним сопротивлением продиктовал свой номер) позвонил Хеккер и с гордостью сообщил, что переговорил с экспертами из «Тейт» и что их оценка не такая уж однозначная.

— Что же из этого вытекает? — поинтересовался Тойер.

— То, что, во-первых, в субботу трудно выяснить что-либо по телефону, — в голосе Хеккера снова зазвучали назидательные нотки. — Требуются хорошие контакты.

— А они у вас имеются, — не без сарказма похвалил комиссар.

— Они у меня имеются. И тут же я узнал, что по этой картине не существует официального заключения. Просто какой-то сотрудник галереи высказал свое частное мнение, вот и все.

— Частное мнение, тем не менее, имеющее вес?

— Разумеется. — Казалось, Хеккер был раздражен. — В нашей науке есть некоторые незыблемые данности.

— Именно их я и должен узнать, — фыркнул Тойер и закончил разговор. Пускай это покажется невежливым, такой уж он неблагодарный.

Он отправился в город. Хорнунг не звонил и ни в коем случае не хотел встречаться еще раз с Хеккером, не говоря уже о том, чтобы отправиться с ним куда-либо.

Он брел без всякой цели. Солнце все еще грело, и он устроился с газетой в уличном кафе. Было не так тепло, как недавно возле «Круассана», но терпимо. Чуть позже поужинал в одиночестве в пекарне и побаловал себя вином «Кот дю Рон» — выпил три четверти бутылки.

Вернувшись домой около одиннадцати, он сначала достал корреспонденцию из почтового ящика. Счета, открытка от Фабри: «Как дела, Толстый? Я потолстел еще больше!» Маленькая бандероль: «Мы, представители международной фирмы МД, хотели бы создать в Германии наш филиал по рассылке эксклюзивных изделий. Нам порекомендовали Вас, господин Тойер, как человека, умеющего ценить радости жизни. Мы бы хотели пробудить в Вас интерес к нашему каталогу с помощью портсигара из настоящего серебра, который мы пришлем Вам в ближайшие дни».

Странно. Он положил портсигар на маленький столик в гостиной и забыл про него.

С автоответчика раздался голос Хорнунг.

— Тойер, сейчас половина одиннадцатого. Я в пансионате на Рейхенау. Ты должен приехать. — Она плакала. — Тут кое-что произошло. Не звони, я должна тебя видеть. Должна, понимаешь? Я выключаю телефон.

Тойер слишком много выпил и не мог никуда ехать. Он плохо спал, поздно проснулся и быстро собрался в дорогу.

Давно уже он не ездил никуда по автобану. Если не будет пробок, он явится к Хорнунг где-то после двух часов.

Сначала ему надо ехать в сторону Штутгарта, потом свернуть на Зинген. Погода была прекрасная, дорога свободная, к югу стало теплей. Он ежеминутно удивлялся, что сам сидит за рулем. За Штутгартом транспортный поток стал плотней. Тойер медленно тащился между двумя трейлерами, не хотел идти на обгон. Через четверть часа все-таки смог вырваться вперед. За тридцать километров до Констанца все остановилось на полчаса. Потом машины поползли дальше со скоростью черепахи. Тойер отыскал радиостанцию, которая ему более-менее нравилась. Там сообщили про аварию, вызвавшую пробку, — до этого места оставалось еще десять километров. Нельзя бросать на автобан горящие предметы. В зеркало заднего вида сыщик увидел, как молодая женщина швырнула окурок в окно. Он зло посигналил.

В тот час, когда он рассчитывал быть у Хорнунг, он лишь проехал место аварии. Черный «мерседес» сошел с дороги, перелетел через заграждение — прямо в красный «рено», от которого теперь осталась лишь груда искореженного металла. На месте происшествия стояли «скорые» и машины дорожной полиции, под пленкой вырисовывалось несколько трупов. Катастрофа. Пожилой мужчина стоял возле полицейских и что-то взволнованно говорил, прижимая ко лбу окровавленный платок. Возможно, водитель «мерседеса».

Тойер въехал на ближайшую парковочную площадку и, прерывисто дыша, подождал, когда растает призрак искореженного желтого автомобиля, в котором сидела его жена.

К пяти часам вечера он наконец-то добрался до дамбы, по которой шла дорога к Рейхенау. Он знал ее — Рената Хорнунг проводила много времени на этом островке в Боденском озере. Она получила наследство четыре года назад, в том году, когда они познакомились. У церкви он свернул направо, потом налево, наконец, медленно поехал по Зеештрассе.

Группа деловых людей отремонтировала старый крестьянский дом, перепланировав его на десять маленьких квартир. Все эти квартирки были рассчитаны на двух человек, и едва ли кто-то наведывался туда чаще, чем приятельница Тойера. Нередко они одни пользовались садом с маленьким отрезком пляжа на озере Гнадензее, и это укрепляло в Тойере ощущение, что все это принадлежало и ему.

Но сегодня он чувствовал себя чужим.

Он въехал во двор. Маленькая черная «тойота» Хорнунг стояла будто немой свидетель их недолгого согласия.

Он позвонил, и дверь сразу с писком открылась. Ее жилье находилось под крышей. На пороге показалась Хорнунг, босая, в выгоревшем красном платье из хлопка. Выглядела она уставшей, но улыбнулась. Он тоже ответил ей улыбкой:

— Вот и я.

— Заходи.

Он сел у круглого металлического столика на маленькой террасе. Всевозможные птицы праздновали весенний день так громко, что он был готов призвать их к порядку и тишине. Он выпил теплой минеральной воды из стакана, помутневшего от посудомоечной машины. В комнате Хорнунг хлопотала над кофе. От его поцелуя в губы она уклонилась. Он с грустью подумал, что видит все это, вероятно, в последний раз, если она уйдет от него. Что-то подсказывало ему, что это произойдет.

Наконец, она устроилась напротив него, спрятав глаза за темными стеклами очков. Впрочем, ярко светило солнце, так что это еще ничего не значило. Да, конечно, просто ее слепил яркий свет.

У кофе был чуть прогорклый привкус.

— Если бы ты держала его в холодильнике, он сохранился бы, — сказал Тойер.

Она кивнула.

— У меня тут никогда не ладится с продуктами, — вздохнула она. — Когда я приезжаю, всякий раз выясняется, что что-нибудь испортилось. Если бы я жила не под крышей, а внизу, у меня давно бы завелись муравьи.

В это время по столу пополз муравей. Они засмеялись чуточку натянуто.

— Вот и я себя чувствую, — заметил потом комиссар, пытаясь сохранить бодрую интонацию, — как муравей на плоской крышке. Ползу бессмысленно куда-то… Теперь скажи-ка мне, что произошло.

Она вздохнула и посмотрела мимо него.

— Что произошло… У меня появился друг, — сообщила она и улыбнулась.

Тойера словно распилили цепочной пилой. Единственным уцелевшим кусочком своего мозга он отметил, что чувствует сейчас себя будто больной от любви школьник — и это говорит о его недостаточной душевной зрелости.

— Его фамилия Тойер, он сыщик, — продолжала она. (Глубокое облегчение.) — Живет он в собственной квартире, сам стирает свое белье и никак не обременяет меня. Он много пережил, прежде всего, потерял жену, уже много лет назад. Когда он спит со мной, а он не очень часто проявляет ко мне интерес, то ведет себя так, как будто кого-то обманывает, потом быстро уходит, даже, кажется, злится на меня, словно я подбила его на что-то непотребное. — Она больше не улыбалась.

Тойер начинал злиться:

— Ты вызвала меня сюда, чтобы выдать эту хрестоматийную историю? Что значит эта хренотень? Я никогда не давал тебе каких-нибудь далеко идущих обещаний.

В ее голосе тоже зазвучал металл.

— Я тебе изменила. Вчера, с Хеккером, в его гостиничном номере. Как легкомысленная девчонка, и ведь он мне совсем не нравится. Но ты меня держишь на голодном пайке, а у него темперамент. Впрочем, я тебе ведь тоже ничего не обещала, поэтому не понимаю, отчего у меня появились угрызения совести. Возможно, не так уж и плохо, если женщина или мужчина иногда что-то себе позволяют. В конце концов, какая разница.

Верно, какая разница. Почему же ее слова причинили ему такую боль. Комиссар с трудом дышал, превозмогая боль в груди, и не знал, совершенно не знал, надо ли ему возражать.

Все, что теперь могло быть сказано, уже не раз говорилось и выслушивалось в определенном возрасте, однако сейчас возникшее при этом чувство несло в себе что-то сенсационное и, несмотря на весь жизненный опыт, казалось новым. Дрогнувшим голосом он спросил:

— Это что, конец?

— Я ничего такого не сказала, — взвилась Хорнунг. — Кто говорит о конце?

Ее язвительный тон позволил Тойеру вызвать в душе так нужную ему злость.

— Проклятье, нечего на меня наскакивать! — Как в кино, он увидел, что кофейная чашка ударилась об оштукатуренную стену напротив него и разбилась.

Хорнунг глядела на него расширенными глазами, которые затем сузились в щелки.

— Что ж, господин Тойер! Это хоть какая-то реакция…

— Извини, я не…

— Но ты это сделал, мой милый. Со мной все позволено. На мне ты срываешь злость, которую не можешь сорвать на других. Разве кто-то имеет право питать недобрые чувства к светлому образу женщины в платье с цветочками?

Ее голос все повышался. Как ни отчаянна была ситуация, Тойер возносил к небу молитвы лишь о том, чтобы в пансионате сейчас не оказалось других владельцев, — на тот случай, если у него с Хорнунг снова все уладится и они приедут сюда еще раз вдвоем… Но его подружка в гневе была недоступна для робких возражений комиссара.

— Твоя жена умерла, и это не поправишь. Будь она жива, возможно, ты бы обманывал ее с другими бабами. Возможно, она бы растолстела, родила тебе параличного и прятала твое вино. Но сейчас она соткана из света, из света, а мы здесь в тени. Ты позволял мне делить с тобой тень. Но я этого не хочу, никогда не хотела и никогда не захочу!

— Ты хочешь, чтобы мы поженились? — спросил Тойер и понял, что сказал это, как сказала бы провинившаяся собака, хотя собаки не умеют говорить, да он и не хотел бы стать собакой. Перед ним возникла такса, и он судорожно вздохнул, пытаясь расширить свою стальную грудь.

— Нет, — кричала Хорнунг, — я абсолютно не хочу выходить за тебя замуж. Это было бы двоеженство! Ты женат. Ты просто не соглашаешься на развод после смерти, ты всегда останешься женат!

— Неправда, — пробормотал Тойер и почувствовал, как к горлу, словно тошнота, подступают слезы. — Все не так. Я даже обманывал ее, по пьянке. Иногда я даже не любил ее, часто боялся, что просто не умею любить. И пожалуй, так оно и есть. — Он всхлипнул.

— Нет, — кричала Хорнунг, — ты умеешь любить. Себя самого и трупы! Всевозможные трупы. Я ненавижу твоих гейдельбергских мертвецов, я ненавижу твою жену. Мне насрать, что такие вещи не полагается говорить вслух. Ты думаешь, что ты единственный, кто страдает от утраты?

— Нет, — прошептал Тойер. Он ощущал черноту, которая пожирала все другие чувства. — Только… я все-таки был виноват. — Его трясло. — Почему ты, проклятая свинья, мне это сделала, — тихо сказал он.

Потом он встал и пошел в комнату, словно в другой мир. Его колени подогнулись. Он лежал без сил на полу и слышал свое хриплое дыхание.

— Йокль, насчет того, чтоб покататься: ты ведь все равно опоздаешь, верно? Я не люблю кататься на машине.

— Да, приезжай, мы же договорились. Я возьму велосипед, а ты привезешь земли — я потом пересажу герани… Сегодня у меня нет дел, я скоро буду.

— Я не хочу, у меня болит живот… Ты не мог бы потом привезти земли?

— На велосипеде? Ты же знаешь, что мне этого никогда не хватает, а ростки долго не живут…

— Я и с животом тоже никогда долго не…

— О-о-о-ох, милый…

— Когда я подкатываю, они все еще думают, что приезжает почтальон…

— Ничего. Желтые машины мне правятся. И потом, ты такая красивая женщина в платье с цветочками.

— Кавалер. У меня живот как у бегемота. Наш, ребенок набирает вес.

— Пока, милая, будь осторожней, не попади в аварию… Мне пора, чао.

— Чао, Тойер…

Вошла Хорнунг и села возле него на пол. Положила руку ему на плечо.

— Но дело не только в этом, — проговорила она без злости в голосе. — Я должна тебе еще сказать…

— О чем? Что у него СПИД? — Тойер приподнялся. Он чувствовал себя как ребенок в ходунках.

— Дурак, — сказала Хорнунг и чуть не рассмеялась, — жопа.

Они сидели в креслах под скатом крыши. Стало прохладней, и старший гаупткомиссар завернулся в одеяло. Он отказался от предложенного красного вина, потому что ему еще предстояла обратная дорога.

— Итак, еще раз, — сказал он, — чтобы я все усвоил. Когда ты вчера к вечеру ушла от Хеккера… Господи, вскоре мне позвонил этот хуцпе, нахал… Итак, когда ты возвращалась домой, светило солнце?

Она кивнула.

— И ты видела, что большая часть замковой горы лежит в тени, потому что еще зима, верно? Точно так же она выглядит и на картине Зундерманна.

Хорнунг снова кивнула.

— Тёрнер же приезжал всегда летом, когда гора вечером залита солнцем… Вот это удар. — Тойер засмеялся. — Решающее доказательство. Я представлял себе его приятней.

— Я не могла не сказать тебе… — Она сжала его руку. — Я понимала, что должна это сказать, так как это важно… Я не могу лгать. Тойер, я снова исправлюсь…

Несмотря на собственное раскаяние, Тойер счел это чувство вины у своей подружки весьма уместным.

— Ты сможешь управлять машиной? — с тревогой спросила она. — Завтра утром я все равно должна возвращаться, и мы могли бы вместе…

Тойер покачал головой. Это была тупая мужская гордость, но, по крайней мере, наконец-то он ее почувствовал.

На следующее утро Тойер, слегка страдая от похмелья после четырех свирепых порций «Обстлера», которые выпил на кухне в три часа ночи, собрал у себя свою группу. Пригласил и Ильдирим.

Сперва он молчал, и происходящее чем-то напоминало кинотеатр, когда рвется пленка, а зрители все еще принимают этот технический перерыв за намеренную паузу авангардистского режиссера.

— Короче, вот что, — заговорил он, наконец. — Моя подружка обманула меня с Хеккером… Может, и правильно… — Лишь после такой преамбулы он рассказал и все остальное.

Всем было ясно, что открытие Хорнунг могло означать большой шаг вперед. Возможно, это окончательно доказывало, что картина фальшивая. Но когда они взволнованно уверяли в этом друг друга, взгляд Ильдирим упал на столик, где лежал рекламный подарок.

— Откуда это у вас? — спросила она, наморщив лоб.

— А, вероятно, какая-то рекламная акция. К этому прилагалось довольно странное письмо. А что?

— То, что этот самый Дункан хотел подарить мне в прошлую среду такой же. И, на мой взгляд, слишком настойчиво интересовался во время нашего разговора историей с Тернером. — Тут она рассказала четырем полицейским все, что знала о госте из Новой Зеландии.

— Господи! — воскликнул Тойер. Он честно себе признался, что новая нить просто сведет его с ума. — Он мог просто получить подарок от той же фирмы. Хафнер, дарю портсигар тебе.

На удивление трезвый молодой коллега заметно обрадовался, но, прежде чем он сунул портсигар в карман, его взял в руки Лейдиг.

— Какая фирма рассылает в наши дни товары для курильщиков? И каким образом новозеландец получил такой же подарок от международной фирмы, которая случайно использует его инициалы, но о которой никто из нас даже не слышал?

Тойер вздохнул:

— Вы правы. Ах, друзья мои, я так устал, что почти не в состоянии думать. У меня голова набита ватой…

— Забавно, — продолжала Ильдирим, — я никогда не видела Дункана курящим. Он сказал, что давно бросил это занятие. Но зачем тогда он берет с собой портсигар?

— Где он живет? — спросил Тойер.

— Внизу, у Штадтхалле. Названия отеля я не помню, но он почти рядом.

Тойер сидел как старый филин на суку.

— Я видел его на той паршивой пресс-конференции. — Он встал и пнул ногой стенку. — Тогда я еще удивился, что там делает иностранец. Еще я видел его у Зундерманна, со спины, из окна. Тот же костюм… Ему нужна картина!

Между тем Лейдиг разглядывал портсигар. Потом положил его на пол и с силой раздавил ногой.

— Эй! — закричал Хафнер. — Что ты делаешь? Он мой! — Но тут же замолчал.

Из двойной стенки торчали чипы и тонкие провода.

— Вероятно, он все подслушивал до этого момента, — с гордостью заметил Лейдиг. — Мой племянник интересуется такими вещами, даже книжку мне подарил.

