Ваша маленькая книга, которую я прочел с вели­чайшим интересом, очень трогательна. Я должен ска­зать, что, несмотря на то что это – книга для детей, она одна из самых трогательных, которые я читал о гражданской войне, имевшей место в вашей стране (конечно, я знаю только те книги на эту тему, которые были переведены на французский язык, так что я могу судить очень неполно). Эта небольшая книга еще раз показывает нам, как в вашей стране создается новое человечество, сознательное и свободное. Последние страницы, где вы рассказываете о том, что случилось потом с вашими товарищами и с вами самим, желаю­щим «идти вперед», доставили мне самое большое удо­вольствие.

Жму вашу руку, дорогой товарищ, и желаю вам удачной работы, здоровья и сил.

Ромен Роллан

Вильнев, 19 марта 1936 г.

На главной железнодорожной магистрали, почти у са­мого перрона, блеснул оранжевый огонек, треснул и пото­нул в облаке бурого дыма. Глухо и тяжело ударил взрыв. Посыпались камни, песок, хрустнули станционные стекла.

Над крышей вокзала пронзительно и даже как-то странно пропел еще один трехдюймовый снаряд. Он грох­нулся по ту сторону станции, на постоялом дворе Конд­ратьевых. За ним ударил еще один… Еще. И еще. Сколько их! Они сыпались один за другим, и в густом дыму, который уже закрывал собой десятки домов и сараев, мгновенно вспыхивали огни, напоминавшие грозу, разра­зившуюся ночью.

Совсем недалеко от станции, на воинских путях, по деревянным настилам торопливо заводили в товарные вагоны исхудалых, в коросте, лошадей. Лошади фыркали, ржали, топали копытами и, боязливо озираясь, шли в ва­гоны.

На открытые платформы грузили пушки, кухни, дву­колки.

У самой станции снаряд со свистом вырвал рельс, выво­ротил рыхлую землю и почерневший огрызок шпалы.

В это время из конторы выскочил начальник станции. Он посмотрел на семафор и, схватившись руками за голо­ву, побежал обратно в контору. Шпала, перевернувшись в воздухе, полетела вниз. Она упала возле конторы на­чальника станции, плотно загородив собою тяжелую дверь.

Красноармейцы грузили сено. Вдвоем, втроем они хватали непокорные тюки и со злостью тискали их на платформу.

– Вот, дьявол, как чешет! – сказал красноармеец, на­кручивая обмотку.

– Кури, брат, – предложил ему сосед, доставая из кармана махорку. – Кури! Фронт фронтом, а раз время пришло – кури.

– Какой ты чудной, – сказал другой красноармеец, – какой ты храбрый, ты, видно, и ночью куришь!

– Курю.

– И в заставе куришь?

– Курю. Только я в рукаве, а нет – под шинельку. Без курева не могу. В тот момент голову сымай, хоть режь – закурю.

Вдруг прямо на площадке возле эшелонов упал снаряд. Красноармейцы прилипли к земле. Снаряд рванул. Заржа­ли лошади.

– О гады! – сказал красноармеец, поднимаясь на ноги.

– Кроют, браток… Кабы у нас снарядов двадцать бы­ло, мы бы их…

– Да, кабы у нас… – сказал сосед и сразу повалился на камни. Из руки его выпала папироска.

Красноармеец пристально посмотрел на тело товарища, потом молча взвалил его себе на плечи, как тюк сена, и понес в санитарный вагон.

На платформе человек двадцать красноармейцев искали начальника станции и долго не могли его найти. Они лихо размахивали руками, как саблями.

Начальник станции сунул свое длинное лицо в дверное стекло. Увидев красноармейцев, он быстро отскочил обратно.

– Стоп! – громко крикнул скуластый красноармеец. – Ты куда ховаешься, бисова твоя душа? Стой!

Начальник станции вернулся.

– Вот видите, – лукаво сказал он, остановившись у двери, – шпала дорогу загородила. Я хотел через другую дверь выйти к вам.

– Неправда, – спокойно сказал высокий красноармеец в буденовке, отодвинув ногой шпалу.

– Ты знаешь, что эшелоны задерживать права не имеешь?

– Взять бы да двинуть ему по-свойски, враз бы пути починил!

Но маленький человек в красной фуражке только по­жимал плечами и повторял одно и то же:

– Товарищи, не могу я отправить воинские эшелоны. Все пути позабиты. У семафора снарядами полотно разо­рвало. Что я могу поделать?..

Тут из-за угла вышел обтянутый крест-накрест потер­тыми ремнями начальник эшелонов. Красноармейцы к нему.

– Саботаж разводят станционщики, товарищ коман­дир! Не отправляют! – сказали почти разом красноар­мейцы.

– Почему это не отправляют? – тихо и деловито спро­сил командир.

– Не хотят, – сказал высокий в буденовке.

– Да как же отправлять?.. Все железнодорожные пути уже забиты. Все забиты, – опять забормотал началь­ник станции.

И действительно, у семафора, в той стороне, куда нуж­но было отправлять эшелоны, как назло, у вывороченных рельсов стояла шестерка товарных вагонов.

– А мастеровые почему до сих пор не вызваны?

– Не слушают меня… Отвыкли… Не знаю.

– Ну, так я знаю, – сказал командир не резко, но громко. – Мастеровые помогут нам!

– Что ж, попробуйте, если угодно, – сказал начальник станции, прищуривая один глаз. – Да только выйдет ли? Там, у семафора, снарядом выворотило рельс, товарный состав застрял… Здесь это еще пустяки, а там…

– И там дело немудреное, – вдруг сказал из толпы молодой рабочий.

Он давно уже стоял рядом с начальником станции и прислушивался к разговору.

– Сперва нужно спустить под откос вагоны – те, что у семафора торчат, а потом вызвать дорожного мастера. А рабочих я созову. Надо рельсы менять. Иначе ничего не выйдет.

Он круто повернулся и куда-то побежал.

Начальник станции проводил мастерового хмурым взглядом.

– Куда же он сбежал, мастеровой-то этот? – беспо­койно говорили красноармейцы. – Придет еще или не при­дет?

– Придет, – ответил командир, но видно было, что он и сам сомневается.

Снаряды стали падать у водокачки. Сперва они пере­летали и падали недалеко за железнодорожным поселком, но потом стали ложиться у самой стенки цементной водо­качки.

– Губа не дура! Ишь чего захотели! – сказал коман­дир, показывая красноармейцам на водокачку.

– Форменная дура! Зачем же водокачку-то? – спросил красноармеец.

– А затем, что нашего наблюдателя на водокачке за­метили.

– Вот оно что… – сказал красноармеец, только теперь заметив наблюдателя.

Пушечные выстрелы слышались все сильнее и ближе. В воздухе рвалась шрапнель.

Машинист хмуро выглядывал из окон паровоза и ру­гался:

– Во черт! Паровоз стоит, а не уедешь…

В это время из-за угла станции вынырнул вспотевший мастеровой. За ним быстро шагали седоватый широко­плечий человек – это был дорожный мастер Леонтий Лав­рентьевич – и еще несколько рабочих. Рабочие несли кир­ки, ломы, разводные ключи.

– Товарищ командир, давай людей! – на ходу сказал дорожный мастер.

Командир оглядел красноармейцев и быстро отсчитал человек пятнадцать. Красноармейцы и мастеровые побе­жали к семафору. Бежали, спотыкаясь о рельсы и камни.

– Можно бы и пешком уйти, – говорил командир до­рожному мастеру, догоняя его, – да у меня пол-эшелона тифознобольных, раненых, а бросать их на произвол вра­га – преступление. Не могу.