— Так ты у мамочки не один? — фамильярно спросил Хафнер.

— Нам еще этого не хватало! — выругался старший гаупткомиссар. — Мало нам других хлопот? Теперь еще будем возиться со спекулянтом картин. — Тут он задумался, надолго и почти с удовольствием, так как что-то начал понимать. — Короче, лучше всего поступить так. Сегодня мы еще временно отстранены от работы. Но завтра утром двинемся к этому типу всей командой. Если мы предъявим задержанного начальству, возможно, это нас немного обелит.

— Я в этом не уверен, — засомневался Лейдиг. — Не исключено, что он нас подслушивал и через пару секунд сообразит о нависшей над ним угрозе ареста. Завтра мы его уже не найдем.

Тойер придерживался такого же мнения. Но все равно остался при своем предложении. В конце концов, сейчас они просто не имели права совершать формальные ошибки.

— Какой нам прок, — вздохнул он. — Если мы сегодня появимся с арестованным в Президиуме, шеф скорей всего просто угостит его шоколадной конфеткой. Мы ведь для него, абсолютные чурбаны.

Ему никто не стал возражать.

Было нелегко выбрать из переплетения задач такие, которые, по крайней мере, давали бы всем ощущение, что они делают что-то полезное. В конце концов, сошлись на том, что Лейдиг и Штерн проверят в Интернете, сколько сейчас дают за Тернера. Хафнер должен был отвезти портсигар к приятелю, который, по его утверждению, «супер» в электронике и «лучший толкач» в регби. Последнее не слишком заинтересовало гаупткомиссара.

Ильдирим решила записать все, что до сих пор затрудняло им ведение следствия.

— Возможно, мы еще сможем вытащить голову из петли, если докажем документально, как грубо этот Зельтманн с самого начала вмешивался в вашу работу. — Впрочем, она и сама толком в это не верила.

— У тебя есть дома Интернет? — спросил Лейдиг.

Штерн кивнул:

— Вот только отец торчит в нем целый день, да еще заставляет меня составлять схемы финансирования строительства. Я лучше пойду в городскую библиотеку.

— В остальном же… — снова заговорил их хмурый шеф, потом помолчал, пошарил глазами по серому ковру, словно что-то искал на полу, но ничего не нашел, и, наконец, продолжил твердым голосом: — Кто будет так любезен и сообщит мистеру Хеккеру, что мы больше не нуждаемся в его услугах?

— Все мы, — угрюмо сказал Хафнер.

Тойер отпустил своих соратников, договорившись вечером созвониться. Лишь оставшись один, он сообразил, что ему не досталось никакой задачи. Потом счел такую ситуацию в каком-то смысле справедливой.

Ильдирим шла по мосту Теодор-Хойсбрюкке к гимназии «Курфюрст Фридрих». Она надеялась увидеть Бабетту на большой перемене. Но, остановившись перед школой, подумала, что походит на проститутку, ждущую клиента, и направилась дальше.

На площади Бисмарка между рельсами прыгала кучка отвязных кришнаитов. Ильдирим посмотрела на небо и сказала себе, что мир — ящик, серый картонный ящик, набитый мышами. Индийскими танцующими мышами, немецкими мышами, бегающими в колесе, а в лабиринте шныряет темная мышь с розоватыми лапками, но так и не может найти сыр.

Тойер завтракал в бистро на другой стороне улицы. Он говорил себе, что ему нужно потратить на себя только один день: нормально питаться, поплавать в бассейне и, пожалуй, почитать. Ему давно уже хотелось прочесть роман про печального шведского полицейского, который живет в провинции, но каждый год сталкивается с запутанными делами, нити которых ведут за пределы страны. Хорнунг хвалила эту книгу. Он подумал о своей подружке, но в мозгу вообще не нашлось никаких мыслей о том, как они распорядятся своим будущим. Кроме того, он забыл, как звали шведа, и помнил только кличку собаки — Вальди. И плавок у него тоже не было.

Этот самый Дункан ловко все устроил. Ухитрился каким-то образом стать официальным гостем гейдельбергской прокуратуры, чтобы незаметно обстряпывать свои делишки прямо в центре циклона. Почему же теперь этот загадочный тип предпринял такую грубую акцию? Как это понимать? Объяснение тут только такое: Дункан наверняка хотел получить сведения об их расследовании, но он хотел также подать знак, и этот знак предназначался ему, фактически выведенному из строя Тойеру.

Он и сам толком не знал, почему это стало так важно для него, но ему хотелось, чтобы его гипотеза подтвердилась, и поэтому должен был остаться один. Когда вокруг тебя суета, ты благодарен за понятую фразу, даже если смысл ее не столь уж значителен. Кроме того, где-то в глубине его раненой мужской души зрело желание с кем-нибудь посчитаться. Тойер заплатил, дал абсурдно щедрые чаевые и решительно зашагал к своей машине.

Впоследствии дорога до Штадтхалле вспоминалась ему как фильм, начиненный предзнаменованиями. В первый раз за много лет он увидел слепого шарманщика, который всегда наводил на него жуть, потому что на картонке у него было написано, что его глаза врачи удалили в больнице. Потом заблудившийся клочок тумана окутал замок, который так романтично высился над рекой — прямо хоть сам берись за шарманку и заводи немецкие скорбные напевы. Потом он приехал.

Тойер толкнул дверь номера. Дункан сидел на кровати и лениво глядел на него.

— Вот и клюнул наш карп на червячка. Прекрасно. Заходите, — приветливо пригласил он. — Только, пожалуйста, закройте дверь. Благодарю. Я видел, что вы один, иначе меня бы тут уже не была. Вы должны знать, что перед вами не дилетант. Сначала вот что: да, это я. Помимо всего, в чем вы меня, возможно, подозреваете, это я пришиб того мальчишку, потому что от него пахло кокосовым маслом, и едва не трахнул вашу турчанку, господин комиссар Тойер.

Сыщик, слегка опешив, сел на банкетку возле шкафа.

— Она не моя турчанка. Она даже не турчанка. Да и вряд ли она позволила бы себя трахнуть, — скромно возразил он.

— Еще я никакой не новозеландец. В Окленде не существует доктора Дункана. Тут помогла пара Подделанных писем и ловко перенаправленные телефонные разговоры.

Он вытаскивает пистолет, плавно, а не рывком, как герои вестернов; просто он знает, как это делается.

— Отдайте ваш пистолет, — бесстрастно сказал Дункан. — И не надо предпринимать ничего такого, что вам известно по криминальным сериалам, иначе я вас сразу застрелю. Понятно? Это одна из тайн, которые вы так старательно расследовали, не совсем их понимая: я совершаю неслыханные вещи, причем без малейших колебаний, и брожу с этим по свету, словно создан совсем из другой материи. Я в самом деле брожу по свету, и это нечто иное, чем обычная прогулка.

Тойер положил на стол свое табельное оружие.

Он улыбается, он целиком здесь. Тотальное присутствие в настоящем времени. Тот, кто живет в настоящем времени, бессмертен.

Дункан снова убрал свой пистолет:

— Теперь нападайте на меня.

— Что? Не понял!

— Вы должны на меня наброситься! Это мое предложение. Ну?

Тойер окинул номер оценивающим взглядом. Дункан сидел в трех метрах от него. Если он сейчас встанет и прыгнет, как лягушка, у того хватит времени, чтобы вытащить оружие, а ведь его противник наверняка человек тренированный. Впрочем, возле него на подоконнике стоит цветочная ваза. Если метко ее бросить… Его рука еще не коснулась вазы, как на него опять смотрело дуло пистолета.

— Я думал, что вы броситесь на меня как буйвол… Но и так дело не пойдет, вы уже это поняли, не так ли?

Тойер кивнул и сглотнул ком, застрявший в горле.

— Мне вас жалко, — сказал Дункан. — И не потому, что вы сегодня умрете…

Тойер вслушивался в слово «умрете», как будто оно означало нечто необычное, новый, модный вид спорта, неизвестный ему, или пришло из какого-то невыразительного северного языка.

— …а потому, что вы принадлежите к огромному числу тех, кто вечно преследует то, что они называют злом, но, по сути, не имеет вообще никакой позиции. Я прав?

Тойер молчал. Умереть, думал он, вообще-то нельзя. Можно либо жить, либо быть мертвым. Что такое умереть?

— Вы обнаружили мое внешнее ухо?

Тойер кивнул.

— Но вы, мелкий гейдельбергский полицейский, подумали, что кто-то исподтишка подбирается к картине, что этот кто-то такой, как и вы, и его можно теперь арестовать и посадить за решетку. Вы не предполагали, что этот человек делает то, что ему нужно.

Тойер кивнул.

— И еще у вас чесались руки. Вот я сейчас ему покажу! Сейчас я его арестую, этого мелкого мошенника… Как комично. Бешеная щука, да еще только что обманутая, как я с удовольствием услышал, действует в одиночку. Вот только тот, с кем вас обманула ваша баба, пожалуй, не преступник. Тут уж ничего не поделаешь.

Тойер кивнул. Ничего другого ему не оставалось.

— Вы, жалкое создание! Вам будет интересно услышать: я специализируюсь на том, чтобы привозить богатым клиентам то, что они хотят. Неважно, что. Абсолютно неважно. Я просто приношу и не иду ни на какие компромиссы.

— Эта картина фальшивка, — сообщил Тойер. — Мы почти уверены.

— О-о, я так и думал с самого начала, — рассмеялся Дункан. — Вот только вы со своим тупым полицейским мышлением, разумеется, не можете себе представить, что есть человек, который забавляется, покупая даже подделки под картины его любимого художника, подделки, подражания и все такое. Мой заказчик хочет видеть у себя все, что как-либо связано с именем Тернера, и не успокоится, пока не скупит все. Ему нужен весь Тернер, целиком. Он не такой, как я, но мы похожи в нежелании идти на компромиссы. Ему требуется все, но, конечно, он хочет также знать, что это такое. Только поэтому я еще здесь, я хотел выяснить все точно. Тут мне подвернулись вы с вашими мелкотравчатыми расследованиями. Некоторое время я тоже в них участвовал. Но теперь, после остроумной ссылки на освещение, я уже уверен. Эта картина попадет в коллекцию подделок.

Тойер вспомнил, что несколько лет назад была украдена знаменитая картина Тернера.

— В скором времени ваш трогательный городишко, вероятно, попадет на Сотбис, и тот знаменитый вид на Гейдельберг попробуют продать, — продолжал Дункан в прекрасном настроении, словно мог читать мысли сыщика. — Забудьте об этом. Она окажется в руках аукциониста. Он располагает неограниченной возможностью предлагать ее. Действительно неограниченной. И он никому не сообщит, кто в конце концов купил картину.

— Если он сообщит, то тут же умрет, как я догадываюсь, — устало заметил Тойер.

Дункан не ответил, но не оттого, что это была тайна, а оттого, что в безоблачный день незачем объявлять, что солнце светит.

— Почему вы просто не купили картину у Зундерманна?

— Потому что она не стоит той суммы, какую запрашивает этот идиот, вот почему. Как уже сказано, мой заказчик и я похожи — правила устанавливаем мы, а не другие. И не Зундерманну устанавливать цену.

— Кто же ваш заказчик? — ворчливо спросил Тойер. — Мистер Икс?

— Я совершенно уверен, что долго не проживу, если расскажу об этом, — усмехнулся Дункан. — Но я поделюсь с вами этой информацией за пару часов до вашей кончины. Он всегда с гарантией принимает меры предосторожности.

— Ну, вы этому правилу не следуете, — выпалил комиссар, ожидая вспышки гнева.

Однако реакция Дункана была спокойной:

— Гравитацию я тоже не отменю, хотя лично мне было бы приятней парить в воздухе. Я могу что-то принять, если за этим стоит нечто великое. Но в замшелых условностях вашего мира нет никакого величия.

— Зачем этому божественному императору Тернер? — Тойеру вспомнились те краткие минуты, когда он наслаждался каталогом Тернера, и это ощущение никак не связывалось у него с якобы неограниченной властью. Наоборот, оно скорей настраивало на скромность.

— Он собирает его, — просто ответил Дункан. — Я допускаю, что картины ему нравятся и он хочет иметь их у себя. Когда их получит, захочет чего-то другого. И тоже получит.

Тут эмиссар таинственного коллекционера внезапно схватился за телефон и позвонил студенту Зундерманну: он зайдет к нему после обеда, с ценой он теперь согласен, и все может пройти как запланировано.

— Он злится, — сказал Тойер. — Он злится на вас за то, что вы делаете. Вам это все равно, но тем не менее это так.

Дункан оживился.

— Если вам так хорошо ведомо зло, господин комиссар, — сказал он с насмешкой, — тогда объясните мне, пожалуйста, что такое добро, за которое вы скоро сложите свою репу. Только избавьте меня от пустых слов про играющих детей, цветочки у дороги или способность некоторых врачей так ловко вырезать карциному из сисек, что супруг и после операции горит желанием трахаться.

Тойер молчал и укутался в свое молчание, насколько мог, ему было холодно. Если я сейчас ничего не скажу, думал он, то останусь ничтожеством, даже если выживу. Потому он сделал попытку:

— Аккорды… свет… моменты, когда все получается…

Дункан оглушительно расхохотался.

— Для добра нужно создавать предпосылки, условия… — запинаясь, бормотал Тойер. — Добро может быть только…

Дункан развязно ржал.

— Предпосылки для этого невозможны без морали… — подавленный, комиссар замолчал.

— Господи, как же вы напрягались. — Дункан утер слезы, выступившие на глазах от смеха. — Я даже устал слушать… Знаете что? Сейчас мы сходим и поедим. На Клингентейх есть маленький итальянский ресторанчик, очень неплохой.

Тойер сидел за рулем.

— Что вы будете делать, если нас остановит полицейский патруль?

— Это почти исключено, — спокойно заявил Дункан, — весьма маловероятно. Было гораздо вероятней, что вы придете один. Вы мне еще понадобитесь.

— Но не себе, — тихо сказал Тойер.

— Приехали, — объявил Дункан. — Остановитесь.

— Здесь мы заработаем штрафную квитанцию, — с сарказмом пробурчал комиссар.

— Я оплачу, — усмехнулся Дункан. — Вы так и так мой гость. Но ключик дайте мне, пожалуйста, на хранение.

Гордый хозяин молча показал им на места у двери.

— Он знает меня, — доверительно шепнул Дункан. — Этот столик мой уже несколько дней. Если дело примет неудачный оборот и я, к сожалению, буду вынужден вас тут застрелить, в четыре прыжка я доберусь до машины.

Подошел кельнер и спросил, какие принести напитки. Дункан заказал белое вино, незнакомое Тойеру. Официант поднял брови — клиент знал толк в благородных напитках.

Тойер обдумывал, как бы ему вонзить в своего потенциального палача вилку или нож. Тот, полностью расслабившись, изучал меню, но вдруг, не поднимая глаз, приставил под столом пистолет к его животу.

— Огнестрельные раны особенно болезненны, я напоминаю просто так, на всякий случай. Ведь вы сейчас прикидываете, как бы испортить мне рубашку каким-нибудь тупым столовым прибором. Итак, я выбрал, — добавил Он довольным тоном и захлопнул карту. — Да, вы ведь не посмотрели меню! Тогда я сам сделаю за вас выбор. Какие у вас предпочтения?

— Только не рыбу, — ответил Тойер, стараясь не терять самообладания. — Терпеть не могу рыбу.

Когда подошел официант, Дункан заказал два карпаччо из лосося и сказал, что с горячим блюдом они пока подождут.

— Вам это доставляет удовольствие, не так ли? — Тойера уже заранее тошнило при мысли о сырой рыбной тряпке, которую ему принесут.

— Да, — подтвердил Дункан, — это доставляет мне удовольствие. Мне все доставляет удовольствие. Мое ремесло доставляет мне удовольствие! — Тойер грустно взглянул на него. Теперь он почти не сомневался, что не переживет этой встречи, и взвешивал свои последние шансы. Пожалуй, они заключались в том, чтобы смутить, разозлить Дункана, вынудить его на что-либо опрометчивое. Он вспомнил про убитого мальчишку.

— Сколько человек вы уже убили? — поинтересовался он спокойно, будто спрашивал, который час.

Дункан задумался с гордым видом, явно оценивая список жертв.

— Есть кое-кто. А сколько народу умерло с голоду, когда вы тут лопаетесь от обжорства?

— Ни одного человека, — твердо заявил Тойер. — Конечно, я заставлял страдать некоторых людей, но ничей хлеб не ел и не ем.

— Вы уверены в этом? — Дункан повернул к нему улыбающееся лицо, очевидно, пытаясь отвлечь своего собеседника от опасных мыслей и тяжелых ошибок. — Разумеется, я не сообщу вам, где родился. Мог бы, конечно, ведь вы уже никому не сможете рассказать, только это станет предательством моего образа жизни — вам этого не понять. Но я могу вам сказать: если ты появился на свет не там и не у тех родителей, у тебя нет ни малейших шансов куда-либо пробиться, тогда как другие занимают места, которых совершенно не заслуживают. Скажем, такие ничтожества, как вы. Если у отца был узкий разрез глаз и если ты живешь в регионе, где мало людей с такими глазами, ты должен радоваться, если тебя попросту не выставляют за городские ворота, как в средневековье.

— Согласен, это тяжело, — согласился Тойер и печально пригубил холодное белое вино, казавшееся ему на краю могилы неслыханно вкусным. — Но все же остается сам человек и его способности. У вас же есть какие-то способности.

— Мне всегда легко давались иностранные языки. И знаете, почему? Потому что они были чужие. Но школа была плохая, учителя тоже. Так что, к сожалению, дорога к изучению лангобардских диалектов оказалась слишком тернистой.

— Но все же вы чему-то научились и можете произнести мой смертный приговор на чистейшем немецком.

— Вариант первый: я долго работал в Германии. — Дункан скромно улыбнулся. — Когда люди, по глупости полагая, что это принесет им большую свободу, снесли Стену, ваша мерзкая страна была некоторое время прекраснейшим местом на свете. Можно было бы сказать, что меня тогда никто не замечал, но я вообще никогда не выделяюсь из толпы.

— Неправда, — возразил Тойер. — Мне вы сразу бросились в глаза.

— Случай. Случай поначалу бывает сильней, чем воля, но все поправимо, и мы к этому идем.

Мысль Тойера работала спокойно. Казалось, что-то оберегало его от смертельного страха, который он, ясное дело, должен был испытывать. Надо бы выяснить, в чем тут дело.

Кельнер принес заказанную еду.

— Вариант второй, — продолжал Дункан, пережевывая лосося, — я немец. Вьетнамский ублюдок из бывшей ГДР. Имитировать легкий британский акцент не проблема. Вариант третий: я монгол, германист из города, о котором вы даже не слышали. Только в тюрьме, куда я попал как политический заключенный, я вошел во вкус того, что вы именуете злом. В тюрьме той страны, которой больше не существует, — не осталось ни документов, ничего.

— Лосось превосходный, — солгал Тойер. — На самом деле я люблю рыбу. Просто я догадывался, как вы поступите.

Дункан и бровью не повел.

— Бросьте, господин полицейский. Неужели вы полагаете, что можете меня уесть, вы, борец за свет, аккорды и добро. — Он снова расхохотался.

— Я могу спеть вам песню. Она вам понравится.

Дункан с интересом посмотрел на него:

— Так вы еще глупей, чем я думал. Что ж, валяйте. Например, ваш местный хит, что-то типа «Потерял я сердце в Гейдельберге». Это прозвучит весьма актуально: ведь я вас застрелю. Прямо на глазах у мальчишки, и тогда он отдаст мне картину.

— Вас поймают.

— Меня никогда и никто не поймает. Ведь вы даже не можете сказать, кто я — японец, китаец, вьетнамец или монгол, и знаете почему? Этого не знает никто. Кого станут искать ваши люди? Азиата, владеющего немецким?

Тойер перебрал свой репертуар абсурдных выходок. Надо довести парня до безумия, это всегда безотказно срабатывало, со всеми…

— Я усыновлю вас, — предложил он, — вы будете моим сыном. И осенью мы станем запускать змея.

— Послушайте, — Дункан разозлился, но чуть-чуть, — то, что планирую я, самый элегантный вариант. Но я могу пристрелить вас и здесь. Просто так. Потом выйду, поеду в Мангейм и выбью из мальчишки дурь. Если вы поедете со мной, у вас еще останется надежда. Может, я сделаю ошибку, выпущу вас на миг из поля зрения, кто знает? Вот что я предлагаю.

Тойер молчал. Дункан заказал горячее. Себе равиоли с трюфелями, а Тойеру тушеную рыбу.

— Вам не понравился лосось? — спросил кельнер. Дункан оставил кусочек на тарелке.

— Все замечательно, — ответил вместо него Тойер. — Только мой друг не очень разобрался в меню и заказал не то, что хотел. Он не любит рыбу.

Дункан засмеялся, оценив остроумие противника. Так китобои, должно быть, оценивают свою могучую жертву, прежде чем вогнать в ее тело стальные крючья. Потом явно наслаждался каждым кусочком на своей тарелке.

— Зря вы не согласились на равиоли, — издевался он. — Впрочем, рыба тоже выглядит весьма аппетитно.

Тойер машинально жевал.

— Ваш образ жизни, господин Дункан… вот только должен ли я вообще называть вас Дунканом? Итак, в любом случае, ваш образ жизни позволяет вам ощущать как бы свое превосходство над миром. Признаюсь, тут мне с вами не сравниться. Я стараюсь тем, кто еще не окончательно испорчен, по возможности оставлять какие-то шансы, а вы убиваете направо и налево, не задумываясь. Но если бы все были такими…

— Не все такие, как я, — сухо оборвал его Дункан.

— Мальчишка, которого вы убили просто так, — поступок, далекий от совершенства. Вашему заказчику это едва ли понравится — такая бессмысленная брутальность.

— Мальчишку я прикончил, потому что был раздражен и иначе не смог бы заснуть. Снятие стресса — весьма здоровая вещь.

Тойер подумал: если у него еще остается шанс, то он кроется здесь, в этой его заносчивости.

После кофе — полицейский отказался от десерта — они направились в Мангейм.

По крыше барабанил дождь. Тойер гнал машину быстро, без страха — он был за порогом страха. Теперь он прикидывал, не направить ли машину в стену, может, ему еще удастся выжить. Но не сделал этого. Он подчинялся. Разделительная полоса отбрасывала в небо белое стаккато в такт его сердцу.

— Я буду называть вас Перкео, — сказал он. — Так звали карлика, придворного шута курфюрста. Говорят, он выпил большую бочку вина в замке. Всегда, когда ему предлагали вино, он говорил на родном итальянском языке: «Перке но?», то есть: «Почему бы и нет?» Гейдельбержцы рассказывают, что он однажды выпил по ошибке воды и от этого умер. Вы тоже когда-нибудь выпьете воды, Перкео.

Ответа не последовало, но, когда они покинули автобан и остановились на первом красном светофоре, Дункан резко ударил его в набитый рыбой желудок. Тойер скорчился от боли, но сжал зубы и сдержал стон.

— Мне не нравится ваш юмор, — сказал Дункан. — К тому же я слишком высок для карлика.

— Большое начинается с малого, карлики часто мнят себя высокими.

Они медленно ехали по забитым машинами улицам.

Вскоре зловещий азиат вернулся к своему веселому тону.

— Я вожу с собой в багаже томик Гёльдерлина, но одно стихотворение выучил почти наизусть. Послушайте эту великолепную первую строфу.

У вас было лето, господин комиссар?

Тойер задумался.

— Нет, — признался он, наконец. — Пара летних дней — да, но не лето.

— А мое лето будет продолжаться столько, сколько я хочу, — просиял его мучитель. — Я все держу в руках, и оказалось, что это совсем нетрудно.

— По-моему, если что-то и может быть легким, то не лето, его мы не делаем. — Тойер был готов разрыдаться — до дома Зундерманна оставалось ехать всего лишь три улицы.

— Это звучит почти романтически, жирная тупая ищейка. С верой звучит! — рассмеялся Дункан.

Они остановились у обочины.

— Зачем вы меня выманили?

— Вы самое слабое звено. Из-за своей простоты.

Дункан снова забрал у него ключи, и Тойеру пришлось сидеть в машине и ждать, когда хозяин лета выпустит его, как выпускают зайца из загона.

Он быстро оглядывается. Пара подростков болтается возле школы, ничего существенного. Кто станет сейчас подстерегать его и зачем? Молодой прохвост тоже уверен, что получит сейчас большие деньги.

Он уедет сегодня вечером, радостный и довольный, как охотник каменного века, который тащит добычу в родную пещеру.

— Он меня откормил и собирается забить. — Тойер не понимал, мысленно он это произнес или вслух. Это был уже не он, не тот, кто думал и принимал решения; он уже прощался со всем. Теперь он понял, почему не боялся. Потому что фактически был верующим, верил в разумный порядок, изначальное соответствие друг другу фрагментов картины под названием жизнь, хотя они в хаосе были разбросаны вокруг. И теперь, делая свои, возможно, последние шаги к двери Зундерманна, которая колыхалась оттого, что покачивался он, обнаружил, что его вера была ложной, сомнительной. Страх пронзил его насквозь и ушел в недра земли, потом вернулся назад черной лавой. Она заполнила все вокруг.

Дункан позвонил.

— Он там, — сказал он. — Ждет меня с чемоданом денег. А вместо денег я брошу ему мешок с дерьмом.

Шаги на мокром асфальте, быстрые, гулкие. Комиссар с Дунканом оглянулись. Трое парней в черных кожаных куртках, старшему, вероятно, семнадцать. Турки, албанцы. Все произошло мгновенно. Первый ударил Дункана ножом в грудь, второй нанес пораженному королю лета смертельный удар в висок. Тойер бросился в сторону, упал. Третий попал ножом в стену. Теперь вся тройка повернулась к нему.

— Нет! — закричал он. — Я не его приятель! Он хотел меня убить, я полицейский! Вы арестованы!

Сбежались любопытные, парни бросились наутек. Из окна цокольного этажа высунулась старуха и смотрела на эту сцену с ужасом и в то же время с откровенным любопытством.

Тойер встал на ноги.

— Я должен войти в дом. Полиция. Тут произошло, убийство! — Он показал свой жетон.

Пожилая дама так быстро оказалась у двери, что Тойеру почудились на ее ногах роликовые коньки. Конечно, лишь почудились.

Дункан еще жил. Он хрипел и явно пытался нащупать свое оружие. Тойер схватил слабеющие руки киллера, стараясь изобразить заботу. На самом деле он проделал это с ненавистью. Враги посмотрели друг на друга.

— Лето кончилось, — сказал Тойер.

— Лето кончилось, осени не будет, — прошептал Дункан.

— Ты умираешь, я живу, — тихо проговорил сыщик. — Это твоя последняя мысль, мерзавец.

Руки стали безжизненными. Конечно, это мог быть и трюк, но нет. Дункан перестал дышать.

Тойер функционировал, но не более того. Теперь проходила большая акция: арест Зундерманна. В распоряжение группы дали самых лучших сотрудников. Хорнунг ждала возвращения Тойера домой, уже успела порыдать, потом сходила за покупками. Ребята окружили его, как преданные молодые псы. Упади он, они, несомненно, подхватили бы его, но он не падал. Он чувствовал себя шаром, который катился и от всего отскакивал. Краем сознания он зафиксировал, что опозорившийся Вернц примчался к нему и обещал всяческую поддержку.

Тем временем у него случился ужасный понос. «Он меня откормил и собирался забить», — думал он, когда сидел с голым задом на унитазе и перебарывал бессмысленные спазмы кишечника, в котором уже ничего не осталось.

Он велел узнать, можно ли ему поехать домой. Разумеется, на пребывавшем в смятении этаже начальства к нему проявили понимание — да-да, он может уехать в любое время, и всего хорошего, и прочая и прочая.

Маленький луч света проник в полумрак комиссарской души: Ратцер пробудился из комы и уже опять нес какую-то чушь, так что, вероятно, тяжких последствий не предвиделось.

Тойер отправился домой.

Спал он хорошо, но на следующее утро, когда наступил день без погоды, серое на сером, на него нахлынул страх. Глубокий страх, который не нуждался в поводе, который, если уж есть, то был всегда и навсегда останется. Тойер лежал, обнаженный, на виду у всего мира — выброшенный кусок мяса.

Его подчиненные занимались Зундерманном, но тот уперся и лишь утверждал, что уже продал картину. Ратцер был еще слаб для допроса.

Один раз Тойер сел и протянул руку к стене, чтобы опереться на нее. Но стена оказалась дальше, чем он предполагал. Он схватился за пустоту. Весь мир куда-то пропал. Потом все снова стало грозно надвигаться на него, кухонный стол глядел грозно, словно бешеный бык. Большой, опасный, безмолвный, загадочный. Комиссар не мог видеть мчавшуюся куда-то реку, не переносил вид неба, если среди серой массы двигалось хотя бы одно облачко.

Кто- то, он не знал кто, заметил, что у него, по-видимому, психоз и он нуждается в помощи. Но он не нуждался в помощи, он был мертв.

Он ходил взад и вперед и думал слогами. Слоги были хорошие и плохие. Те, что с «а» и «о», — темные и мрачные, с «е» — добрые, с «и» — подлые, с «ей» — глупые, но вот «ай», открытое «ай», таило в себе что-то, что нужно было разгадать.

Кто- то повторил совет — обратиться за помощью, и теперь он узнал говорившего: это была Хорнунг. Он покачал головой и с огромным усилием взял себя в руки. Верней, попытался взять. Еще и еще раз. Ему было больно, жутко больно. Боль сохранилась, но мир стал вновь обитаемым.

Он не читал газет, не слушал радио и не смотрел телепередач. Он просто сидел дома. Они с Хорнунг почти не вспоминали историю с Хеккером. Просто он понял, что она считает себя виноватой, и пытался не злоупотреблять этим. Вот и все.

Попутно он узнал, что лицо Вилли наконец-то было показано в новостях и вскоре после этого его идентифицировали как Мартина Бурмейстера из Хейльбронна. Там он жил один в родительском доме, часто отлучался и, как человек со степенью доктора, пользовался всеобщим уважением. Дом теперь обыскали, но комиссара это не волновало. Вскоре после этого поступило известие из Базеля, что Вилли иногда появлялся там в качестве жениха на «голубой» панели. Но и это больше не интересовало Тойера.

Постепенно жизнь возвращалась к нему. Он не заводил будильник, но стал опять рано просыпаться. Он не горел желанием снова взяться за работу, но уже подумывал о том, что ему когда-нибудь придется это сделать. Дважды за это время он переспал с Хорнунг. Медленно, интенсивно, но без настоящей страсти. Тойер заметил, что ему почти не по силам физическая близость, и подружка его понимала.

Его подчиненные прислали ему открытку с ободряющими словами. Больше всего Тойера тронуло, что от открытки пахло сигаретным дымом. Он представил себе, как Хафнер купил ее и потом бросил в почтовый ящик. (Так оно и было.)

Иногда вечерами он выходил на улицу и пил довольно много вина, но от похмелья не мучился. «У покойников голова не болит», — говорил он, просыпаясь утром, и слушал, как его голос отражается от стен тысячекратным эхом. Потом опять испытывал жажду.

Однажды к нему зашла Ильдирим. Принесла пирожки, запретила говорить на профессиональные темы и выиграла в нарды четыре партии из пяти. Во время последней Тойер сжульничал и передвинул шашки, а она сделала вид, что не заметила. Потом она протянула ему пакет. Бабетта нарисовала для него картинку восковыми мелками — фигурка шута машет рукой на фоне кое-как нацарапанного южного ландшафта. Ильдирим приложила к рисунку бутылку «Раки». Тойер повесил картинку в коридоре.

Немного потеплело. Солнце постепенно отвоевывало себе место среди сырости этой поганой весны. Тойер гулял без куртки и надеялся, что заработает себе насморк. Ему хотелось еще раз встретиться с тем святым подвижником, врачом-отоларингологом, с которым познакомился еще в прежней жизни, до своего убийства. Но так и не заболел. Привидения не подвержены простуде.

В воскресенье, первого апреля, он отправился на службу.

— Сегодня воскресенье, — сказал швейцар. — Вы хотите сегодня приступить к работе? Или это первоапрельская шутка?

Тойер многозначительно поднял кверху палец и важно прошел в здание.

Он попытался открыть свой кабинет, но это у него не получилось, поскольку он и так был открыт.

— Что за свинство! — воскликнул он и темпераментно рванул на себя дверь.

Хафнер, Лейдиг и Штерн уставились на него.

— Шеф вернулся! — просиял Хафнер.

— Эй, карьеристы, что вы тут делаете? — удивленно спросил Тойер.

— Работаем, — ответил Лейдиг.

— Ведь воскресенье.

— Да, — сказал Штерн. — Мы знаем. А вы что задумали?

— Разобрать свой письменный стол, — серьезно ответил Тойер. — Хватит с меня.

Его молодые коллеги потупились.

— Дьявол! — рявкнул Хафнер и тут же задымил как паровоз.

— Апрель, апрель, — лукаво улыбнулся Тойер. — Шутка. Я хотел взглянуть, насколько вы подвинулись.

Штерн облегченно выпустил воздух из грудной клетки, словно обстрелянный морж. Но вскоре общая радость увяла.

— Зундерманна придется выпустить, — сказал Лейдиг. — Нам не удалось его расколоть. Держится он железно — мол, картина продана, он не знает, где она. Его алиби на ночь преступления подтверждено.

— А что Базель? — спросил Тойер.

— Ничего — кроме того, что Вилли там всегда встречался с мальчиками. Одного он называл Давидом. Коллеги его загребли — он оказался без медицинской справки. Они прислали нам его фото, вот оно… — Штерн поднял снимок. — Похож на Зундерманна.