– Как можно! Если банда доберется до них, всех порежет, – сказал Леонтий Лаврентьевич, вытирая рукавом со лба пот.

– Ничего, отправим. Только бы вагоны убрать, – ото­звался мастеровой сзади.

Подбежали к семафору. Дорожный мастер отрывисто скомандовал:

– Отвинтить болты! Отнять накладки! Заменить шпалу!

Рабочие вывернули болты, разгребли ржавыми лопа­тами щебень и потащили с насыпи обломки рельсов. Двое, трое, шестеро с трудом сбрасывали обломки рельсов дале­ко вниз под крутой откос. Работали молча.

Вдруг у самых вагонов шлепнулся снаряд. Это бело­гвардейцы перенесли на полотно артиллерийский огонь.

Снаряды один, за другим падали совсем рядом. Оскол­ки шаркали по полотну, по крышам вагонов, стоявших у семафора.

Дорожный мастер торопил рабочих. Он сам расцепил вагоны, сам выворотил обломок застрявшего рельса.

– Не робей, ребята, – говорил он спокойно. – Пока они там прицелятся, мы и разберем и соберем дорогу.

– Соберем! – подхватил раскрасневшийся молодой ра­бочий, выворачивая камни лопатой.

– Дело привычное, – согласился другой, крепко уда­ряя кувалдой по рельсу.

Тяжелая кувалда с силой падала на сталь, звеня и под­скакивая. Далеко по рельсам катился хрупкий стук.

Наконец путь разобрали. Рабочие налегли плечами на вагоны, и они тяжело поползли вниз.

Не доходя до середины разобранного полотна, вагоны валились набок и, перевернувшись, как деревянные ящики, летели под откос.

Сверху полыхнула шрапнель – словно горохом посы­пало. За ней вторая, третья. Командир и дорожный мастер протирали глаза, засыпанные песком. Красноармейцы и мастеровые молча толкали последние оставшиеся на путях вагоны.

Каждый раз, когда раздавался визг шрапнели, мастеро­вые тревожно посматривали вверх, а красноармейцы только наклоняли головы, – они привыкли.

Вдруг шрапнель шарахнула и рассыпалась у самого места работы.

Рабочие кубарем покатились вниз по откосу. Кровью обрызгало черную от угля землю, обломки рельсов, старую придорожную траву.

А там, у станции, под самым огнем все еще стояли два эшелона больных и раненых красноармейцев.

– Товарищи, за работу! – что есть силы крикнул командир. – Мастеровые, сюда!

Зажимая раны, мастеровые снова полезли на высокую насыпь.

– Ну, ребята, поднажми еще раз, – сказал дорожный мастер Леонтий Лаврентьевич.

Последний вагон с глухим треском полетел набок.

Мастеровые и красноармейцы начали сшивать костыля­ми железнодорожное полотно. Шили наскоро. Торопились.

Белые напоследок пустили еще несколько шрапнелей, но красноармейцы уже стояли у составов, готовых к от­правлению, и прощались с мастеровыми.

– Не горюй, товарищи, придем. А вы тут тоже не си­дите сложа руки, – говорил командир.

– За это не беспокойтесь, товарищ командир, – ответил дорожный мастер и тряхнул головой.

Воинский состав, тяжело набирая скорость, тронулся без свистка. За ним, постукивая колесами, пошел второй. Следом медленно двинулся броневик «Коммунист».

К бугру, откуда высунулись белогвардейские папахи, скакали, прикрывая отступление эшелонов, конные и бежа­ли пешие красноармейцы. На ходу они досылали в винтов­ку очередной патрон.

Начальник станции то и дело выбегал на платформу и растерянно махал сигнальными флажками.

Орудийный гул то стихал, то нарастал вновь. Снаряды падали у семафора, у водокачки, на станции.

По земле расползался густой бурый дым.

Когда поезд с больными и ранеными проходил мимо мастерских, командир крикнул:

– Прощайте, товарищи! Держитесь! Мы обязательно придем!

А на макушке бугра уже растянулась неровной лентой цепь белых.

Цепь быстро перекатывалась к вокзалу.

Казачья конница вихрем перескочила балку. Размахи­вая саблями, казаки понеслись вслед за броневиком. Но поезд – конному не товарищ.

Выстрелы слышались все реже и реже. На станции стало тихо.

Красноармейцы отступили.

Начальник станции, подправив короткие рыжие усы и надев накрахмаленную манишку, приготовился к встрече белогвардейцев.

Я со своим приятелем Васькой болтался на воинской платформе.

– Ни красных, ни белых, – сказал Васька.

Где-то сорвался выстрел. Я оглянулся.

– Васька, а Васька, домой пора, – видишь, опять стреляет кто-то.

– Нет, Гришка, чего там домой, пойдем-ка лучше в по­селок, – сказал Васька и побежал к вокзалу.

У подъезда вокзала стоял огромный мусорный ящик. Васька заглянул в него, приподнял крышку и, с трудом подтянувшись на руках, прыгнул в ящик.

– Амуниция! – крикнул он. – Смотри, Гришка, бандрандаж матерчатый, с пулеметными пластинками.

Васька подцепил свою находку пальцем и высоко под­нял над головой грязный, промасленный патронташ.

– Брось! – сказал я. – Кабы он новый был, а то, смот­ри, грязищи-то на нем… Да и пластины поломаны.

Васька швырнул патронташ на мостовую, поковырялся в ящике еще немного и вылез.

– Ну, пойдем, – сказал он, поправляя на затылке здо­ровенную отцовскую шапку.

– В поселок не пойду, давай на казенный чердак полезем, оттуда все видно.

– Ладно, давай на чердак, – согласился Васька.

Мы направились к большому кирпичному дому, кото­рый стоял рядом с вокзалом.

Это был самый большой дом в нашем поселке. В ниж­нем этаже жил начальник станции, а наверху – начальник телеграфа и начальник службы пути. С чердака этого дома хорошо была видна станица, железная дорога и степь до самой Крутой горы.

Когда мы переходили через площадь, Васька как-то съежился и сказал:

– А знаешь, страшно все-таки.

– Я и сам, когда кругом тихо, боюсь.

Мы огляделись. Не было слышно ни шороха. Будто вымерло все.

– Один, поди, не пошел бы? – спросил я у Васьки.

– Нет, ни за что.

Мы стали пробираться вдоль длинного деревянного за­бора. Вдруг я услышал лошадиный топот.

– Лезь через забор! – толкнул я Ваську.

Едва мы успели перелезть, как из переулка выскочил всадник и на всем скаку осадил лошадь у железной ре­шетки станционного садика. Казак легко спрыгнул с ло­шади, набросил поводья на изгородь и, щелкнув плеткой по голенищу, скрылся за дверьми третьего класса.

– Белый, – прошептал Васька, – в погонах. Гляди!

Мы оба так и прилипли к забору и стали смотреть в широкую щель.

На подъезд станции два казака вынесли на грязных брезентовых носилках окровавленного человека. Следом за ними вышел офицер. На носилках рядом с раненым ле­жала серая шинель, фуражка и плоская кожаная сумка. Раненого сбросили на камни мостовой. Он застонал и, пе­ребрасывая голову из стороны в сторону, слизывал языком белую смагу, покрывшую его распухший рот. На фуражке его я заметил звездочку.

– Красноармеец… товарищ… – еле слышно сказал я Ваське.

С ноги раненого казак стаскивал сапог. Сапог не сни­мался, и казак изо всей силы дергал ногу красноармейца. Наконец он стащил оба сапога, смахнул с них рукавом серую пыль и сунул в седловые сумы.

– Где ты откопал эту сволочь? – спросил офицер.