Тойер разглядывал мрачную физиономию подростка. Он в самом деле походил на Зундерманна, но казался менее дерзким.

— Вилли поставил не на ту лошадь, — пробормотал он. — И мы тоже.

— Ну вот, — подытожил Лейдиг, — фактически единственное, что мы выяснили: Зундерманн признался, что и с Вилли немножко «баловался», как он выразился, но к подделке картин не имеет никакого отношения. Хейльброннские коллеги обнаружили у Вилли дома все, что нужно для подделки картин, но ничего такого, что указывало бы конкретно на эту картину Тернера.

Лейдиг сильно похудел, вероятно, в последние две недели он руководил работой группы.

Тойер не согласился с пессимизмом своих коллег.

— Так у него была связь с Вилли? Господи, да это же кое-что!

— Он сказал, — неохотно продолжал Штерн, — что его забавляет, когда старики превращаются в свиней. А к тем троим парням он, разумеется, не имел, по его словам, вообще никакого отношения. Но если и имел, то ловко спрятал концы в воду. Мангеймские коллеги ничего не нашли.

— Они никогда ничего не находят, — проворчал Хафнер. — Пустышки.

Лейдиг зевнул.

— В сексуальной связи нет ничего уголовно наказуемого. А Зундерманн заявляет, что это не его проблема, подделывал там Вилли что-нибудь или нет, они с ним никогда об этом не говорили.

— А эта профессорша Обердорф все еще стоит на своем, что картина подлинная? — Тойер был вынужден напрягать волю, чтобы вернуться к своему прежнему мышлению.

— Без оговорок, — ответил Штерн. — После всего, что было, это звучит как безумие, но мы не располагаем никакими вескими доводами.

Тойер вспомнил что-то забавное и улыбнулся.

— А что Ратцер?

— Тут мы кое-что знаем. — Лейдиг потянулся за своими записями. — Он просто фонтанировал и рассказал нам много. После того как Вилли его наколол, господин студент обиделся и следил за карликом. Он также обратил внимание на историю с Тернером. У него нашли такой же каталог, в котором вы прочли про Фаунса. Вы оказались правы во всем: Ратцер хотел устроить какой-нибудь громкий скандал, не зная точно, что из этого получится. Как это он сказал? — Он пробежал глазами пару записок, прежде чем продолжил: — Вот: «Я хотел все закончить чем-то ужасным, — точно, как вы и сказали, — но какой именно это будет ужас, я решил предоставить высшим силам».

— Вот ведь какой идиот! — от всей души вырвалось у Хафнера. — Впрочем, по-видимому, он получит лишь условное наказание. Так ему и надо.

— Про смерть Вилли он узнал лишь от Ильдирим. После этого забрался в его жилище. Внизу было открыто, ведь это одновременно и вход в винный погребок, и наверху «божий человек», к своему удивлению, открыл дверь конторской скрепкой. Она была лишь захлопнута на защелку и не закрыта на ключ. Вероятно, Вилли в вечер своей гибели лишь ненадолго отлучился из дома. — Лейдиг зевнул.

— Вы помните? — снова подключился Штерн. — Один из той винной братии в погребке на первом этаже сказал, что Вилли что-то записывал в дневник. Мы каждый день звонили в полицию Хейльбронна…

— Они наверняка оглохли от наших звонков, — послышалось уточнение из-за густых клубов дыма.

— Ничего — никаких записей, вообще ничего.

Лейдиг взял у Хафнера сигарету, и тот это стерпел. На какой-то краткий, нехороший момент у Тойера возникло ощущение, что все лучше понимают друг друга и без него.

— Обердорф мы еще не сообщили об… открытии, которое сделала ваша подруга… Хотели дождаться вас. — Молодые коллеги смотрели на него как три школьника, которые вытерли доску и теперь ждут от учителя похвалу и кусочек шоколада.

— У меня нет с собой шоколада, — сказал Тойер.

Его группа молчала.

— Извиняюсь, — буркнул он.

— Вы в самом деле можете уже работать? — осторожно поинтересовался Штерн.

— Я еще никогда не мог работать, — с улыбкой ответил Тойер.

Потом он позвонил Ильдирим. Она заметно обрадовалась, что он снова берется за дело. Свое намерение контролировать почту и разговоры Зундерманна она не смогла реализовать — из-за разделения с властями Мангейма сфер компетенции, но, возможно, на текущей неделе что-нибудь сдвинется с места.

Вечером он ужинал с Хорнунг у нее дома.

— У меня ощущение, что не хватает какой-то детали, чтобы сложилась — да, это слово я уже не могу слышать — цельная картина, — сказал он между двумя вилками салата и поперхнулся.

Так как внезапно перед ним возникла вся панорама этого дела.

От Хорнунг не укрылось, что ее друг внезапно вздрогнул. Она тоже опустила вилку.

— Я что, купила не тот уксус?

— Ах вот что! — воскликнул Тойер. — Вот как все, вероятно, было! Вилли еще студентом зацепился за Обердорфшу — это чудище рано добралось до профессорского ранга! Поэтому он и поддался на уговоры Зундерманна — сфабриковать что-то более внушительное, чем обычно. Он был явно влюблен в этого юнца, а в таких ситуациях люди охотно соглашаются на что угодно, ведь теперь он мог доказать, что он не просто старый карлик, а мастер! Но Зундерманну с самого начала требовались лишь деньги, а наследство, вероятно, лишь укоренило это желание. — Проклятье! Конечно, он терпеть не мог и профессоршу Обердорф, но дело прежде всего. Мальчишка из тех, кто никогда не бывает доволен тем, что имеет!

— Все сказанное тобой имело бы смысл, если бы это он убил Вилли. — У Хорнунг ползли мурашки по спине. Она уже успела привыкнуть к тому, что на ее глазах велось бесконечное расследование, и никаких результатов.

— Но это сделал не он! — воскликнул Тойер. — У него твердое алиби в «Компаньоне» — и поэтому…

— Ну?

Тойер видел все как картину, озаренную тёрнеровским светом. Вид на Гейдельберг, открывающийся ночью с плотины. Маленький Вилли, который понял, что щеголеватый юнец водит его за нос. Рядом с ним стояла Валькирия, вдвое выше серого карлика. Он посвящал ее в свои секреты.

— В картинах времена сосуществуют рядом, — проговорил комиссар и поднялся, как слепой, который вслушивается в шорох многообещающей лотереи. — Он вызвал ее на плотину, чтобы объяснить ей, как она позволила себя провести. И тогда, узнав об этом, она хватает маленького мужичонку и швыряет его в воду. Ее ненависть, по-видимому, безгранична — после лондонской истории еще одна ошибочная экспертиза может ее прихлопнуть навсегда. И она просто не верит. Едва карлик утонул, утонули и его слова. Тот, кто хочет ей зла, зашел в этом слишком далеко, слишком далеко. Теперь она может идти лишь вперед. Но на картине маячит и Зундерманн. Я вижу, как он идет к вилле профессорши, с другого берега он кажется совсем крошечным. Он знает, что она примет картину за подлинник, совершенно уверен в этом, иначе бы и не затевал ничего. Она порвала его магистерскую диссертацию и теперь должна что-то для него сделать. Немножко «би» никогда не повредит, и его забавляет, когда немолодые люди превращаются в свиней… С его помощью…

Хорнунг с сомнением взирала на него.

— Только что я мыслил как художник, — сдержанно извинился Тойер. — Теперь я возвращаюсь назад, к языку слов.

— Мило с твоей стороны.

— Возвращаюсь назад, — мечтательно повторил он. — Возможно, я действительно возвращаюсь назад. Вот только куда? — Он ожидал, что увидит что-то желтое, но видел лишь Гейдельберг с плотины. В неверном свете ночных огней.

На следующее утро, явившись на службу, Тойер мог уже более внятно сформулировать свои соображения. Пришла Ильдирим, присутствовала и Хорнунг, хотя ужасно стеснялась.

— Одна из наших последних проблем — заключение из Лондона. Пока те медлят, Обердорфша может окопаться за таким бруствером. Да она скорей согласится предстать перед миром убийцей, чем усомнится в Зундерманне. Поэтому моя приятельница выразила готовность слетать в Лондон и там еще раз поговорить с экспертами. Ведь лучше нее никто не сумеет рассказать британцам про наши местные тень и свет.

Каждый раз, когда речь шла об открытии, сделанном Хорнунг, в комнате ощущалась некоторая неловкость.

— Лейдиг, мне нужна увеличенная копия картины из «РНЦ», лучшая из лучших. Возможно, в газете есть и другие снимки этой картины. Как это мы, олухи, раньше не сообразили.

Этот упрек был настолько справедлив, что все промолчали.

Смачно и твердо Тойер повторил еще раз:

— Ну что же мы за олухи! Вы — нет, фрау Ильдирим… Хафнер, — продолжал затем сыщик, — в скором времени мы получим поддержку от Мангейма… — Он игнорировал фырканье Ильдирим. — Но до этого мне нужно, чтобы ты немножко потоптался возле Зундерманна. Может, проглядишь его почту…

— Минуточку, — вмешалась Ильдирим. — В конце концов, существуют законы.

— Нет-нет, он не будет читать письма, — солгал старший гаупткомиссар, который постепенно входил в свою обычную роль. — Меня интересуют лишь отправители.

— Из машины я едва ли их прочту.

Тойер схватил за нос ошеломленного комиссара:

— Тогда ты выйдешь из машины. — Он отпустил его и воскликнул: — Хафнер, все ясно? Нагони на мальчика страху.

— Слушаюсь!

Внезапно Тойер вспомнил трех парней в черных кожаных куртках. Он услышал их шаги, увидел нож, в памяти всплыл звериный хрип Дункана…

— Но только не рискуйте, — уже намного тише добавил он.

Хафнер кивнул.

— Штерн, ты приклеишься к Обердорф, о'кей? Лейдиг позже сменит Хафнера, а я тогда возьму на себя профессоршу. Нам придется потратить на это и добрую часть ночи.

Штерн был озадачен.

— Если у нас возникли подозрения, что Обердорф могла утопить Вилли, почему бы нам ее не арестовать?

— Потому что у нас нет ни единого доказательства. — Тойер беспомощно закатил глаза. — Вот если бы она его застрелила, да еще из своего охотничьего ружья! Сколько их у нее! Но у нас нет ни следов, ни свидетелей — во всяком случае, пока нет. Придется еще подождать. — Комиссар повернулся к Ильдирим, и в его голосе зазвучала мольба. — Нам нужны люди, в самом деле. Мы должны получить право прослушивать телефонные разговоры и прочее. Она наверняка захочет вывести картину из игры, а Зундерманну нужны деньги. После смерти Дункана студент, пожалуй, может получить их только от профессора Обердорф. Этот контакт мы должны проверить.

Прокурор кивнула:

— Я поговорю с Вернцем. После его фортеля с мнимым новозеландцем вряд ли он так скоро забудет этот урок. Проклятье… — схватилась она за голову. — Сегодня его нет, он поехал на похороны.

— Кто-нибудь из близких? — благовоспитанно спросил Тойер, хотя ему было в общем-то все равно.

— Собака, — сказала Ильдирим. — Последняя жертва собачьего убийцы принадлежала его брату. Во Франкфурте существует кладбище для четвероногих.

Потом все быстро закрутилось. Хорнунг попрощалась, получив несколько грубый, но сносный оттиск фальшивого Тернера. Газета не располагала другими снимками, но не прозевала хотя бы этот.

Вечером, сменив Штерна, Тойер был несколько уязвлен. Никто и не заметил, что он снова стал водить машину.

Ни в Гейдельберге, ни в Мангейме не случилось ничего заметного. Обердорф, казалось, не подозревала, что за ней следят, либо ей было наплевать. Она расхаживала по своей вилле, ничуть не скрываясь. Около одиннадцати часов вечера она позвонила по телефону. Тойер немедленно набрал номер Зундерманна. Тот был занят. Это могло оказаться и случайностью.

В час кто-то постучал в стекло его машины, Он похолодел от испуга. На мгновение ему показалось, что из темноты появилось вежливое лицо Дункана. Но это была Ильдирим. Она принесла кофе.

— Я отыскала Вернца, — сообщила она после того, как Тойер с блаженным урчанием сделал первые глотки. — Наш дурак теперь не хочет ничего решать в одиночку, возможно, даже и не имеет права. Его история с Дунканом очень не понравилась наверху.

Тойер в ярости ударил кулаком по рулю и нечаянно угодил по сигнальному гудку.

— Ну вы и филер, — сухо заметила Ильдирим. — Вас только слепой не заметит.

Тойер оставил без внимания заслуженную критику.

— С тех пор как утонул Вилли, я имею дело с так называемыми начальниками, которые мне лишь мешают что-то делать. Чем я так провинился? За что мне такое невезение?

— Возможно, в прежней жизни вы согрешили с козой или как-то еще, — ответила Ильдирим и хихикнула.

— С козой, — обиженно повторил сыщик, — вот уж придумаете.

Лишь к трем часам утра Обердорф, казалось, заснула. У Лейдига в Мангейме тоже все было спокойно. Зундерманн не выходил, и это, пожалуй, было примечательно. Тойер распорядился снять наблюдение. В семь часов утра его продолжат Штерн и Хафнер.

Он отвез Ильдирим домой и подождал, дока она не закрыла за собой дверь подъезда. Его самого подстраховывать было некому. Он трясся от страха, пахнувшего рыбной ворванью, пока не запер свою дверь на два замка.

На автоответчике раздался голос Хорнунг. Правдами и неправдами она добилась на следующий день встречи с ответственным экспертом из галереи «Тейт».

Сыщик выпил «Раки», подарок Ильдирим, и послушал «Грейпфрутовую луну».

Тойер проснулся от звонка телефона. Еще в полусне он решил выбросить разбудивший его аппарат, чтобы не звонили там всякие.

— Если это Зельтманн, то ничего, переживет. Нарушать покой умершего… — бормотал он. Такой аргумент стал его новой причудой, которую он едва замечал.

Но это была Хорнунг; она очень удивилась, что он еще спит, так как у нее, несмотря на другой временной пояс, разговор в галерее «Тейт» уже состоялся. Комиссар обиженно сослался на ночную работу, но Хорнунг выразила сочувствие весьма сдержанно. Она была слишком взволнована и торопилась сообщить о своих новостях.

— Представь себе: тот тип, который разговаривал с Зундерманном, уволен! Хеккеру они не сказали это по телефону. Вот так, пока на месте не узнаешь… Тяжело с ними иметь дело. Пожалуй, британцы впервые признают, что им стыдно, лишь наполнив целое ведро кровью.

Тойер, отличавшийся с утра повышенной чувствительностью, пытался теперь изгнать из своего воображения картинку ведра, полного крови.

— Во всяком случае, они мне сообщили, что никогда не делают таких утверждений, если речь идет о таком рискованном предмете, как картины Тернера. Но Зундерманна, впрочем, вспомнили. Он прямо-таки специально постарался попасть к самому неопытному эксперту в их лавочке. Ведь сначала он даже не сообщил о своем деле, а только…

— Минутку! — воскликнул Тойер. — Рената, пожалуйста! Я не пил кофе и спешу в клозет. Можно, я тебе перезвоню?

Она засмеялась:

— Скажи, пожалуйста! Я опять забыла, что ты еще спишь — у вас ведь уже час дня!

Тойеру и самому стало от этого не по себе. Записав телефон Хорнунг, он в бешеном темпе совершил свой утренний туалет и на этот раз сознательно отказался от бритья.

Потом он позвонил в Лондон. Хорнунг настояла на том, что она сначала высунет руку с трубкой из окна, чтобы он послушал «великолепный» шум мировой столицы. Для Тойера сквозь эфир полились скорбные звуки ада, но его подружка ликовала и заявила, что именно этого ей не хватает в сонном Гейдельберге.

После этого пара немолодых людей, разделенных воздушным расстоянием в восемьсот километров, пустилась в рассуждения о том, пристало ли женщине из не слишком огромного Марбурга подобные разговоры, тем более что Гейдельберг, если говорить о преступлениях, был довольно спокойным городом. Наконец, Тойер с мужской решительностью заявил, что пора вернуться к теме.

— Итак, Зундерманн выдал себя за студента, интересующегося практикой английских музеев. С приветливостью, присущей англосаксам, они пошли ему навстречу и познакомили с практикантом, работавшим в галерее. Ему-то он и подсунул картину со словами: «Раз уж я тут оказался…»

— И теперь практиканта уволили из-за этого мангеймского мерзавца, трахающегося со старухами и карликами?

— Не только из-за этого, кажется, он был просто одержим манией величия, ну и вел себя соответственно. Как я сказала, они не выносят сор из избы. Но я потом сказала, что приехала из Штутгартской государственной галереи и что мы получили запрос из Лондона…

— Ты солгала? — спросил Тойер; как ни странно, это его возмутило.

— Ну, ясное дело. — Голос Хорнунг звучал веселей, чем он когда-либо слышал. — Итак, в любом случае, тут просто вообще больше не хотят слышать о том, что картина подлинная. И уж тем более после того, как я рассказала о наших открытиях. Ты поедешь со мной в Лондон, навсегда?

— Ну, ясное дело, в Скотланд-Ярде все просто пропадают без меня.

— Иногда мне хочется вернуть молодые годы, и чтобы ты там был. — Голос Хорнунг зазвучал печально, и Тойер не знал, что на это сказать.

Фрау Шёнтелер сидела на лестнице и не шевелилась. Ильдирим осторожно прошла мимо нее наверх. Ее испугало собственное спонтанное желание, чтобы пьянчужка умерла. Впрочем, сладковатая вонь и колыхавшееся брюхо не оставили сомнений. Мать Бабетты, совершенно пьяная, заснула сидя.

Ильдирим спросила себя, как объяснить, что эта жалкая, но много лет стабильно державшаяся женщина в течение последних недель так стремительно катилась в пропасть. У нее побежали по спине мурашки, когда в голову пришло банальное объяснение: причиной этому она, Ильдирим. Несчастная женщина потеряла Бабетту, впрочем, вполне заслуженно. Но почему ей прежде никогда не приходило в голову, что старой Шёнтелер это причиняет боль?

Ильдирим отпирала дверь своей квартиры и размышляла, не вызвать ли неотложку. Не оставила ли она утром открытой спальню? Но нет.

— Ты уже пришла? — Бабетта вышла из спальни босая, в белье. — Я не знаю… Когда я пришла из школы, она уже так сидела. Тогда я просто забралась в постель… — Она бросилась в объятья к Ильдирим. — Я схожу вниз еще раз, сейчас схожу. Твоя постель пахнет тобой.

Ильдирим купалась в любви ребенка и казалась сама себе отвратительной эгоисткой.

— Я с раннего утра была на работе, — сообщила она, — поэтому и уйти смогла раньше… Я плохо спала ночь… — Ей не хотелось рассказывать про тот пронзительный внутренний голос, который твердил ей всю ночь, что она совсем одинока.

Бабетта оделась.

— Ты можешь еще побыть у меня, — беспомощно сказала турчанка. Она даже не успела снять пальто.

Бабетта покачала головой:

— Сейчас я позвоню в управление по делам молодежи. Расскажу, какая я несчастная дочь. Тогда они опять позволят мне жить у тебя.

Ильдирим не нашлась, что сказать. Впервые она почувствовала силу, исходившую от Бабетты.

У двери девчушка еще раз обернулась:

— Теперь можешь дрочиться опять, — хихикнула и исчезла.

Ильдирим прижала ладони к ушам. Звук сделался тише.

Тут позвонил Тойер.

Комиссара, в свою очередь, опять спугнул телефон — Хафнер.

— Я думал, вы давно на службе!

— Пока еще нет, — ядовито возразил Тойер.

— Мы все на точках, уже давно…

— У тебя есть что-нибудь, Хафнер? Или опять ничего?

Кое- что было. Выслушав информацию, Тойер поехал с головокружительной скоростью сорок километров в час в «Гейдельберг-Центр», где ждали его ребята.

— Письмо, которое Хафнер вытащил из почтового ящика Зундерманна, отправила Обердорф. У студента с ней явно что-то было, я не ошибся. — Такая фраза в собственных устах немного смутила Тойера. Он еще раз посмотрел на аккуратно исписанный листок. «О, если бы мне еще хоть раз почувствовать строгость твоих нежных рук. Строгость взыскательного мастера, несущего форму и жизнь неодушевленной глине. Еще лишь раз: быть в твоей руке». Он с омерзением потряс головой и крикнул: — Где же застряла Ильдирим? Представители прокуратуры должны хоть раз посмотреть, в каком дерьме нам приходится копаться. Может, хотя бы тогда они перестанут бубнить нам про законы! — Впрочем, он взял себя в руки и продолжил уже спокойно. — Я не был уверен. Думал, что он, говоря о превращении профессорши в свинью, намекал на то, что провел ее с фальшивой картиной. Я думал, что он просто неточно выразился — не в свинью, а, скажем, в ослицу. Но мальчишка все имел в виду в буквальном смысле. Мальчишки всегда выражаются буквально.

— Что будем теперь делать? — спросил Лейдиг. — У нас достаточно доказательств, что Вилли написал поддельную картину для Зундерманна. Мы знаем, что возник треугольник. У профессорши Обердорф имелся мотив для убийства Вилли. Лондонцы забрали назад свое заключение о подлинности. Кусочки пазла подходят друг к другу…

Тойера пробил пот, когда он вспомнил пресс-конференцию и слова обер-прокурора о рассыпанном паззле.

— Придется подождать, пока полиция Хейльбронна не закончит с домом Вилли; тогда, возможно, нам удастся действовать более целенаправленно. Не думаю, что Вилли уничтожил свой дневник, ведь он никак не ожидал, что погибнет…

В дверь постучали. Вошла Ильдирим:

— Вы получите людей. Вернц созвонился с Зельтманном. С завтрашнего утра за обоими домами установят наружное наблюдение и будут прослушиваться телефонные разговоры. Есть что-нибудь новое?

Тойер приложил все силы, чтобы точно изложить ситуацию. Ильдирим удержалась и ничего не сказала по поводу действий Хафнера, мало согласующихся с буквой закона.

— Больше не было ничего примечательного? Или было? — поинтересовался старший гаупткомиссар.

Хафнер с размаху ударил себя по лбу:

— Проклятье, было же! Было! Вот я выудил это свинское письмо, а вскоре пришла тетка, по-видимому, родом откуда-нибудь с Балканского полуострова, и позвонила Зундерхеру. Его уборщица, я сразу сообразил. Снял ее биографические данные. Она живет в доме для иммигрантов, ожидающих получения вида на жительство… — Он гордо оглядел собравшихся.

— И что с того? — спросил Штерн.

— Скорей всего это означает, что она убирает у него нелегально! — Хафнер явно не мог взять в толк, почему всем так безразлично его сообщение.

Тойер поднял глаза к потолку:

— Этот вопрос, коллега Хафнер, мы пока отложим. Сейчас у нас другие проблемы. — Он повернулся к Ильдирим. — Значит, с завтрашнего дня от нас уже ничего не ускользнет. Надо продержаться нынешнюю ночь.

Тут распахнулась дверь, и все, еще до появления шефа, ощутили неприятный холодок.

— Господин Зельтманн, — простонал Тойер, — мне что, все с начала рассказывать?

— Господин Тойер! — Зельтманн прочувствованно схватил обеими руками вялую десницу старшего гаупткомиссара. — Уже скоро! Скоро нас ждет успешный финиш, нас с вами!

— Правда? Нас отправляют на пенсию? — озадаченно спросил комиссар.

Зельтманн явно был задет.

— Нет, поработаем еще немного! — воскликнул он. — Сегодня я чувствую себя как студент!

— Бедняга! — вырвалось у Хафнера.

— Хейльброннские коллеги много чего нашли: дневник, массу других улик, фотографии, сделанные с плотины, старую бумагу, краски и прочее. Представьте себе: в котле отопления он спрятал герметичную кассету! Невероятно, чего только люди не придумывают. Но мы находим, мы все равно находим. Ничего нет, понимаешь, важней основательной работы следователя, которая ориентируется на многократно проверенные и оптимальные методики.

Довольный начальник полиции рухнул без приглашения на стул Тойера.

— Я тоже охотно бы занимался такой основательной, профессиональной работой, — устало заметил старший гаупткомиссар, которому прошедший месяц показался в эти секунды длиной в год.

— Конечно, господин Тойер. — Зельтманн сцепил пальцы на затылке. — Но вы, старый упрямец, все же развиваете прекрасную скорость и показываете превосходные результаты. А то, что здесь больше не курят, вам известно, господин Хафнер?

Упомянутый сотрудник продолжал невозмутимо курить.

— Все это неплохо. — За неимением другого места Тойер примостился на батарее. Стул для гостей занимала Ильдирим и не собиралась вставать. — Если Вилли в своих записях хоть немного откровенен, дело прояснится достаточно, чтобы арестовать Обердорф. Конечно, придется еще здорово повозиться, чтобы ее прихлопнуть, но мы это сделаем. Ведь мы, в конце концов, суперкоманда. — Тут ему пришлось прогнать внезапно навернувшуюся слезу.

— Обердорф? — вытаращил глаза Зельтманн. — По-моему, речь о Зундерманне.

Ильдирим пришла на помощь Тойеру — тот был ей благодарен от всего сердца — и поведала изумленному директору про перехваченное Хафнером письмо.

— Что за грязь, — смущенно буркнул Зельтманн. — И вам, юному существу, — он протянул руку в сторону Ильдирим, и турчанка отпрянула, незаметно и проворно, — приходится заглядывать в глубочайшие пропасти людского уродства. Какое впечатление создастся у вас о новой, избранной вами родины?…

— Она тут родилась! — проревел Штерн с багровым лицом. Неожиданно для всех и самого себя. С таким же успехом Хафнер мог бы публично бить в рядах Армии спасения бутылки со шнапсом, или Лейдиг с помощью лучших адвокатов признать мать недееспособной и запихнуть в румынский дом престарелых. — И это так! — продолжал кричать Штерн. — При чем тут выбор? Я больше не могу слушать, когда постоянно говорится не то, что… что…

— …что есть на самом деле, — помог ему Хафнер басом, исполненным достоинства.

— Нам требуется отдых… — жалобно проговорил Зельтманн и с трудом поднялся со стула. — Вам и мне, всем нам. Поэтому я передам дело о собаках другой группе. Вы это заслужили, господа, особенно вы, господин Тойер. Я исправлю свое решение, у меня нет с этим проблем. Вам тоже в будущем не помешает более четко отделять частное от профессионального… особенно в тех случаях, когда речь идет о помощи экспертов со стороны, без которых мы нередко… Рука руку моет…

Внезапно у Тойера возникла идея, отнюдь не прекрасная.

— Что вы имеете в виду, господин директор? Конкретно? — Он смотрел на Зельтмана с кротостью лани, а в его душе клокотала ярость изюбря.

— Ну, то, что между вами и господином доктором Хеккером возникли некоторые межличностные проблемы. Этот благородный человек не хотел вдаваться в детали… Я повторяю еще раз: мы партнеры гражданина и должники информанта, дорогой Тойер!

Могучий сыщик потянулся к своему ножу для разрезания бумаги.

— Простите, я не хотел вас диминутировать… диминутивировать, то есть унизить, ничего подобного! А-ля хоп, как тут говорят. Господин Тойер, мой старый упрямец, так я вас буду иногда называть, тут уж ничего не поделаешь. Бедняга обижен тем, что его больше не привлекают к дальнейшему ходу расследования! Сегодня днем он явился ко мне с визитом.

— Как, Хеккер еще здесь? — вырвалось у Тойера. — Ему что, не надо быть на работе?

— Вероятно, он проведет в Гейдельберге еще пару дней…

Тойер был очень доволен, что Хорнунг сейчас в Лондоне, и злорадно представил себе, как этот гад натирает себе мозоль на пальце, набирая ее номер.

— Так вот, по-моему, я уладил неприятный для вас конфликт, — сообщил Зельтманн, и в его голосе звучало высочайшее уважение к себе. — Я смог ему парой деталей из докладов, которые — не очень регулярно — поступают ко мне от банды Тойера, так я порой называю про себя вас, отчаянных парней… Итак, парой дополнительных деталей я сумел создать у доктора Хеккера впечатление, что он тоже пожинает то, что посеял…

— Доктор Хеккер, — заявил Тойер чуть громче, чем надо, — вообще ничего не сеял. Все, что он нам впаривал, написано практически слово в слово в альбоме Тёрнера, я сам читал. Единственное, чем мы ему косвенно обязаны, произошло практически без его ведома. Это открытие моей приятельницы, что картина Вилли писалась в зимнем освещении. Правда, господин Хеккер ее перед этим отодрал, иначе она, возможно, ничего бы не обнаружила. Вот каков его ученый вклад на нашем тернистом пути к возвышенной цели — запихнуть за решетку слониху-профессоршу и бисексуала-оболтуса!

— Отодрал? — переспросил Зельтманн.

— Имел половые сношения, — жестко пояснила Ильдирим, а Тойер подтвердил чуть печальным кивком.

— Боже мой. — Зельтманн дернул галстук, словно цепочку сливного бачка. — Конечно, это травмирует, господин Тойер. Какая ирония — именно про этот световой феномен я и счел возможным ему сообщить. Намекнул также на амурные отношения между обоими мужчинами… Ладно, до свидания, господа, всего хорошего, фрау прокурор. Ступайте пить пиво. — Физиономия Зельтманна повеселела. — Хорошее пиво! Как, господин Хафнер? Неплохо выпить доброго пива?

Он сделал пару мелких шажков, чтобы с залихватским видом хлопнуть Хафнера по плечу. Тот стерпел это с угрюмым видом.

Действительно, немного позже они сидели в ближайшей пивной на углу Берггеймерштрассе и уверяли друг друга, что теперь можно и погулять, но желанное настроение не приходило.

— Не знаю, — проговорил Лейдиг и нервно сжал пальцами бокал с колой. — Эта Обердорф может оказаться нам не по зубам. Если дневник Вилли ничего не даст, вся история затянется.

Все молча согласились с ним. Стремление довести дело до конца всегда могло разбиться о самое твердое — действительность.

— Включу-ка я мобильник, — сказал Тойер. — Может, Рената еще раз позвонит из Лондона. Между прочим, не думайте о ней плохо.

— Ерунда, — с жаром произнес Хафнер, — это все засранец Хеккер виноват.

Чуть погодя зазвонил мобильный телефон, но это была не Хорнунг.

Лицо Тойера окаменело, но он сумел сохранить любезный тон:

— Добрый вечер, засранец Хеккер.

Она прошлась по комнатам своей виллы, поправляя то, что не желало подчиняться совершенству ее строгого порядка. Долго стояла в спальне, смотрела на свою кровать как на внеземной артефакт. Неужели она лежала на ней, голая и огромная, со всеми своими волосатыми бородавками, целлюлитом, вздувшимися венами и огрубевшей кожей? Как могла вытворять такое, кто сделал ее такой смелой? Она вновь увидела комнату при мигающем свете свечей и своего юного, гибкого повелителя, который капал ей на грудь горячий воск. Потом набросила на простыни черное покрывало.

В кабинете она села за письменный стол, на прощание. С прямой спиной, как всегда. Взяла свой старый диктофон и уронила пару слезинок: это был отцовский подарок к ее первой доцентуре. Единственный раз, когда у нее появилось ощущение, что он наконец-то доволен ею и что теперь она может просто его любить. Она еще раз перебрала в памяти тех, кого любила в своей жизни. Не многие знали об этом.

Она взяла микрофон.

— Мое имя Корнелия Обердорф, сегодня третье апреля две тысячи первого года. Мои данные достаточно известны, поэтому ограничиваюсь главным: скоро я застрелю господина Даниэля Зундерманна и уничтожу картину, дальнейшее существование которой означает диффамацию дела всей моей жизни, моих достижений в области герменевтической интерпретации изобразительного искусства девятнадцатого века, с чем я не готова мириться, несмотря на фактические или мнимые ошибки, приписывающиеся мне в последнее время. После этого я убью себя. Говоря о картине, я имею в виду подделку в стиле Уильяма Тернера, которую я не распознала по психологическим причинам. Потому, что человек, якобы нашедший картину, господин Даниэль Зундерманн, в то время состоял со мной в сексуальной связи, не лишенной садомазохистских элементов, которая вынуждала меня целиком подчиняться его воле. Лишь нынешним вечером я убедилась в том, что это подделка, а также узнала, что господин Зундерманн долгое время вместе с фальсификатором картины меня обманывал.

Этого фальсификатора я убила месяц назад, в состоянии аффекта. Мы встретились ночью на плотине за Старым мостом, где он хотел мне продемонстрировать, как он выбирал мотив для своей «работы». Тогда я была еще убеждена, что плотина лишь случайно совпала с тогдашней виртуальной точкой взгляда Тернера, и в гневе бросила вымогателя через перила. Не могу сказать, что я до сегодняшнего вечера воспринимала свой поступок иначе, чем необходимую самооборону.

Сегодня я вижу в подлом обмане Зундерманна некий аспект его садизма и мелкую месть, которую я никогда в нем не могла бы предположить, ведь мне пришлось, невзирая на мою… — Она запнулась, остановила запись и долго глядела в ночь из безупречно чистого окна эркера. — …Пришлось, невзирая на мою любовь к нему, признать его магистерскую диссертацию абсолютно негодной. Мне ясно, что эти жалкие объяснения не могут обелить мое имя. За много лет я научилась мириться с тем, что я человек, которого не любят. Но я не хочу переносить то, что теперь последует. Это все.

Сияющий Хеккер сидел за столом между полицейскими и Ильдирим.