– Отстал! – гаркнул казак и, вытянувшись в струнку, взял под козырек. – Возле кипятилки валялся. Ваше бла­городие, разрешите разделать? – кивнул он головой в сто­рону красноармейца.

– Нет, этого делать нельзя, – ответил остроносый офи­цер, но, подумав немного, равнодушно добавил: – А впро­чем, разделывайте. Все равно некуда девать падаль такую.

Сказав это, офицер ушел.

Казак вытащил из кобуры наган.

– Убьет! – не своим голосом взвизгнул Васька.

– Убьет! – сказал я.

На всю улицу ударил выстрел. За ним второй. Раненый красноармеец несколько раз дернулся и перестал стонать.

На чердак мы не пошли, а побежали домой. В ушах все еще звенели выстрелы. Я вбежал в сени казенного железнодорожного дома, где мы жили, и рванул дверь. Она была заперта. Я оглянулся. Васька тоже топтался у своей двери и проволокой пытался открыть замок.

– Куда же они подевались? Может, с красными уш­ли? – чуть не плача, сказал он.

– Гришка! Васька! – услышал я чей-то шепот.

Я оглянулся и увидел в дверях погреба мою мать. При­держивая тяжелую дверь, она шепотом звала нас.

Мы с Васькой бросились к погребу. На крыше его гро­моздилась целая гора камней.

– Где тебя черти носили? – накинулась на меня мать, как только я переступил порог погреба. – В могилу ты нас загонишь!

Я молчал. Мать захлопнула за нами дверь, щелкнула засовом, и мы стали осторожно спускаться по каменным ступенькам. В погребе было темно, тянуло сыростью. В выбоине потрескавшейся стены тускло горела короткая железнодорожная свеча.

В нос мне ударило кислой капустой, гнилой картошкой, вонючим бураком. Все эти хозяйственные запасы были спрятаны в четырех кладовых, а перед кладовыми была широкая площадка. Тут сидели все жильцы нашего дома. Каждая семья пристроилась к своей кладовой.

Грузный, крепкий и высокий Васькин отец, облокотив­шись, лежал на рваной дерюжке. Около него сидела Васькина мать.

Они не сказали Ваське ни слова. Только отец подал ему кусок черного хлеба:

– Жри!

Васька присел рядом с отцом и стал жадно жевать хлеб.

Против Васькиного отца, Ильи Федоровича, сидел дру­гой жилец нашего дома, составитель поездов Андрей Иг­натьевич Чиканов.

Задыхающимся шепотом он говорил:

– Отступили наши.

– Да, – тихо сказал Илья Федорович, – отступили.

– Что ж теперь будет? – спросил Чиканов, вздохнув.

– Повешают.

– Не всех, – сказал вдруг кто-то из дальнего угла. Это был железнодорожный телеграфист. Он одиноко сидел на потертом персидском коврике у двери своей кладовой. Во­рот его форменной тужурки был расстегнут, техническая фуражка с желтым кантом надвинута на рыжие брови.

Телеграфист держал в руках какую-то толстую книгу в черном переплете. Правая рука его все время вздрагива­ла, а большой палец выстукивал на переплете какие-то сигналы.

– Не всех, говоришь? – сказал Илья Федорович. – Ну, конечно, не всех. Вот я, например, с тобой рядом и висеть не хочу.

Телеграфист пробормотал что-то непонятное.

В это время снаружи рванули дверь.

– Кто там? – крикнул Илья Федорович, вскакивая на ноги.

– Открывай живей!

Я узнал голос своего отца.

Он ввалился в погреб, как пьяный, и опустился прямо на землю.

– На вокзале был. Ну и дела там делаются – смотреть страшно! На глазах трех красноармейцев шашками зару­били. Как мясники, работают…

Васькина мать вскрикнула.

Телеграфист Сомов тупо посмотрел на моего отца и опять уставился в книгу. Чиканов беспокойно встал, потом опять сел.

Больше в этот вечер никто ничего не говорил.

Три дня мы не выходили из погреба.

Три дня дал Шкуро своим казакам на отдых: «Бей, кто под руку подвернется! Грабь, что попадется! Гуляй Ку­бань!»

Такой был у шкуринцев закон, когда они забирали ста­ницу или город. Три дня грабили они, пили и гуляли.

До погреба, в котором мы сидели, доносились пьяные песни, озорной крик, беспорядочная стрельба. Даже слыш­но было, как на станции плясали «наурскую», хлопали в ладоши и гикали.

Я подбирался к самой двери погреба, прикладывал ухо к большому железному засову и слушал хрипло тренькаю­щую гармонь и шарканье подошв о корявый тротуар.

А со стороны поселка разноголосо лилась казачья песня:

Ты, Кубань, ты наша родина,

Вековой наш богаты-ы-рь,

Многоводная, раздо-о-льная,

Разлилась ты вда-а-ль и вширь…

На третий день под вечер кто-то торопливо прошлепал за дверью.

– Стой! – раздался крик на всю улицу.

Грохнул выстрел. Мы с Васькой взбежали на верхние ступеньки погреба и прилипли к дверной щели.

– Эй вы, полосатики! Ступайте вниз! – закричал мой отец. – Это вам не красные, чтобы свободно разгуливать. Вы что – хотите шкуринской нагайки попробовать? Смот­рите у меня!

Я и Васька молча сошли вниз и опять уселись в темном углу.

«Долго ли еще эти шкуринцы будут тут орудовать? Носа на улицу не высунь. Сиди теперь в погребе и нюхай кислую капусту. Нюхай гнилую картошку. И что это красноармейцы не соберутся с силами и не вытурят черто­вых шкуринцев?» – думал я.

Было обидно и скучно.

Вот бы выскочить из погреба и, крадучись, пробрать­ся на станцию, в поселок! До чего охота брала!

Ваське, видно, тоже было очень скучно. Но он скоро нашел себе занятие. Посреди погреба на перевернутом ведре стояла коптилка. Васька подобрался к ней и принял­ся дуть на желтый огонек. Огонек заморгал и лег набок. Он бы совсем погас, если бы Васькин отец вовремя не влепил в лоб Ваське жирного щелчка. Васька захныкал и стал ковырять пальцем землю. Но вдруг огонек заплясал и снова лег набок.

Теперь этого никто не заметил.

Васькин отец, вытянувшись во весь рост у нижней сту­пеньки погреба, уныло зевал. Рядом на потрепанной дерю­ге сидела Васькина мать и щипала сухую тарань.

– Чего же это мы? – вздохнула она. – Долго будем маяться здесь, или как?

– У Шкуры спроси, когда его болячка заберет, – ска­зал Васькин отец и повернулся лицом к коптилке.

Как раз в это время Васька слегка дунул на огонек.

– Что б тебя черти! Когда ты перестанешь дуть? – за­кричал Илья Федорович и с досады плюнул.

– Я не дую, – тихо сказал Васька.

– А что ж, он сам, что ли, тухнет?

– Пусть дует, не ругайся, Илья Федорович. И нас с тобой скука заедает, а ребятам вовсе хоть помирай, – ска­зал мой отец, подсаживаясь ближе к коптилке.

Но Илья Федорович не унимался:

– Что ж, коли так, давайте сядем все у коптилки и бу­дем дуть.

– Да я не к тому, ты зря ругаешься. Мальчишка мо­жет разве усидеть три дня без баловства?..

– Ну, не может.

– Так чего же ты от него хочешь?

Васька лукаво глянул на меня и совсем легко, как буд­то невзначай, провел еще раз носом мимо коптилки.

– А как ты думаешь, Илья Федорович, – спросил мой отец, – возьмут шкуринцы Леонтия Лаврентьевича или не возьмут? Он же первый из мастеровых вызвался дорогу большевикам чинить. Небось начальник станции донес уже кому надо.