До сей поры разговор не выходил за рамки взаимных уколов. Хеккер подыскивал все новые выражения, чтобы дать понять, что он не привык, когда его просто вышвыривают пинком из работы, в которую он добровольно вложил свои знания специалиста.

— Может, тогда вам следовало бы отказаться от слишком тесного контакта с лицами женского пола в таких рабочих группах? Ведь у вас есть семья, или я ошибаюсь? — сказал Тойер.

— Если такого контакта добиваются… — Хеккер улыбнулся опущенными уголками рта и мило свел брови, напомнив стеклоочиститель старого образца. — Далее, поскольку вы намекаете на мой брак, — я не вижу противоречия между законной заботой о потомстве и откровенной склонностью к эротике.

Хафнер злобно растерзал картонную подставку под пивной стакан.

— О'кей, доктор Хеккер. — Лицо Ильдйрим заострилось, словно вафельный рожок. — Вы наплели господину Тойеру по телефону, что собираетесь нам сообщить нечто такое, что нас заинтересует. Что именно? После этого мы попрощаемся с вами.

— Ну, я и так долго не задержусь в этой компании, — засмеялся Хеккер, но нараставшая к нему ненависть не была ему так уж безразлична. Его уши покраснели. — Господин Зельтманн оказал мне любезность и рассказал о некоторых дальнейших шагах расследования — если их можно назвать шагами. Мне уже ясно, что это не все. Но тем не менее мелкие душонки наверняка окопались за своими инструкциями… Вот я и подумал, а не рассказать ли мне старушке Обердорф, какую картину она признала подлинником. Я получил от этого удовольствие.

— Как вы сказали? — Тойер сначала отказывался понять смысл сказанного. — Где вы были?

— Я был у Обердорф и хорошенько врезал ей по слоновьим ушам, рассказав про зимний свет. Вот уж никогда бы не подумал, что она еще ничего не знает. Но это было поистине замечательно.

— Вы отомстили за какую-то там критику вашего реферата сто лет назад… — простонал Тойер. — Ах этот Зельтманн, этот идиот… Господи, что она теперь делает? Ведь она уже знает, что ей конец… Счет! — заревел он. — Быстро платим! Надо ехать!

В общей суете ничего не понимавший Хеккер крикнул, что это еще не все. Она, мол, его поняла и завтра явится в полицию.

— Понимаете? — крикнул он, снова надуваясь от гордости. — Мне нужен был разговор, чтобы поквитаться с ней. Разговор! Когда она услыхала, что у Зундерманна была связь с Вилли…

— Что? — вне себя от ужаса воскликнул Тойер. — Она и это знает? Ребята, скорей туда. Проклятье, если она теперь пойдет вразнос…

Хафнер приблизил к Хеккеру горящее ненавистью лицо:

— Ты… ты…

— В чем дело? Мало того, что вы жалкие ничтожества, но еще и грубые!

Лейдиг потащил Хафнера к двери.

— Оставь этого говнюка. Вернер сейчас подгонит машину…

Через несколько минут они уже подъезжали к дому профессорши. Штерн соблюдал правила движения с пунктуальностью сицилийского пьяницы.

— Когда мы приедем, будьте осторожней, — предупредил Тойер по дороге.

Разумеется, он первым выскочил из автомобиля, забыв про осторожность.

— Все темно! — взревел он и остановился. Бежавшие следом подчиненные наткнулись на него. — Гараж открыт. Она уехала. Скорей в Неккарау. Сейчас она там придушит Зундерманна.

По дороге Тойер с нараставшим отчаяньем созванивался с коллегами из Мангейма. Когда Штерн свернул на улицу, где жил Зундерманн, у подъезда стояли четверо патрульных полицейских.

Старшего гаупткомиссара била паническая дрожь, когда он со своей группой подходил к двери.

— Здесь он меня убил, — простонал он. — Здесь он меня убил. Уже три недели, как я умер…

— Бросьте, вы вовсе не умерли, — с материнской заботой сказала Ильдирим и дала ему подзатыльник. Помогло.

— Ну и что здесь творится? — приветствовал их один из четверки с возмутительной небрежностью.

— Мы полагаем, что там внутри совершено убийство или совершается сейчас, — взволнованно сообщил Тойер. — Я Тойер, старший гаупткомиссар криминальной полиции…

Из мангеймских сотрудников никто не счел нужным представиться. Маленький толстяк, который даже ночью не расставался со своими пилотными темными очками, кивнул на Ильдирим:

— Что тут забыла турецкая баба?

— Это прокурор, фрау Ильдирим, ведет с нами следствие, — прорычал Тойер.

— Ага. Прокурорша, — повторил Ленивый. — В Турции такие тоже прогуливаются с полицией?

— Что такое? — вскипел Хафнер. — Схлопотать захотели? Лейдиг, Штерн, они нарываются! Мы…

Тойер между тем нажимал на кнопку звонка

— Проклятье! Нам надо войти!

Старуха с цокольного этажа высунулась из своего окна.

— Опять вы? Что вы все время шумите? Наверху в доме грохот, тут, у двери, крики…

— Извините, — чинно сказал Штерн, подтянулся на ее подоконнике и оказался в доме, респектабельно перемахнув через седой пучок дамы.

— Так нельзя! — заявил один из патрульных, который еще ничего не сказал и выглядел так, словно он к тому же ничего и не думал.

Штерн открыл дверь. Они бросились наверх. Дверь Зундерманна была заперта, но недолго, вскоре Хафнер со стоном лежал в обломках резопала.

Лейдиг увидел все первым:

— Лица нет.

Там, где прежде сияла улыбка красивого раскованного студента Даниэля Зундерманна, теперь был кровавый ком мяса. Один уцелевший глаз глядел, словно забытый, с сохранившегося островка лица. На месте другого глаза была лишь темная кровь, скопившаяся в глазнице. Но парень был еще жив.

— Вы ей сказали, где картина? — настойчиво спросил Штерн. В эту секунду он удивил всех, так как стоял на коленях возле изуродованного студента и обращался к нему.

Можно было различить намек на кивок.

— Где же она?

Тойер заставил себя взглянуть на кровавую сцену:

— Он не может говорить. Рта ведь нет.

Они оставили притихших мангеймцев на месте происшествия и бросились вниз по лестнице. Дверь на задний двор и вход в соседний дом были открыты.

— Она уехала. Она забирает картину. — Тойер перевернул мусорный бак и уселся на него.

В своей озабоченности они не сразу заметили, что Ильдирим плачет. Наконец, это заметил Лейдиг и неловко предложил ей бумажный носовой платок.

Она покачала головой и сжала губы, но потом все-таки в сердцах воскликнула:

— Турецкая баба! Тип, который не отличит калькулятора от мобильника, называет меня турецкой бабой. Любой кретин имеет право сказать мне что-то подобное!

Теперь и она ударом ноги перевернула мусорный бак. У окон своих квартир собирались первые зрители.

Ильдирим посмотрела на них.

— Эй, мудаки, проклятые мудаки! — крикнула она. — Моя мать убирала ваши дома, стирала, чистила, так что у нее суставы распухли. Она была так верна своим бешеным немецким господам, что оплачивала из собственного кармана письма, когда эти жадные твари оставляли слишком мало денег на хозяйство. Вы, немцы, ведь все мудаки. А такие люди, как мои родители, еще благодарили вас за что-то! Благодарили! Проклятая страна!

Тойер встал и пошел к ней.

— Ах, как все противно! — Она закрыла руками лицо.

— Ничего, ничего, — пробурчал комиссар и неловко потрепал ее по плечу. — Мы все мудаки. — После недолгой паузы он спросил: — А ваша мать спрятала бы картину ради своих хозяев?

— Конечно, — заплакала Ильдирим, потом все поняла и подняла лицо.

— Адрес у меня есть, — тихо сообщил Хафнер, — я его узнал.

Штерн негромко заметил, что у него в машине лежит план Мангейма. Но все-таки они еще мгновение стояли как вкопанные.

— Вперед, — скомандовал Тойер.

Они добирались до места дольше, чем рассчитывали, когда намечали себе на плане самый короткий путь. Улицы были узкими, и Лейдиг при свете хафнеровской зажигалки не мог конкурировать со спутниковыми системами мониторинга транспорта. Кроме того, он плохо ориентировался в незнакомом городе.

— Выброси этот идиотский план! — закричал Штерн. — Просто скажи, в какую сторону ехать!

Совсем как в кино, они с визгом шин одолели первый поворот. Справа стояли в ряд старые, частично еще крестьянские дома, слева бетонное здание школы, все это уносилось назад быстрей и быстрей, словно ручку подвижного театрального задника крутил нетерпеливый рабочий. Потом мельтешение оборвалось. Штерн вдавил тормозную педаль в пол, так как прямо перед ними в узкую улицу медленно, соблюдая правила проезда на нерегулируемых перекрестках, свернул массивный, похожий на широкие сани «шевроле».

— Мимо этой каракатицы мы не проскочим, — простонал Лейдиг, — но, по-моему, ты можешь свернуть направо, а там снова налево.

Штерн взглянул в зеркало заднего вида: за ними пристроились еще две машины. Значит, назад нельзя, вот они и тащились со скоростью десять километров в час — торопились предотвратить кровавую расправу.

— Обердорфша, небось, там все громит напропалую, а эти тут гулять поехали. Проклятье, ведь все нормальные люди ездят быстро! — Штерн чуть не визжал.

Самоклеящиеся ленты, аккуратно прилепленные на заднем стекле «шевроле», поздравляли его пассажиров — абитуриентов-2001.

— Эти ублюдочные студенты, всегда с ними морока! — Хафнер высунулся из бокового окна, выставил на обозрение свой жетон, как спортсмен медаль, и закричал: — Полиция! Дорогу!

Приглушенное «умбда-умбда», доносившееся из абитуриентской брички, отгородило ее пассажиров от внешнего мира.

— Оставь, Хафнер. — Тойер ощущал свой пульс под воротником, словно там работал насос, но пытался говорить ровным голосом. — Сейчас ночь. С таким же успехом ты мог бы держать в руке вафли «Ханута».

Ильдирим, зажатая между Тойером и Хафнером на заднем сиденье, наивно спросила, почему нельзя было установить на машине мигалку.

Штерн, десять лет бывший центральным нападающим в лиге округа и не получивший ни одной желтой карточки, ударил обоими кулаками по рулю.

— Это мой личный автомобиль, понятно? Думаете, я отплясываю «татутата», если еду на мини-малке? — Он резко затормозил. Тойер ударился носом о подголовник. — Как там обстоит дело со страховкой, если теперь что-нибудь случится?

— Езжай дальше, Штерн, — сказал Тойер, и его голос напоминал скрип старого тяжелого гардероба, который двигают по деревянному полу.

Наконец, им удалось свернуть, и молодой комиссар сделал все возможное, чтобы наверстать упущенное.

— Ладно, езжай нормально, — услышал Тойер собственный голос. — Все равно, либо мы успеем, либо нет. Еще не хватало, чтобы мы задавили насмерть какого-нибудь бедолагу, собирающего окурки. Достаточно и того, что он курит.

Хафнер тотчас же закурил сигарету.

В оставшиеся минуты поездки всех охватило чувство нереальности. Они видели пару безнадзорных детей, слонявшихся в ночи, несколько пенсионеров вывели своих собак, а сами они находились в двух улицах от войны — двигались по пятам старой толстухи, профессора истории искусства. Говорить было нечего.

Когда они свернули, наконец, на Вёртштрассе, раздался почти спокойный голос Лейдига:

— Вот, по-моему, стоит ее машина. HD — для тяжелого режима езды.

Больше никаких пенсионеров, никаких прохожих. Лишь кое-где за окнами старых кирпичных домов угадывались боязливо мелькающие тени. Полицейские еще успели увидеть, как самые медлительные из жителей гасили огни. Что-то уже произошло, но что?

Дом для иммигрантов резко выделялся среди прочих. Бетонные этажи, наружные лестницы, наверняка самая низкая плата. Газон перед домом заменяли две огромные кучи хлама, в которых Тойер, чье восприятие от нервного напряжения сузилось до диаметра мишени, разглядел новый матрас.

Из дома слышались крики. Полицейские вытащили оружие. Ильдирим пыталась нащупать в сумочке газовый баллончик, но схватила антиастматический кортизон.

Из окна соседнего дома кто-то крикнул старческой фистулой, что там, у иностранцев, кто-то стрелял.

— Только в крайнем случае, — тихо предупредил Тойер и в отчаянии снял пистолет с предохранителя — впервые за тридцать лет.

Дверь была лишь притворена. Лестничный колодец скорее напоминал запущенный гараж, чем человеческое жилье. Навстречу выбежал, маленький мальчишка, застыл на секунду, уставившись на оружие, и с воплем бросился прочь.

— Мы из полиции! — проревел Тойер. — Мы идем на помощь.

Они бессмысленно торопились наверх, не зная толком, где должны искать, но людям инстинктивно всегда хочется быть наверху, а не внизу. Несколько подростков бежали к ним по одному из наружных коридоров. С ножами. Больше сквозь грязную стеклянную дверь ничего нельзя было разобрать.

— Полиция! — нестройно крикнули Тойер и его люди. — Успокойтесь!

Двое повернули, но один, с глазами, будто теннисные мячи, распахнул дверь и занес свой кинжал, старинный, как у мадам Баттерфляй.

— Ведь ему нет и семнадцати, — участливо пробормотал Хафнер и вырубил мальчишку.

Внезапно на лестнице вспыхнуло пламя.

— Они бросают вниз горящую туалетную бумагу! — закричал Лейдиг и оттащил Ильдирим в сторону; если не считать семейных уз, это оказался до сей поры его самый энергичный контакт с противоположным полом.

— Вообще-то что вы здесь делаете? — набросился Тойер на прокурора. — Вам следовало остаться в машине.

В душе Ильдирим согласилась с ним, но дерзко показала язык.

Безумие делало порой странные паузы, но почему бы безумию и не быть странным?

Штерн огляделся в бетонном колодце:

— Если мы тут начнем стрелять, нас прикончат собственные пули.

Сверху кто-то отдавал команды, спокойно, но решительно. Потом раздались шаги, много шагов, медленных и твердых, почти военных.

— Теперь они шутить не станут, — тихо пробормотал Тойер и ужасно испугался.

К ним подошли, по меньшей мере, двадцать мужчин. Было видно, что они к подобным ситуациям привыкли больше, чем та пятерка, которая почти с мольбой собиралась объяснить им цель своей миссии. Слуги государства отступили на наружную площадку.

— Почему оружие? У полиции оружие и форма. Вы хулиганы. Наци? Ты не полиция. — Пожилой мужчина, говоривший твердым голосом, стоял в первом ряду.

— Криминальная полиция никогда не носит форму, — с жаром сообщил Лейдиг, — к оружию это не…

— Господи, не читай ему лекцию, — прошипел его шеф.

— Кто-то стрелять. Где теперь? — спросил старик.

— Это мы и хотим знать! Где женщина? — с отчаяньем воскликнул Тойер.

Во время этого напряженного разговора Ильдирим перегнулась через перила, чтобы прикинуть, можно ли спрыгнуть в случае чего.

— Она там внизу, — прохрипела девушка, борясь с надвигавшимся приступом астмы. — С уборщицей.

Тойер подошел к старику. Встреть он его где-нибудь на улице, то, возможно, и спросил бы, не помочь ли ему нести сумку.

— Плохая баба! — в отчаянии крикнул он и потыкал пальцем вниз.

Лицо старика побагровело.

— Баба умер. Босния. Нике баба. Серб убить баба, ты мудак! — Он пролаял приказ, и все оружие направилось на пятерых полицейских, которые теперь по-детски прижались друг к другу.

— Вам нельзя носить оружие, это незаконно! — прохрипела Ильдирим. — Идиоты, выучите немецкий!

Тойер схватил прокурора за плечи и потряс словно яблоню.

— Хорошая баба! — крикнул он. — Там внизу — плохая баба!

Один из мужчин сказал что-то старику, и лицо того снова приобрело человеческий цвет.

— Может, он наконец-то сообразит? — шепнул Лейдиг. — Я, честно, не хочу умирать.

Сербы немного отошли в нерешительности, свои пугачи они опустили вниз, словно увядшие цветы.

— Боже, что теперь творится в лестничном колодце! — простонал Тойер.

Все полыхало. Огонь перекинулся на кучу мусора. Все, кто еще за считанные секунды до этого готов был открыть бессмысленную пальбу, притихли и смотрели вниз.

— Картину! Немедленно! — раздался внизу голос профессорши. — Или я буду стрелять. Только уже не в воздух. Отдай картину, глупая корова!

— Картина Зундерманн. — Голос уборщицы звучал твердо. — Ты никс картина. Мой сын тебя убить.

Водосточная труба проходила в добром метре от края балкона. Метр пустоты — это много, но Хафнер все-таки прыгнул и ухватился за жестяной водосток. Увы, труба в тот же момент отошла от стены и качнулась под тяжестью обнимавшего ее храброго полицейского.