Илья Федорович молча мотнул головой в дальний угол. Там, на персидском коврике, скрючив ноги кренделем, си­дел телеграфист Сомов. За три дня ему никто не сказал ни одного слова. Все время он молчал и только изредка встав­лял в разговор соседей какое-нибудь непонятное слово, вроде «мутуалисты» или «сувенир».

Не снимая с головы форменной фуражки с желтыми кантами, он сидел и слушал.

– Смотри говори, да не проговаривайся, – сказал Илья Федорович моему отцу, – знай, что в погребе сыч сидит.

Далеко за полночь все жильцы погреба стали уклады­ваться спать. Первым, как всегда, начал готовиться ко сну телеграфист Сомов. Он вытащил из плетеной корзины розовую с голубыми цветочками подушку, сдул с нее пыль, взбил ее со всех сторон и прихлопнул несколько раз рукой. Потом аккуратно разостлал у дверей своей кладовой газе­ту и бережно опустил на нее большую, распухшую подуш­ку. Потом достал рябые валяные туфли. Повертел их, причмокнул и надел на ноги. Перед тем как лечь, он осмотрел все свои вещи, глянул хмуро на соседей, накрыл голову форменной фуражкой, а на плечи натянул ватное одеяло.

– Ну, гад улегся, – чуть слышно сказал Илья Федоро­вич. – И какой интерес ему здесь сидеть?

– Пусть сидит, пусть нюхает, коли охота есть, – сказал Андрей Игнатьевич Чиканов и повернулся лицом к стенке.

На маленьком зеленом табурете у самой двери нашей кладовой сидела, сгорбившись, моя мать и вязала. Клубок шерсти, как заводной, подпрыгивал и дергался на земле у ее ног. Потом клубок стал прыгать все реже и реже. Спи­цы выпали из рук матери, и она заснула, уткнувшись го­ловой в колени.

Мы с Васькой лежали рядом.

– Не спится что-то, – тихо сказал мне Васька. – А ты спишь?

– Не сплю, – ответил я.

– Вот бы красные подобрались да как ахнули бы из трехдюймовой, так аж чертям тошно стало бы, – сказал Васька.

– Ночью не полезут они.

– Если нужно, и ночью полезут. Мы вот лежим тут, а они, может быть, уже подкрадываются да как треснут!

– Тише ты, – оборвал я Ваську.

– А чего тише? Ты думаешь, не накладут им? Накла­дут! Еще как! Мое почтенье!

– Это кому накладут? – спросил тихо Илья Федоро­вич, поднимаясь со своего места и прикуривая от коп­тилки.

Васька захлопал глазами и раскрыл рот.

– Известно кому – белым, – сказал он.

– Правильно. Только вы, стервецы, не болтайте кру­гом, а то я вам… – Он погрозил пальцем и пошел на свое место.

Мы лежали с Васькой впокат, почти на голой земле. Васька положил голову на мою подушку и хриплым шепо­том сказал:

– Вот если б Андрей пришел, мы бы тогда убежали. С Андреем не страшно ходить.

Андрей – это сын станционного сторожа. Боевой па­рень! Помню, прошлым летом прибежим мы с Андрейкой на военный пункт и мнемся около красноармейских лошадей. Андрей просит у красноармейцев: «Дайте-ка мы сво­дим коней купать». Красноармейцы смеются: «Ладно, ве­дите, коли охота». Мы оба – на коней и рысью летим по каменной мостовой к Кубани. Выкупаем коней в теплой кубанской воде, попасем их у речки, а к вечеру галопом скачем наперегонки.

Другим ребятам не давали красноармейцы коней, а вот Андрей умел выпросить. Даже арабского, самого ди­кого, доверяли ему.

– Васька, а Васька! – окликнул я.

Васька протер руками слипавшиеся глаза и недовольно спросил:

– Чего тебе?

– А помнишь, как мы с Андреем арабского Черта ку­пали?

– Помню. Чуть не утопил он вас, – сказал Васька и опять закрыл глаза.

Со всех сторон слышался храп. Сомов храпел с под­свистом.

– Васька, послушай, как сыч свистит, – сказал я и ткнул Ваську в бок.

– Да ну его, спать хочу.

В выбоине над головой телеграфиста мигала железно­дорожная свеча. Капли ее, жирные и буграстые, доползали донизу и стыли.

Мне совсем не хотелось спать. Я думал чем-нибудь злым досадить телеграфисту Сомову. Досадить так, чтобы он на всю жизнь запомнил этот вонючий погреб.

«Что ж ему сделать? Нюхательного табаку в ноздрю насыпать? Начнет чихать, разбудит всех, поднимет скан­дал – попадет мне первому. Ведро воды на голову вылить? Заорет как бешеный, перепугается и других перепугает. Трус он. Ноги веревкой перевязать? Проснется и полетит… Это, пожалуй, дело», – решил я, но, обдумав хорошенько, понял, что этого для телеграфиста Сомова маловато. И тогда я решил испробовать все поочередно. Ведро, которое, кстати сказать, стояло на табурете у головы Сомова, было полно холодной воды, кем-то расчетливо принесенной.

Вначале я несколько раз обмотал веревкой кривые ноги Сомова, а оставшийся конец ее привязал за табурет, на котором стояло ведро.

В отцовской фуражке я нашел пол-осьмушки махорки и несколько зерен ее всыпал в широко раздувавшиеся ноздри Сомова. А сам тихо прилег на постель и слегка за­сопел, прислушиваясь. Сомов осторожно закашлялся Потом тоненько чихнул. Потом что-то сказал непонятное. Потом выругался, назвав кого-то хамом. Я лежал молча, боясь пошевельнуться.

Сомов еще чихнул, как кот, буркнул и опять чихнул. Я и сам не рад был своим проделкам, но дело было сделано. Сомов все чихал, хотя и не просыпался.

– Вот зверь, а не человек, – выругался Илья Федоро­вич в тот момент, когда Сомов не чихнул, а прямо-таки крикнул. Тут Сомов дернул ногами, и табурет полетел ку­да-то в сторону.

Ведро затарахтело, а вода рекой полилась Сомову на голову и на живот.

– Это что такое, господа, делается со мною? – завиз­жал Сомов, вскочил на ноги и упал тут же на табурет.

Жирная капля свечи вдобавок капнула ему на голову. Сомов крикнул так, словно его иголкой проткнули:

– Караул!

От крика проснулись все, за исключением Васьки. Илья Федорович первый проснулся. Он подошел к коптилке, взял в руку свечу и сказал:

– Чего тебя здесь мордует?

Сомов только глянул.

– Сам не спит и другому не дает, – ворчал Илья Фе­дорович: – Ишь комедии какие разыгрывает!

– Я вам покажу комедии… господа, я вам покажу, – прошипел Сомов, распутывая на ногах веревки.

Сомов хотел сказать еще что-то, но в этот момент опять чихнул. Илья Федорович махнул рукой, поставил свечу на место и ушел, так и не поняв, что в эту ночь произошло с Сомовым.

Сомов передвинул свою пышную постель с мокрого ме­ста на сухое.

Укладываясь, он нарочно громко сказал:

– Я давно знал, что вы все коммунисты и большевики!

Я повернулся к каменной стене лицом. От стенки несло сыростью, плесенью, противной кислотой. Скучно было не спать одному.

Я опять толкнул Ваську. Он не отозвался. Я толкнул еще раз, посильнее.

– Ну, чего тебе? – огрызнулся он и потянул к себе рядно.

– Поди, красные теперь уже далеко, в Курсавке, на­верно?

– Отстань, спать мешаешь.

– А где теперь дядя Саббутин, как ты думаешь?

– А я почем знаю?