— Все, бросаю пить! — крикнул он сдавленным голосом.

— Чем же проклятые строители ее прикрепили? — простонал Тойер. — Слюнями, что ли?

Потом труба отломилась — впрочем, так, что сбросила Хафнера на нижний балкон. Краткую вечность, или долгие секунды, никто ничего не слышал.

Потом раздался голос Хафнера.

— Все! Готово! Я вырубил ее, — и уже тише он добавил: — Плохую бабу.

К полуночи все было позади, и они могли уезжать. Горящий мусор потушили. Прагматичная архитектура дома проявила свой положительный побочный эффект — большой пожар был там просто невозможен. Синие мигающие огни всевозможного спецтранспорта, от полиции до пожарных, придали этому месту магический оттенок — было похоже на летнюю тусовку полтергейстов. Роль садовых сверчков исполнили пищалки аппаратов спецсвязи.

Была мягкая весенняя ночь, часы показывали пять минут первого, 4 апреля 2001 года. Профессоршу и молодого любителя кинжалов с легкими ранениями передали в ведение мангеймских коллег, которые теперь значительно приветливей относились к гейдельбержцам. Один из них как раз убирал охотничье ружье профессорши. Также было конфисковано большое количество нелегального огнестрельного оружия и составлено много протоколов.

Какая-то семья рыдала на ступеньках дома. Им и многим другим грозила высылка из страны.

Хафнер пристроился на краешке тротуара и пил третью банку пива. Старик, который еще недавно собирался всех перестрелять, с виноватым видом приносил добавку. Все принимали это как должное.

— Пожалуй, теперь мы можем и распрощаться, — заметил Тойер. — Остальное доделаем завтра. Все, поехали.

Штерн стоял на другой стороне улицы и смотрел наверх.

— Без тебя дело не пойдет! — крикнул ему Лейдиг.

Однако их вежливый коллега на этот раз никак не реагировал на призыв. Вместо этого он подошел к мангеймским коллегам:

— Все жители дома внизу?

— По их словам, да, — ответил один из полицейских. — Но сколько их тут живет, я не знаю.

Штерн обратился к уборщице Зундерманна. Она сидела чуть в стороне на перевернутом ящике из-под фруктов и массировала запястья. Коробку с картиной у нее в конце концов просто грубо вырвали из рук.

Штерн махнул рукой, подзывая к себе переводчика:

— Спросите у нее, где ее сын.

Внизу ее сына не было.

Переводчик подошел к гейдельбержцам:

— По ее словам, он живет в другом месте. Но мальчишка сказал, что он живет тут, и за это сразу схлопотал по тыкве.

Ильдирим была раздосадована: этот боснийский студент так здорово владел разговорной речью.

— Разве вы не понимаете? — взволнованно спросил Штерн. — Зундерманн использовал даже сына уборщицы. Натравил его на Дункана…

— Трое там было, — с сомнением возразил Тойер.

— Значит, дружки помогали. — Коллеги редко видели Штерна таким решительным. — У нас в клубе тоже есть такие. Если один получит красную карточку, все его приятели ощериваются.

Их обнаружили в подвале. Парней рвало. Они едва не задохнулись в дыму.

— Вот они, все трое, — устало сообщил Тойер. — Я их узнал, это они закололи Дункана.

Хафнер вышел на улицу и, нечетко артикулируя, крикнул мангеймским, что они могут прекратить розыск — гейдельбержцы их опять обскакали.

Внезапно у одного из троих появился в руке пистолет.

Штерн увидел свою правую руку, ту самую, которой он бессознательно жестикулировал во время разговора, которой пожимал руку полевого судьи по воскресеньям, даже если тот свистел как Стиви Уандер. Но рука, кисть руки, показалась ему теперь чужой, не его, так как сжимала полицейскую пушку. Все произошло за считанные секунды. За многолетние тренировки. И вообще было просто невозможно. Он выстрелил.

На обратном пути за руль села Ильдирим.

Штерн сидел рядом и истерично перебирал обрывки городского плана.

— Что бы мы делали, если бы его у нас не было? К тому же план не мой — его забыл у меня приятель. Теперь его не склеить… — Тут он зарыдал.

Лейдиг погладил его по голове, и никто не нашел в этом ничего предосудительного, даже Хафнер.

— Я куплю ему новый, совсем новый, — ласково пообещал Лейдиг. — Врач же сказал, что рана несерьезная… Если надо, я даже куплю ему два новых…

Тойер сидел на кухне за большой кружкой вина. К утру снова подул холодный ветер. Из маленького приемника вещал добродушный голос, объявляя об очередном прорыве зимы.

Иоганнес Тойер положил ломти телячьего окорока в горячее оливковое масло. Вечер только начинался, он еще успел зайти в магазин. Его молодые коллеги просто остолбенели, когда шеф пригласил их на ужин.

Вино, которое ему понадобится для приготовления мяса, он уже открыл и под разными предлогами неоднократно к нему прикладывался. «Монтепульчано» из соседней лавки, по семь восемьдесят за литр, очень неплохое. Окно в его маленькой кухне было распахнуто. Но прогноз погоды был однозначно плохим, а метеорологи что-то плели насчет пятен на солнце. Страну опустошало коровье бешенство. Поэтому он купил экологически чистое мясо, пускай и подороже.

Еще Тойер не понимал, что заставило его проявить такую фамильярность.

— Только нужно обжаривать внимательно, чтобы мясо стало золотистым и румяным, а не темно-бурым, — говорилось в телепередаче, в которой дилетанту из знаменитостей помогают у плиты телеповар и какой-нибудь известный телеведущий. В той же конкретной передаче пожилой австрийский мим и ведущий пустились в разговоры о вине, перемежая их частыми практическими экскурсами в эту область, в результате куски мяса оказались темно-коричневыми, но это никого не смутило. Тойер любил всю эту серию, а уж передачу про вино — он все записал — впоследствии неоднократно пересматривал. В основном из-за того, что приглашенный повар после каждого глотка вина бормотал бесконечно уютное «эх, хорошо».

Тойер глотнул вина и пробормотал: «Эх, хорошо».

Теперь мясо обжарилось, можно было бросить в сковороду разные овощи, которые он нарубил без увлечения, но добросовестно, и, наконец, залить изрядным количеством красного вина.

Легкий ветерок раздувал пожелтевшие кухонные гардины. Дальше блюдо будет готовиться уже само.

До прихода коллег еще оставалось время. Тойер прошлепал в гостиную и лег на черный кожаный диван. Еще раз перечитал письмо от Хорнунг.

Мой дорогой!

Для меня слабое утешение, что дело было раскрыто, возможно, благодаря моей ослиной глупости. Еще мне очень стыдно перед твоими ребятами. Я не хочу участвовать в праздновании, пожалуйста, пойми меня.

Знаешь, я стала изучать литературу, потому что еще ребенком любила всякие истории; они утешали меня, даже самые печальные из них, поддерживали, когда не на что было опереться. И потому что мне хотелось знать, как все бывает. Я так и не узнала. И сегодня я уже не хочу этого знать. Предпочитаю сохранить для старости хоть что-нибудь волшебное.

Впрочем, я полагаю, что те истории невозможно заменить. Люди глотают идиотские мыльные сериалы, хип-хоп — музыка молодежи — часто напоминает мне старые рассказы у костра, только с добавлением этого сумасшедшего ритма. Мне порой приходится делать над собой усилие, чтобы не думать о тикающей бомбе с часовым механизмом.

До сих пор у нас не было истории, были только встречи. Теперь она у нас есть, и мы можем писать ее дальше, сравнивать с другими и потихоньку улучшать. Истории ведь не очень сильно связаны с временем. Даже если прочтешь старую историю, говоришь: «Она хорошая», а не: «Она была хорошая». Мне хотелось бы смотреть так и на свою жизнь.

Надеюсь, ты, старый конь, неплохо проведешь этот вечер. Только много не пей…

Целую тебя

Р.

Тойер отыскал подходящий для письма листок бумаги. Старую поршневую авторучку пришлось промыть под струей воды. Потом он написал:

Дорогая Рената,

письмо твое замечательное, но для меня, старого полицейского бульдога, слишком возвышенное. Я хочу тебя попросить об одной вещи — давай съездим в Пьемонт! Там у меня живет друг-итальянец. Когда-нибудь я расскажу тебе о том, как я с ним познакомился. Ты будешь смеяться, но это произошло в Шотландии. Впрочем, это сейчас не важно.

Поедем прямо на следующей неделе. У меня сложилось впечатление о твоей лавочке, что, может, временами неплохо из нее и смываться. Ну а мы, суперищейки, получили по неделе отпуска. Приказом начальства. Зельтман считает, что ему требуется время, чтобы порядок превратить в хаос. Вероятно, он надеется, что без нас успешней снимет сливки. Мне на это наплевать.

Если в Пьемонте будет скучно, обещаю, что мы тут же поедем куда-нибудь еще. Куда ты захочешь. Куда меня понесет. Я никогда не ездил в Пьемонт с покойной женой. Если это важно. Пожалуй, важно.

Я стал полицейским, потому что у меня не было денег на учебу, когда умер отец. Тогда молодежь, нацеленная на успешную карьеру, не шла в полицию, отчего у меня появилось впечатление, что я плыву против течения. Стал ли я ищейкой ради того, чтобы как-то бороться за справедливость? Может, оно и так.

Ничего хорошего из этого не вышло, но еще не вечер, и мы еще не умерли.

Есть ли в нашей жизни вообще разумное начало?

Может, и есть.

Твой Иоганнес.

PS: Может, все-таки придешь? А то вдруг ты там снова с Хеккером…

Письмо ему не понравилось. Но он пересилил себя, сунул его в конверт и, поскольку нашлась даже почтовая марка, он увидел в этом руку провидения и пошел — с неспокойной душой из-за оставленного на плите мяса — к почтовому ящику. Чуть не бросил письмо, но спохватился, что завтра уже пятница, а ему нужен ответ. Тогда со вздохом шлепнулся на сиденье машины и поехал в сторону жутких новых кварталов Доссенгейма, где его подружка упрямо намеревалась жить и впредь.

Прибыв на место, тихонько пробрался к ее почтовому ящику. Он скучал без нее.

На обратном пути комиссар был почти уверен, что его квартира уже полыхает ярким пламенем, и эта мысль придавала ему буддийскую веселость. Но все было в порядке. Пришлось лишь подлить вина — в мясо и себе в глотку.

Потом он позвонил и сказал ей, чтобы она заглянула в почтовый ящик. И что почтовую марку она может взять себе. Ее голос звучал совсем молодо, так она обрадовалась.

Потом он принял две таблетки аспирина и выкурил, да, выкурил сигарету. Он купил себе легкие «Давидофф» и еще резервную пачку «Плейерс».

Он вытащил из-за полки складной стол, взял белую скатерть своей умершей тетки и остановил выбор на английской посуде, которую после смерти его жены все та же тетка упорно дарила ему много лет к каждому празднику. Сегодня он впервые ею воспользуется. Льняных салфеток нашлась только пара. Со вздохом он остановил свой выбор на бумажных, с новогодним рисунком. Чего еще не хватает? Свечей? Так, теперь все в порядке. Внезапно он рассердился на себя.

— Ты принимаешь у себя троих более или менее непритязательных полицейских и одну черствую турчанку, а не Изабеллу Аджани…

Он выпил холодный растворимый кофе, помешав его пальцем, и стащил большой кусок шоколада из потайного ящика в платяном шкафу.

Зазвонил домофон. Тойер нажал на кнопку, не спрашивая.

Через считанные секунды Штерн в спринтерском темпе одолел последний из лестничных маршей.

— Алло, шеф!

— Привет, Вернер!

Его подчиненный, как само собой разумеющееся, прошел в гостиную и открыл также дверь примыкающей спальни. Удивленный Тойер проследовал за ним.

— Извини, я всегда ужасно любопытен.

Старший гаупткомиссар засмеялся:

— Скажи-ка, парень, ты перешел со мной на «ты»?

— Господи! — Штерн переменился в лице. — Господи, нет!

— Брось, сегодня мы будем на «ты». Все-таки кое-чего добились вместе.

Новый звонок. Тойер пошел к двери.

Лейдиг танцующей походкой взлетел по ступенькам и явился точно в назначенное время, следом за ним, пыхтя, притащился Хафнер.

— Даже тренированный спортсмен сбивается с дыхания, когда печенка забирает девяносто процентов энергии тела. — Лейдиг хихикнул, развеселившись от собственной злой шутки, но Хафнер его даже не слышал.

— Входите. Господи, Томас, что ты принес? — Искренне тронутый Иоганнес Тойер взял первый букет цветов за много лет, подсолнечники с добавлением каких-то веточек. — Боже, Хафнер, какие красивые…

Несколько минут все были заняты поисками вазы, хозяин при этом с огромной теплотой думал об этом неприятном, беспутном, безвольном Хафнере. Когда цветы, наконец, нашли свое место на подоконнике в гостиной, даже Лейдиг признал, что они «супер». Явно ошеломленный ярким подарком коллеги, он почти с неохотой вытащил из внутреннего кармана блейзера маленькую упаковку и, немного робея, отдал Тойеру. Тот даже не мог объяснить свое нараставшее волнение.

— Ах, — только и мог он сказать, разрывая неловкими пальцами красную бумагу. — Криминальный роман Фридриха Глаузера «Матто правит бал». Насколько я помню, «матто» по-итальянски означает «безумец». Не читал. Спасибо тебе, Симон.

— Просто мы все так обрадовались, что вы нас пригласили, — прокаркал Хафнер между двумя глубочайшими сигаретными затяжками.

Оделся он ужасно, отметил про себя Тойер. Хафнер был в горчичном пиджаке, светло-коричневой рубашке с маленьким вышитым всадником родео на нагрудном кармане, дешевых потертых джинсах с ремнем, усыпанном заклепками, и в ковбойских сапогах. Лейдиг в отличие от него опять выглядел так, словно явился на конфирмацию: серые брюки, коричневые ботинки, синеватый пиджак, не хватало лишь неумело повязанного галстука и букетика в петлице. Штерн, стоявший чуть в стороне — гости еще расхаживали по гостиной, — был одет, напротив, по-будничному: парусиновая обувь, джинсы, серый тесноватый пуловер.

— Мы все выглядим ужасно, — пробормотал Тойер; к счастью, никто не слышал его слов. Помимо джинсовой рубашки и таких же брюк на нем были клетчатые тапочки и фартук, который он в припадке скверного настроения заказал по Западногерманскому радио. Громко же он сказал: — Что же мы стоим? Присаживайтесь, а я сейчас принесу вина.

Он похвалил себя за то, что не стал экономить и сделал в лавке «Вейн-Окс» достаточный запас. Две бутылки ушли на мясо, одна… хм… испарилась, но для их гулянки оставалось еще десять загадочно мерцавщих пузырей. Он откупорил сразу две бутылки.

Обычно это был момент, когда такие, как Хафнер, отважно утверждали, что хотят пить только минералку, чтобы через полчаса отведать «бокальчик», но на этот раз он отбросил этот постыдный, лицемерный ритуал. Отказался и Лейдиг от своего примерного воздержания. С большой симпатией друг к другу четверо мужчин сидели за столом и выпивали. С кухни уже доносился восхитительный аромат.

«Эх, хорошо!» — подумал Тойер.

Разумеется, беспутный Томас Хафнер не преминул ненадолго испортить общее умиленное настроение.

— Эй, жадина, ты тоже мог бы принести что-нибудь!

Штерн покраснел, но тут же храбро заявил, что тоже принес кое-что Иоганнесу…

— Как он его называет? Что он сказал? Как он назвал шефа?

— Все о'кей, Томас, сегодня мы на «ты».

Итак; он тоже что-то принес. Что ж его не спрашивают, почему он до сих пор не вручил подарок? Ну, он ждет такого вопроса, вывернулся Штерн.

— Так почему ты еще не отдал свой подарок? — радостно спросил Хафнер.

— Вон, моя жена отыскала, и я не знаю, как это шефу… ну, вот. — Штерн вытащил из кармана брюк коробочку и сунул Тойеру в ладонь. — Вот, Иоганнес, я никогда не думал, что ты нас когда-нибудь пригласишь.

Это были запонки: две маленькие медвежьи головы. Лейдиг истерично захохотал, а Хафнер постучал себя по лбу. Штерн покраснел еще гуще, побагровела даже шея. Тойер положил руку ему на плечо.

— Не слушай их, Вернер, и скажи своей жене, запонки мне очень понравились! Вот. А сейчас я взгляну, что там с нашей едой.

На кухне Тойер выбросил запонки в мусорное ведро. Ведь у него даже не было подходящей рубашки. Впрочем, ладно! Он достал их из ведра и положил в ящик стола.

Кто знает, может, когда еще и пригодятся…

«Монтепульчано» текло рекой. Пустой противень из-под мяса уже стоял на полу, и Хафнер использовал его как пепельницу. Тойер дымил с ним наперегонки, и даже двое остальных уже выкурили по царе сигарет.

— Этот чертов Зельтманн, он хотел нас опустить. О-П-У-С-Т-И-ТЬ!

— Слушай, Хафнер, не будь таким вульгарным. Действительно, не каждому…

— Лейдиг, ты, гусек, думаешь, ты лучше? Рыба ты безмозглая! Лейдиг, Лейдиг, замолчи или кушай кирпичи… Тот порножурнальчик, из-за которого твоя мама натравила на тебя Зельтманна… Как он назывался?

Все это напоминало мучительную казнь, но Лейдиг был настроен на удивление мирно.

— Ты радуешься, да, баран? Но ведь ничего не было, даже Зельтман сообразил, с кем имеет дело.

Ожил домофон.

— Соседи, — с раскаяньем заметил Штерн. — Мы слишком орали.

— Не-е, думаю, это Ильдирим, — буркнул хозяин. — Ее я тоже приглашал. Сказала, что придет попозже.

— О-о! — обрадовался Хафнер.

Тойер нажал на кнопку домофона и тяжело встал в дверях.

Появившись из-за последнего поворота, она засмеялась — он выглядел комично, похожий на воздушный шар в фартуке.

— Мерхаба, — ухмыльнулся Тойер. — Мы все уже немножко пьяные.

— Мерхаба, привет! — снова засмеялась Ильдирим. — Вы говорите по-турецки?

— Я подхватил это слово из «Программы с мышкой». Еды у нас, к сожалению, больше нет.

— Мне все равно, — сказала Ильдирим. — Я вашей квартиры толком и не видела. Что ж, симпатичная. Не тесновато вам тут?

— Об этом я как-то никогда и не думал, — солгал Тойер и помог ей снять кожаную куртку.

— Ах, рисунок Бабетты! — Ильдирим улыбнулась, обнаружив на стене шедевр девочки. — Ее мать снова забирают, на этот раз принудительно и в психиатрию. Малышка опять будет жить у меня. С завтрашнего дня. Сегодня мы вместе поужинали. Манной кашей, первой в моей жизни. И неплохо! Правда, потом она заявила, что не любит манку. Так что завтра она перебирается ко мне, я рада…

Довольно быстро приемная мать выпила потом два бокала красного вина. Мужчины немного подобрались, чтобы по ошибке не проявить бесцеремонность.

— Я закончила сегодня отчет, — сообщила она, наконец. — Большое спасибо за ваши документы, почти все запятые на месте.

Хафнер растопырил пальцы, изображая знак победы.

— Что-нибудь новое есть? — поинтересовался Лейдиг.

— О да, — кивнула Ильдирим и уже не улыбалась. — Обердорф пыталась вчера повеситься, но ее успели снять.

Все замолчали.

Как само собой разумеющееся, она взяла из пачки Хафнера смертельно крепкую сигарету «Ревал» и жадно затянулась.

— В прошлом году в летний семестр Обердорф вернулась из Лондона в Гейдельберг, так как в Англии ее больше никто не воспринимал всерьез из-за картины Каспара Давида Фридриха. Теперь я узнала, что эксперты все-таки согласились с ней. Она была права. С ума сойти, а? А потом, осенью, ее соблазнил наш сахарный красавчик Зундерманн. Даже теперь, когда она отстрелила ему пол-лица, он заявляет, что он прикалывался, заставляя визжать старую свинью, но я этому не верю. По-моему, при всех своих мускулах он был очень одиноким парнишкой и одновременно любил и ненавидел немолодых мужчин и женщин, потому что они его покинули…

— …в лице его родителей, — кивнул Тойер. — Ненависть и любовь прямая дорога к садомазохизму. Мы все ходим по тонкому льду.

— В декабре он познакомился с Вилли через обычный студенческий «телеграф». Он говорил, его завораживала тайна, окутывавшая Вилли. Не исключено, что он его немножко любил, ведь он и е…лся с ним, пожалуй, менее доминантно.

Мужчины опешили, услышав слово, которое они считали таким же мужским атрибутом, как борода.

— Вот что я теперь поняла благодаря дневнику, — продолжала она. — Это связано с плотиной и картиной. Вилли осмелился в первый раз в жизни чуточку проявить свою гомосексуальность. Но он пошел с Зундерманном в новогодний вечер не на Старый мост, где все стоят в полночь, а на плотину, чуть подальше. Вероятно, они стояли, взявшись за руки. Или, точней, Зундерманн позволил ему сунуть ладошку в свою большую клешню. Для него это была мелочь, а для Вилли высшая точка всей его жизни.

— Потому он и выбрал это место, чтобы написать там картину. Но я одного не понимаю… — Штерн щедро налил себе вина и лишь потом продолжил: — Как же Зундерманн уговорил его на такую крупную аферу?

— Ваши коллеги выяснили и это, — ответила Ильдирим. — Вилли еще юным студентом страдал от Обердорфши, ведь она невероятно рано выбилась в профессора. Она была одной из виновниц того, что он так и не смог закончить университет. Вероятно, Зундерманн поймал Вилли на крючок — мол, получится превосходный розыгрыш…

— …А потом карлик из любви превзошел самого себя… — Лейдиг покачал головой. Иногда он все-таки был рад, что любовь занимает в его жизни так мало места.

Хафнер едва не прикурил одновременно две сигареты.

— Что же теперь будет с этим Зундерманном? Полрожи лишиться — говеное дело.

— Когда его подлатают, ему будет предъявлено обвинение, в том числе в подстрекательстве к убийству нашего бедного псевдоновозеландца, — сказала Ильдирим. — Мне не так жалко его, как тех трех албанских идиотов, которые остановили Дункана, или как там его звать. Я пытаюсь, по крайней мере, выгородить уборщицу, ведь один из них ее сын. Но не уверена, что получится. Мне и Обердорф жалко. С Вилли было убийство в состоянии аффекта, но когда человек врывается к кому-то с охотничьим ружьем, заряженным дробью, и стреляет, то это уже покушение на убийство.

— Короче, я все равно ничего не понял, — пробурчал Хафнер, — но мне насрать. Главное, все позади. Вот только почему Зундерманн заказал Дункана?

— Потому что думал, что тот убил Вилли и сделает с ним то же самое. — Ильдирим подлила себе вина. — Он лишь для вида согласился на его последнее предложение, так же как и Дункан сделал его для вида. Мерзавец отпустил какое-то замечание про Вилли — мол, твой карлик мертв. И наш Зундерманн, к счастью, — тут она взглянула на Тойера, — понял его неправильно.

— Главное, все позади, — снова повторил Хафнер, потому что ему хотелось наконец-то продолжить праздник.

— Позади ли, еще вопрос, — возразила Ильдирим. — Возможно, мы разберемся с личностью этого Дункана, с его манией величия; с Голландией уже налажены контакты, кто знает… Но сможем ли добраться до тайного коллекционера, сказать не берусь.

— Вот уж кто самый большой засранец. — Хафнер хотел теперь посчитаться со всеми. — А за ним сразу следует этот Хеккер… Он просто… — Он перебрал свой богатый на ругательства лексикон, чтобы прийти к самому обидному обвинению, какое знает Курпфальц. — …Он, извиняюсь, плут и мошенник.

Потом все пошло без удержу. Господа полицейские ревели и бушевали, как школьники на перемене. Тойер поставил си-ди с поп-музыкой и признался, к восторгу молодых коллег, что питает к ней слабость.

Они дружно проревели какой-то гитарный поп, где девушка пела про «сильвер мун», а припев был «кисе ми»; Хафнер воспользовался этим и влепил Штерну в шею смачный и слюнявый поцелуй. Потом попытался оставить ему засос, «чтобы старушка порыдала». Наконец, Тойер и Ильдирим принялись отплясывать под «Queen» — «He останавливай меня!».

Потом разгоряченная и радостная Ильдирим стала прощаться, ей надо было еще приготовить что-нибудь для Бабетты. Свои слова про мудаков она взяла назад, только в отношении ее шефа это оставалось в силе.

Ребята помахали ей с софы.

— Все ясно! — крикнул Хафнер.

Тойер проводил ее до двери. Когда она почти скрылась за поворотом лестницы, он окликнул ее:

— Фрау Ильдирим?

— Да? — Она подняла голову и вдруг стала похожа на маленькую девочку, которая услышала что-то совсем новое.

— Я испытываю к вам дружеские чувства.

Она непринужденно засмеялась:

— Я к вам тоже. Правда.

Потом быстро ушла.

Вскоре после этого Тойер выпроводил остальных гостей, сказав, что у него начался приступ мигрени. Было около трех.

Он заметил, как им овладела опасная сентиментальность. На домах лежала седая ночь. Тойер снова подошел к винной полке. Откупорил «Барберу» 93-го года, хотя вообще-то ему было все равно, что наливать, лишь бы потяжелей. Поставил сюиты для виолончели Баха в бесценном исполнении Пабло Казальса.

Какое-то время он слушал музыку и выпил полбутылки. Рой дождевых капель объединился в маленькое соло для ударных по кирпичу и стеклу. Дождь — весна как осень. В ложное, неверное время. В ложном, неверном свете. Все ложно, неверно.

Комиссар решил еще раз покурить, в порядке исключения. Словно желая уменьшить вред, он встал у открытого окна.

Потом не долго думая он надел ботинки, пальто и, схватив зонтик, вышел из дома. Свернул на Бергштрассе, потом зашагал прямо, налево, направо и вверх по Мёнхбергштейге. Он запыхался, пока дошел до леса. Уже брезжил новый день, Страстная пятница. Раньше радиопрограмма прерывалась в час кончины Христа, а теперь они даже конец света нашпигуют рекламными блоками.

Он бесцельно шел дальше.

— Пожалуй, хватит, — сказал он вслух, немножко оробев. — А то затопчет насмерть какой-нибудь дикий кабан. Хотя мне вы обязаны своей свинячьей жизнью! — крикнул он в темноту. — Я посадил Обердорфшу! — Но шутка показалась ему нехорошей.

Через час он дошел до знакомого места. До перекрестка у старого дуба Холдерманна. Отсюда он найдет дорогу до дома. Дождь заглушал его шаги, и это было кстати, поскольку он оказался в лесу не один.

Там стоял старик, хорошо различимый в предрассветных сумерках. Не тот человек, которого надо было опасаться, даже несмотря на то, что он дрожащей рукой направлял пистолет на привязанную к дереву овчарку.

— Прекратите, — спокойно приказал Тойер. — Весь лес оцеплен полицией.

После того как комиссар забрал себе оружие, они двинулись прочь из леса. Старик вел овчарку, и та плелась за ним тупо и покорно.

— Я пенсионер, подрабатываю почтальоном, — рассказывал он. — Как вы думаете, сколько раз меня кусали? А овчарки — они самые противные. В последний год я прошел тренинг от собакобоязни. В Фирнгейме. Дети подарили мне путевку к шестидесятипятилетию. В конце концов меня стали слушаться даже чужие собаки, и тогда мне пришла в голову мысль.

Тойер кивнул.

— Вы меня славно обманули насчет полицейского оцепления! Ну, и спиртным от вас несет, господин хороший!

— Вы не имеете права меня упрекать! — строго заявил Тойер. — У вас есть документы?

— Конечно, — сказал старик, — всегда при мне. — Он вручил Тойеру аккуратное удостоверение личности.

Тойер раскрыл его:

— Господин Гутфлейш?

— Да. Плакала моя пенсия. О вей, о вей!

Тойер знал, что жестокость к животным часто бывает лишь прелюдией к более тяжким преступлениям, но как посмотришь на этого старика…

— Пистолет еще от Гитлера, то есть от моего отца, он был наци. Но я всегда состоял в местном отделении социал-демократов…

— Помолчите, — печально сказал комиссар.

Когда они поравнялись с домами в Мюльтале, он велел старику привязать собаку к фонарю.

— Зачем? — удивленно спросил тот, но сделал, как было велено. — Вы отпустите меня?

Тойер буркнул что-то невразумительное, но потом сказал более внятно:

— Здесь вы свернете в маленькую Лёбингсгассе. Постойте там четверть часа. Мне насрать, где вы живете на самом деле. Ваше удостоверение я сохраню у себя, и, если будет убита еще хоть одна собака, я до вас доберусь.

Старик молча исчез.

Тойер зашагал к Нойенгейму, миновал свой дом и остановился лишь тогда, когда пришел под мост Теодора Хойса. Мимо прошмыгнула крыса, комиссар содрогнулся от омерзения. Потом огляделся по сторонам. Он был один. Тогда он швырнул пистолет старика в Неккар.

В пасхальную субботу они отправились в путь, пообещав друг другу, что наконец-то лучше узнают друг друга. Хорнунг повязала белый платок, ошибочно полагая, что Тойер может открыть панорамный люк.

Утро было туманным, однако надежда на итальянскую весну наполняла их оптимизмом. Тойер с удовольствием вел машину, это заметили они оба. Когда автострада в Баден-Вадене нырнула в ущелье и сузилась с трех полос до двух, он все равно почти не сбавил скорость.

У коричневого щита, возвещавшего о «Европа-Парке» в Русте, Хорнунг с трудом удержала возбужденного комиссара — он хотел свернуть и покататься на американских горках. Лишь напоминание об их солидном возрасте урезонило толстяка.

Потом Тойер поехал медленней и тащился через Рейнскую равнину за финским трейлером. Хорнунг рассказывала о том, что когда-то читала у Ханны Арендт, — Тойер не имел ни малейшего представления, о ком речь. Арендт писала о свободном от времени регионе, маленькой вневременной области в самой сердцевине времени, которая является единственной родиной искусства, духа и души. Полицейский ничего не понял, но что теперь поймешь.

Его подружка читала кое-что о Пьемонте. Тойер не знал ничего, кроме того, что видел там своими глазами. Да, они осмотрят города Альбу и Асти, но ему также очень важно сначала выпить большую кружку пива у чуть сумасшедшего хозяина деревенской таверны Кастаньето, а потом поглядеть на стариков, которые сидят на зеленых скамьях перед таверной в окружении бродячих собак.

Они проболтали до швейцарской границы. Таможенник прилепил виньетку на стекло. Потом оба мрачновато молчали. Проезжая мимо транзитом, трудно заметить, что Базель красивый город, скорее чувствуешь себя в гигантском недостроенном гараже-котловане, созданном по планам архитектора Шпеера. Когда они кружили по бетонным петлям, им вспомнился Вилли, который предавался тут своим печальным извращениям.

— Интересно, был ли он симпатичен кому-то из тех мальчишек? — спросила Хорнунг. — Скучал ли кто-то по нему?

Тойер усомнился в этом. Ему и самому карлик не нравился. Бывает такая мера трусости, которая становится уже нетерпимой. А Вилли был в первую очередь ужасным трусом.

— Пожалуй, — заметила его подружка. — Но когда он единственный раз набрался храбрости, даже дерзости, вышел из тени, попытался создать что-то большое, его настигла смерть.

Южней Базеля они миновали развилку Ферцвейгунг Аугст. Тойер рассказал, что он во время прежних поездок всегда ошибочно читал «Ферцвейфлунг Ангст» — «Отчаянье Страха», но за этой развилкой…

— Тут начинается юг! — воскликнул он. — И шикарная погода, я уверен.

Пошел дождь.

Гейдельберг, 2 апреля 2001.

Я хочу знать, почему от тебя нет вестей. В чем дело? Я слышала, что тебя арестовали, но ведь это невозможно! Я поручусь своим добрым именем. Так просто и безнаказанно эти тупицы из полиции не могут вершить, что хотят!

Почему ты говоришь со мной по телефону так, словно мы чужие? Я не знаю, перехватывают ли мои письма. Вероятно, я нахожусь на грани истерики, ведь мы не в Чикаго. Я отправляю письмо, ведь мне почти нечего терять.

Отзовись, мой мастер, мой творец. Если ты больше не хочешь делать те вещи, которыми я так наслаждалась, то сообщи мне об этом, по крайней мере. Я вправе это знать. Я не какая-то там луковица с грядки, про которую просто забыли!

Или ты просто не можешь сейчас мне ответить? О, если бы мне еще хоть раз почувствовать строгость твоих нежных рук. Строгость взыскательного мастера, несущего форму и жизнь неодушевленной глине.

Перевод В. Микушевича.

Офицеры немецкой полиции среднего звена: стажер, комиссар, оберкомиссар, гаупткомиссар, старший гаупткомиссар. (Здесь и далее прим. перев.).

«Черные» — христианские демократы.

Намек на популярный в 30-е годы комический кинодуэт клоунов Лорела и Харди.

Софи Шолль — героиня антифашистского подполья в Германии.

Персонаж Э.Т.А. Гофмана и немецких Народных легенд.

Лови момент (лат.).

Воловья — или дурная — голова (нем.).

Пфаффе — священник, поп (нем.).

Вильдекские парнишки (нем.).

Густав Стреземанн (1878—1929) — видный деятель Веймарской республики; в ФРГ существуют клубы его имени, объединяющие свободных демократов.

Музеброт — ржаной хлеб с маслом и мармеладом.