– Может, его убили давно? – сказал я.

Васька чуть было не подпрыгнул. Сон с него разом слетел.

– Ну, что ты! Такого не убьешь. Он здоровый. Он вот как подберется к бугру да как начнет садить из шести­дюймовой, так чертям тошно станет…

Васька замахнулся кулаком, чуть было меня не сада­нул. Спать ему больше уже не хотелось.

Мы сидели, завернувшись в рядюшку, и шепотом раз­говаривали. Больше всего говорили о дяде Саббутине.

Саббутин был командир батареи.

Высокий такой, широкоплечий, белокурый. На гимна­стерке слева у него была прицеплена большая, с кулак, остроконечная звезда. Через плечо на ремне висела артил­лерийская сабля. С другого боку – наган в промасленной кобуре.

В казенном саду за станцией стояла его батарея – четыре пушки. Мы приходили к дяде Саббутину каждый день, и он подробно рассказывал нам, как устроена пушка, почему автоматически стреляет пулемет, как вставляется в бомбу капсюль.

Про многое рассказывал дядя Саббутин. Никто не го­ворил так понятно, как он. Никто нас так не любил. Лю­били и мы его.

– Васька, давал тебе дядя Саббутин за веревочку держаться?

– А ты думаешь – нет? – обиделся Васька. – Сперва он Андрею дал, а потом мне.

Веревочкой мы с Васькой называли ременный шнур от пушки. Близко к пушке дядя Саббутин нас не подпускал, но за «веревочку» держаться давал. И каждый раз, когда я брался обеими руками за ременный шнур, у меня руки чесались, – так и хотелось шаркнуть из пушки – на шрап­нель.

– Смотрите, ребята, учитесь, приглядывайтесь… Когда-нибудь пригодится, – серьезно говорил нам дядя Саб­бутин.

В погребе давным-давно все спали. Моргала свеча.

Всю ночь просидели мы с Васькой, вспоминая това­рищей.

А где-то на улице тянули унылую песню:

Рано утром позади погреба прогремели ружейные вы­стрелы.

Каждый день вместе с зарей на станции поднималась стрельба и будила жителей погреба.

Васькина мать раскладывала на ящике соленые огур­цы к завтраку и после каждого залпа строго говорила мне с Васькой:

– Не выходите, черти! Схватят – только и видели вас.

А нам до тошноты надоел погреб.

Хоть бы одним глазком посмотреть, что делается на улице, за поселком, в поле.

Наша семья тоже собиралась завтракать. На сером мешке мать разложила ложки и поставила миску с недо­варенным супом. Кто-то постучал в дверь. Все насторожи­лись. Чиканов вскочил с мешка и побежал наверх. Щелк­нула задвижка, скрипнула дверь.

В погреб боком просунулся белокурый парнишка.

– Андрей! Откуда? Где пропадал? – кинулись к нему мы с Васькой.

– Ребята, – шепотом сказал Андрейка, спускаясь по ступенькам, – айда на поле! Сколько убитых там! Ой-ой!..

– Ты что тут болтаешься? – сурово спросил Андрейку Илья Федорович.

– Я, дядь, не болтаюсь. Я ребят проведать пришел.

– Проведать – это хорошо, – сказал Илья Федоро­вич. – Да вот ходишь ты не вовремя – это плохо. Сам зна­ешь, время теперь какое – ни за что пропадешь. Смотри, ребят нам не сманивай!

– Да как же я их сманиваю? Я проведать…

– Проведать! Знаем – проведать. Кто теперь проведы­вает, когда люди в погребах сидят? Кто шляется в такую пору?

– Дядь Илья, да что я сделал, что ты кричишь на ме­ня? Если что, я уйду, – сказал Андрей и натянул на голову шапку.

– Чего вы, дядя Илья? Он никому не мешает, – крик­нул я Васькиному отцу.

– Ложку бери да ешь! Что рот-то разинул? – оборвала меня мать.

Я сел на ведро, схватил здоровенную ложку и стал нехотя хлебать суп. А сам не сводил глаз с Андрея.

Андрей тихо говорил Ваське:

– На нашем краю никто не сидит в погребе.

– А у нас все сидят, – сказал Васька. – Сами сидят и нас не пускают.

– Ешь, Гришка, ешь! – заворчала на меня мать. – Не вертись на ведре, как сатана на барабане.

– Да что ты привязалась? Наемся еще, успею, – сер­дито ответил я матери и бросил на мешок деревянную ложку. «Как это она не понимает – тут Андрей пришел, а она со своим супом лезет».

Васька о чем-то сговаривался с Андрейкой. Он то и дело подмигивал мне и косился на дверь. Сперва я не понимал Васькиных сигналов. Но потом догадался. Как только мать отвернулась, я незаметно, со ступеньки на сту­пеньку, добрался до верха лестницы и выскочил на улицу вместе с Андреем и Васькой.

Первый раз за четыре дня я вышел на улицу, От рез­кого свежего воздуха защекотало в носу.

После тесного, душного погреба даже наш казенный двор показался мне просторным.

– Ну, ребята, смотри теперь в оба! – сказал Андрей. – Пройдем по Железнодорожной, по Воинской, оттуда в по­ле, а там видно будет. Если спросят – молчите… Отвечаю я.

На воинской платформе валялись трупы лошадей, дере­вянные ящики, бочки, цинковые банки. По железнодорож­ным путям были разбросаны четырехугольные тюки сена и грязные больничные бинты.

Васька, оглянувшись, схватил с земли обойму с патро­нами и сунул в карман. Андрей выковырнул палкой из грязи капсюль от бомбы.

– Брось его, – сердито сказал я Андрею. – Ведь он хлопнуть может.

– Дурной, зачем бросать? Соберем побольше – приго­дятся.

Андрей соскреб ногтем грязь с капсюля, старательно протер его в пятерне и сунул к себе за пазуху.

– Пусть берет на свою голову! – сказал Васька и вдруг отскочил от Андрея в сторону. – Пусть берет! Вон Ванька тоже нашел, только не такой, а длинный, из крас­ной меди. Пришел домой и положил на плиту. А отец его в это время ведра чинил. А капсюль этот как долбанет, аж вода из кастрюли шарахнулась, чертям тошно стало. Отцу ни за что пальцы поцарапало.

– Ну, и понимаете все вы, как я погляжу. Что я, не знаю, как с капсюлем обращаться?

– Стреляет он, вот что, – пробурчал Васька.

По Воинской улице мы вышли в степь. Под ногами хрустел хворост, трещал мусор.

В небольшой грязной яме мы увидели труп. Раздетый распухший человек лежал на земле лицом кверху. По ще­кам его и по лбу ползали мухи. Правая рука была отбро­шена наотмашь в сторону, а левая скрючена на груди, и казалось, что пожелтевший мертвец держался за грудь, как будто прижимал что-то к своему сердцу. В темные во­лосы его набилась серо-зеленая пыль. Череп был раздроб­лен.

У Васьки затряслись губы. Да и мне страшно стало. Ноги стянуло судорогой, как в холодной воде.

– Дух от него какой тяжелый, – тихо сказал Андрей прерывающимся голосом. – Видно, шрапнелью его хватило.

– Видно, шрапнелью, – повторил я.

– А кто его раздел? – спросил Васька.

– Известно кто – шкуринцы, – сказал Андрей. – Крас­ноармеец это. Товарищ.

Мы молча постояли несколько минут. Потом Андрей осторожно пошел дальше, мы за ним. Шли и оглядывались.

– А интересно, как это оно получается? – говорил Андрей. – Один идет за красных, другой за белых. За красных ясно почему идут, а вот за белых… Гришка, как думаешь, почему казаки за белых пошли, а?

– Да не схотели за красных.

– Тоже придумал – не схотели, – сказал Андрей. – Какой им интерес за красных идти? У них земли-то сколь­ко! Вот они за буржуев и тянут. У Хаустовых во дворе и молотилки, и косилки, и пчел по шестьдесят колодок – что ты думаешь, пойдут они за большевиков?

– А почему же Степан Замураев за белых пошел? – сказал Васька. – Он ведь деповский рабочий. У него ни земли, ни пчел.

– Так он… Так он по своей воле, – неуверенно ответил Андрей и, посмотрев на меня, сказал: – Кто его знает, почему он к белым пошел… Может, он у белых выпытать чего хочет?

Мы сбежали на дно воронки, развороченной снарядом, и уселись на рыхлую землю.

– Я слыхал, что у красных организации такие есть, – сказал Андрей, ковырнув сапогом ком земли. – Они что хочешь сделают… Никого не боятся.

– А ты откуда это знаешь? – спросил Васька.

– Знаю. Дядя Саббутин говорил. Он говорил, что у большевиков существует такая коммунистическая пар­тия. Она-то и есть самая боевая.

– Не видал я ее чего-то, – сказал Васька. – Больше­виков видал и красноармейцев боевых видал, а коммуни­стическую партию – не приходилось.

– Ты что же, Васька, Саббутина не видал? Ведь дядя Саббутин и есть коммунист.

– Да что ты? – удивился Васька.

– Ну да… А как вы думаете, ребята, может, и нам организовать такую коммунистическую партию или отряд, что ли? Чтоб он боевой был.

– Отряд? – сказал Васька. – Это дело. Станцию забе­рем, пакгауз…

– Погоди забирать, – перебил Андрей. – Еще и оружия нету. Вот разыщем винтовок, патронов, разнесем по до­мам…

– Не хочу! – громко крикнул Васька и вскочил на ноги.

– Чего не хочешь? – спросил Андрей.

– Винтовку не хочу. Принесешь домой, а куда ее сунешь? Отец как найдет, так всыплет тебе пороху. Три дня помнить будешь.

– Ну, пошла слеза, закапала, – буркнул Андрей. – Еще не били, а он уже за штаны держится. Подумаешь, всыплют раз. Впервой тебе, что ли? Раз побьют, в другой раз не станут. Зато дядя Саббутин вернется, так что ты думаешь, он тебе спасибо не скажет?

– Все равно не согласен, – сказал Васька и стал ка­рабкаться наверх. Он вылез из воронки и тихонько пошел по полю, сбивая ногой земляные кочки и высохший бурьян.

Я и Андрей тоже выбрались из ямы.

Мы шли молча и разглядывали все, что валялось в степи. Набрели на оставленную в канаве повозку, у кото­рой было сломано заднее колесо, и стали его разбирать.

Андрей снял люшню колеса, вынул шкворень и выкатил на бугор потрепанный передок.

– Вот коня бы… – сказал Васька и чихнул.

– А это что?.. Разве это не конь? – Андрей ухватил за хвост вороную лошадь, которая лежала на боку рядом с повозкой.

– Дохлый! Кому он нужен? – протянул Васька. – И ноги одной у него нет.

Я нашел огромное колесо от казачьей брички и катил его по дну канавы. Вдруг колесо на что-то наскочило. Я нагнулся – на земле валялся бинокль, весь облепленный грязью.

– Ребята, сюда! – крикнул я. Андрей и Васька броси­ли дохлую кобылу и подбежали ко мне.

Андрей, как коршун, набросился на бинокль.

– Ты где взял? Это полевой, военный! Вот это здоро­во! Без бинокля отряду никак не обойтись.

Мы стали крутить рубчатое черное колесико, раздвигать и сдвигать трубки. Смотрели на горы, на повозку, на дох­лую кобылу. Смотрели с обоих концов. В маленькое стекло посмотришь – кобыла больше слона, в большое – меньше мухи.

Пока мы с Андрейкой рассматривали в бинокль кобылу, Васька ковырялся в земле. Вдруг он закричал;

– А я тоже что-то нашел, получше вашего!

И он поднял над головой два револьвера – в правой ру­ке наган, в левой браунинг.

– Во!

Андрейка кинулся к Ваське:

– Давай меняться! Нам с Гришкой револьверы, а тебе бинокль. Наблюдателем в отряде будешь.

Васька отступил назад и спрятал револьверы за спину:

– Ишь ты! За две штуки одну.

– Как же одну? – сказал Андрей. – Ведь в бинокле-то две трубки? Чего ж тебе надо?

Васька подумал и отдал револьверы. Андрей взял себе большой, тяжелый наган, а мне сунул в карман маленький плоский браунинг.

Скоро мы дошли до бугра в степи. Дальше идти мы не решились.

За бугром лежали вповалку на животе, на спине, с рас­кинутыми руками люди в шинелях, в гимнастерках, в мор­ских бушлатах. Ветер нес оттуда густой, тяжелый смрад.

– Пошли домой, ребята, – торопливо сказал Андрей.

Мы побежали к поселку.

Одиноко и сиротливо стоит железнодорожная станция. От сильного ветра качаются на железных тросах керосино­вые фонари. И, шатаясь так же, как фонари, бродят по платформе пьяные шкуринцы.

Седьмой день по-новому живут станция, притаившийся поселок и буйная станица.

В верхнем этаже станционного дома, там, где несколько дней назад был комитет железнодорожников, теперь в ле­вом углу стоят черные знамена, а у знамен вытянулся ча­совой. Рядом со знаменами висит на стене широкая карта с трехцветными флажками. Самый верхний флажок вотк­нут посредине карты, чуть ли не под самой Москвой, а ниж­ний флажок склоняется над Воронежем.

Жители поселка не заходят в эту комнату – нечего в ней делать. Разве что кому придет охота посмотреть на хвастливые трехцветные флажки, которые ретивый офицер из штаба натыкал куда попало по всей карте. К этому вре­мени белые откатились уже от Харькова, а трехцветные флажки красовались выше Тулы.

Офицеры тоже не заходили в эту комнату. Непонятно было, зачем стоит одинокий часовой у черных, завернутых в клеенку знамен и зачем повешена карта вымышленных побед белой армии.

Рядом, в соседней комнате, были наспех наляпаны на стенах плакаты, воззвания и разноцветные листки. На листках жирными буквами напечатано:

Тут же, на широком раздвижном столе, лежали журна­лы, газеты, почтовые марки. На одних марках был изобра­жен Царь-колокол, на других – раненый офицер с сестрой милосердия. На низеньком столе стоял длинный открытый ящик, набитый цветными открытками. Их продавала жен­щина в белом переднике, в белой косынке, с красным кре­стом на рукаве.

Казалось, будто она сама только что сошла с почтовой марки.

В этой комнате было также пусто и скучно. Только иногда с пьяных глаз забирались сюда казаки и, перемешав на столе все открытки и марки, уходили назад.

Еще так недавно, когда по железнодорожным путям весело бегал маневровый паровоз, стучали вагоны и зве­нели буфера, здесь был агитпункт.

Тут собирались по вечерам мастеровые, красноармей­цы, поселковые парни, девки и ребята.

Народу в агитпункт набивалось полным-полно. Устраи­вались кто как мог – садились на пол, забирались на по­доконники, стояли у стен, у дверей.

Помню, как за неделю до отступления красных в агит­пункт пришел комиссар. Он был высокий и худой, в потре­панной выцветшей шинели. Взобравшись на помост, он снял фуражку, провел по редким волосам рукой и громко сказал:

– Товарищи деповские, нам тяжело потому, что не весь народ понял, за кого ему бороться и с кем воевать. Антан­та помогает Деникину оружием, деньгами, обмундировкой, продовольствием. А кто нам помогает? Пусть каждый спро­сит себя. Ну кто? Сами себе… А тут, как назло, нет меди­каментов, нет обмундировки. Мы ходим разутые, обтре­панные, грязные. Нас заедает вошь, ползучий тиф. Но пусть белая сволочь знает, что мы всю жизнь отдадим за Советскую власть.

Комиссар прошелся по скрипучим подмосткам и сказал:

– Мы еще не такое переживали.

– А как же! Переживали, товарищ комиссар! – крик­нул кто-то из толпы.

– Еще бы не переживали! – подмигнул здоровенный матрос. – Ну да ладно, мы им, хамлюгам, покажем борт парохода. Возьмем еще за шкирку! – И матрос развернул полы своей промасленной тужурки, под которыми сверкну­ли с двух сторон металлические бомбы.

В агитпункте загудели. А комиссар звонко засмеялся. Его лицо показалось мне молодым и светлым, а сам он сме­лым и боевым.

Возле матроса собрался тесный круг деповских.

– Отдай власть белопогонникам, а сам без штанов ходи, – говорил матрос, потирая правой рукой бомбу.

Сосед его в рыжем картузе отскочил в сторону:

– Брось, не шути, народу, смотри, сколько.

– Не трусь, братишка, не заряжена. Я говорю, нипо­чем не отдадим власть.

– Ясно, не отдадим, – подхватил кудлатый деповский рабочий. – Пусть с меня родная кровь брызнет, не отдадим.

– Пресвятая мати божия, за что кровь льется? – про­тянул испуганный женский голос.

Кругом засмеялись.

– Товарищи! – крикнул белобрысый парень, взбираясь на подмостки. – Сейчас местный оркестр железнодорожни­ков исполнит программу.

На помост взошли четыре музыканта – с балалайкой, гитарой, мандолой и мандолиной. Музыканты важно усе­лись, и забренчал вальс «Над волнами». Потом хрипло прокричал граммофон. Потом приезжий артист читал стихи Демьяна Бедного. Он поднимался на носки и, закрывая глаза, сыпал не запинаясь:

– Вот черт так черт! Ну и разделал, стервец, – гудел моряк и бил в ладоши. – Бис!..

Артист раскланялся, ушел за сцену и вернулся оттуда с растянутым баяном в руках. На ходу он запел, переби­рая басы:

После него опять вышли четыре музыканта и заиграли «барыню орловскую».

Парень в голубой рубахе изо всей силы тряхнул по струнам балалайки. Ударил и прихлопнул рукой. Балалай­ка зажужжала, как пчела под пятерней, а потом, словно вырвалась на свободу, задилинькала, затрезвонила.

Гитарист отчаянно хватил пальцами витые струны. Ги­тара гудела, и струны ее громко хлопали по деревянной коробке.

Самый молодой и веселый из музыкантов цеплял корич­невой косточкой струны мандолины, то поднимая кучеря­вую голову, то медленно опуская ее. Руки его мелькали как заводные, на лбу подрагивал растрепанный черный чуб. А рядом коренастый усач, не торопясь, поддавал вто­ру. Мандола его, словно чем-то тяжелым, приглаживала болтливые звуки мандолины.

Мастеровые и красноармейцы, сперва тихо, а потом все громче и громче пристукивали носками и каблуками о ка­фельный пол.

Вдруг на середину комнаты вылетели два красноар­мейца.

Они постояли с минуту на месте, а потом один из них хлопнул ладонью по голенищу и пустился вприсядку, вы­кидывая ноги выше носа. А другой заходил кругом него, защелкал пальцами, зачичикал носками сапог, завертелся, размахивая широкими полами шинели.

– Давай, давай, не задерживай!.. – кричал моряк с бомбами. – Крой по сухопутью!

Парень в голубой рубахе рубил пятерней по балалайке, усач выковыривал звуки на мандоле, гремела и хлопала гитара. Глухо стучали по полу тяжелые сапоги.

– Ну-ка еще! Не спускай пару!

Через комнату пробиралась маленькая сухонькая ста­рушка. Она оглядывалась по сторонам и улыбаясь шамкала:

– Что вы, черти, каждый вечер хороводы хороводите? Через вас и спать не будешь.

– Не лайся, мамаша, – сказал старушке матрос. – Ты бы вот стукнула каблуками и прошлась бы козырем.

– А ты думаешь, не пройдусь? Отойди-ка! – Старушка сбила косынку на затылок, уперлась рукою в бок и затру­сила под «орловскую».

– Крой, бабка, знай наших! – кричал моряк.

Старушка вдруг остановилась, натянула на брови ко­сынку и сказала сердито:

– Наберешься тут с вами грехов.

Потом плясали все. Забыли про голод, про тиф, про Антанту. Плясали красноармейцы, плясали деповские, прыгали и кружились ребята. А больше всех старался мат­рос с бомбами. Он высоко подскакивал, кружился на месте и подхватывал на лету всякого, кто попадался под руку.

– Товарищи красноармейцы, выходи! – вдруг раздался в дверях тревожный голос комиссара.

Из открытой двери тянуло холодом и ночной сыростью. Музыка оборвалась. Где-то далеко за станцией, у Конорезова бугра, грянул выстрел.

Женщины и ребята кинулись к выходу. За ними – де­повские.

Матрос подскочил к дверям и вытянулся во весь рост.

– Не торопись, товарищи! Без паники. Сперва красно­армейцев пропусти.

Толпа шарахнулась в сторону, а красноармейцы, на хо­ду натягивая шинели, один за другим молча вышли на подъезд.

Через три минуты в агитпункте никого не осталось. Только музыканты свертывали ноты и завязывали в платки инструменты.

С этого вечера ровно трое суток без хлеба, без воды выдерживали красноармейцы и деповские атаки белых, ураганный огонь орудий и пулеметов. А все-таки отстояли поселок, не отдали его белым в тот раз.

А потом ушла Красная Армия. И за ней человек сорок наших поселковых.

Замерли станки в мастерских, торчат в депо холодные паровозы. Пусто. Только беспокойный маленький человек в красной фуражке болтается по вокзалу, ищет на работу мастеровых.

Как-то раз пришли мы с Андреем к вокзалу. Дернули дверь за медную ручку – не открывается. Андрей надавил плечом – не поддается.

– Черт с ним, через забор перелезем, – сердито ска­зал Андрей и ухватился правой рукой за высокие зубчатые доски.

– Подсаживай, чего смотришь! – крикнул он мне, под­тягиваясь на руках. Я подставил Андрею левое плечо. Он уперся в него рваным сапогом и быстро-быстро вска­рабкался на зубчатую верхушку станционного забора.

– Давай руку, – сказал он мне.

Я подал ему руку, и он легко подтянул меня кверху.

– Закрылись! Думали, мы другой дороги не найдем, – буркнул Андрей и спрыгнул с забора.

Я сполз по доскам за ним.

Впереди – грязное вокзальное здание с широкими по­трескавшимися стеклами. Слева, за железнодорожными пу­тями, на которых нет ни одного вагона, – заброшенный де­ревянный пакгауз. Справа – дежурка поездных смазчиков и закопченная кипятилка.

Мы подошли к дежурке. Андрей осторожно толкнул дверь.

На столе, на полу, на окнах крохотной конторки валя­лись груды бумаг, железнодорожные ведомости на мазут, на паклю, на инструменты.

– Никто на работу не идет, – сказал Андрей.

– А ты пошел бы? – спросил я.

– Держи карман шире.

В это время из-под навеса станции, обнявшись, вылезли два казака в папахах. Оба были пьяные. Один, здоровен­ный и толстый, прижимая локтем свою винтовку, болтав­шуюся на ремне, что-то бормотал отвислыми губами. Дру­гой, приземистый, с желтыми погонами, волочил за собой по земле казачью шашку и тонко тянул:

Мы спрятались за кипятилкой.

Приземистый казак несколько раз начинал все ту же песню: «Ехали казаки со службы домой», «Ехали казаки со службы домой», но дальше у него ничего не выходило. Наконец он махнул рукой и пискляво сказал:

– А ну ее, давай затянем другую.

Но толстый его не слушал. Толстый совсем осоловел. Заломив папаху на затылок, он остановился и стал задум­чиво и сосредоточенно плевать в одно место. Маленький тоже стоял не двигаясь и смотрел в то место, куда плевал толстый.

– Песня – она как-то душу нашему брату потешает, – наконец выговорил маленький.

– Песня – она и есть песня, – согласился толстый.

Тут из-за угла высунулась лохматая мальчишеская го­лова и опять скрылась.

– Гришка, – сказал мне Андрей, – смотри, кажись это Сенька там возле телеграфа?

– Ну да, Сенька!

Сенька выскочил из-за угла и что было силы побежал к нам.

– Стой! – гаркнул толстый казак, снимая с плеч вин­товку.

Маленький выхватил из ножен шашку и бросился на­встречу Сеньке.

– Стой! – крикнул еще раз толстый и щелкнул за­твором.

Сенька остановился.

– Куда бежал? – взвизгнул маленький, хватая Сеньку за ворот тужурки.

– Домой.

– Откуда?

– Со станицы.

– А что ты там, в станице, делал?

– К знакомому ходил, казаку… я…

– Врешь! Зачем ходил? Говори, да не плутуй!

– К станичнику ходил, он у атамана Шкуры служит. Родственник наш, – говорил Сенька, моргая глазами.

– А почему же ты идешь с энтой стороны? Станица в энтой стороне, а ты идешь с энтой. Зачем брешешь? – Ка­зак вытащил из-за голенища плетку. – Видал?

– Дядь, не бей! Ей-право, в станице был! Ей-право…

– Врешь, не был ты в станице. Где проживаешь?

– В поселке, – робко ответил Сенька, переступая с но­ги на ногу и тоскливо осматриваясь по сторонам.

В это время Андрей махнул ему из-за угла рукой. Сенька рванулся было бежать, но казак крепко вцепился в ворот его рубахи.

Сенька стоял перед ним, не решаясь взглянуть в нашу сторону.

– Веди к себе, кутенок чертов! Там мы расследуем, какие твои родственники у Шкуры служат.

Казаки дали Сеньке пинка и погнали его к поселку.

– Вот гады! Куда они его повели? – сказал Андрей и рванул меня за руку. – Бежим следом!

На Железнодорожной улице мы догнали казаков и Сеньку.

Маленький казак все еще не выпускал из рук Сенькиного ворота. Сенька, низко нагнув голову, медленно пе­редвигал ноги.

– Что они с ним сделают? – шепотом спросил Андрей.

– Не знаю, Андрюша. А только я бы на его месте шмыгнул куда-нибудь в переулок.

– Да, шмыгнешь! – сказал Андрей. – Они тебя сразу пристрелят.

Сенька вел казаков в поселок. Они прошли мимо Кон­дратьевских номеров, через базарную площадь, по Бассейной улице, завернули в Грязный переулок и опять вышли к Кондратьевским номерам. Тут только казаки сообразили, что Сенька петляет.

– Ты что ж крутишь, чертова голова? Куда завел? – заорал толстый казак и топнул ногой.

– Ты, хлопче, не виляй, а веди правильно, – пропищал маленький.

– Я не виляю! – крикнул Сенька.

И вдруг он крутнулся и мигом перескочил через низень­кий забор.

Спотыкаясь, казаки бросились в разные стороны. Раз­дался выстрел. Потом второй, третий, четвертый. Со всех концов на выстрелы сбегались казаки, на бегу заряжая винтовки.

Мы с Андрейкой свернули в переулок и спрятались в чужом сарае. Когда мы опять выглянули на улицу, кругом было тихо. Ни казаков, ни Сеньки.

На другой день рано утром к нам во двор прибежал Андрей и вызвал меня из погреба.

– К Семену пойдем, – сказал он. – Надо узнать, жив ли.

Мы побежали к баракам, в которых жили станционные рабочие, и тихо постучали в одну из дверей, обитую войло­ком. Никто не отозвался. Я заглянул в замочную скважи­ну, но ничего нельзя было разобрать. Мы долго прислуши­вались и заглядывали в крошечное окошко рядом с дверью, занавешенное черным платком.

Нам не верилось, что в квартире никого нет. Должно быть, боятся, прячутся. Мы постучали снова. Наконец ото­звался робкий женский голос:

– Кто там?

– Да это мы… свои – Гришка, Андрейка.

– А что вам?

– По делу, – сказал Андрей.

Звякнул ключ, дверь открылась. Мы вошли в малень­кую комнатку, похожую на собачий ящик. Нас встретила женщина с заплаканным лицом. В углу на сундуке под старым лоскутным одеялом спали две маленькие девочки.

– Андрюшенька, – сказала женщина шепотом, – а ведь Семен-то мой… – Губы ее тряслись. – Семен-то мой… про­пал.

– Как пропал? – чуть не крикнул Андрей и глянул на меня.

Сенькина мать ничего не ответила. Она тяжело опусти­лась на край сундука, обхватила голову руками и за­плакала.

– Вот и осталась одна. И отец неизвестно где, и Сень­ка пропал…

– Не плачь, – сказал Андрей, – говори, чего случилось?

Сенькина мать вытерла рукавом слезы и стала расска­зывать:

– Не послушал он меня давеча, пошел болтаться. «Я, – говорит, – отца иду искать». Целый день я его про­ждала, а к вечеру – слышу, кто-то тарахтит в дверь. От­крываю, смотрю – казаки, а с ними Сенька, избитый весь, ободранный, шапка в грязи…

– Что же – они его с собой взяли? – спросил Андрей.

– Нет, не взяли. Стали допрашивать. Они его и плет­ками хлестали, и сапогами по ребрам били. Ну, и мне, конечно, заодно досталось. И не помню, как они ушли. Всю ночь потом Семен вот на этом сундуке просидел. Я ему говорю: «Ложись, Сеня». А он молчит. Под утро вышел куда-то. Я думала, за водой во двор пошел. А он так и не вернулся.

Сенькина мать опять заплакала.

– Он еще придет… – сказал Андрей.

– Да, придет! Может, его и в живых уже нет…

Десять дней сидели мы в погребе.

Как-то раз пришел со станции Илья Федорович, выру­гался, плюнул в угол, подобрал с пола рваную рядюшку, посмотрел на свою жену и сказал:

– Пошли, жинка. Хоть тут найдут – убьют, хоть дома найдут – убьют. А дома и умирать веселее.

Они ушли, а за ними разбрелись по своим квартирам и остальные жильцы погреба. Перебрались на свою квар­тиру и мы.

Мать сразу принялась за уборку нашего тесного, посе­ревшего от пыли жилища. Она вымыла и расставила по полкам посуду, протерла мокрой тряпкой стол, похожий на старый сундук, вытащила из корзины запрятанные дыря­вые занавески из тюля и развесила на окнах.

Потом она села посреди комнаты на табуретку, вздох­нула и сказала отцу:

– Теперь только бы товарищи пришли – вот и празд­ник был бы. А то разъезжают по улицам эти шкуринцы – тошно смотреть.

Отец глянул на нее исподлобья и буркнул:

– Будешь сидеть сложа руки, так не скоро придут.

Кто-то стукнул три раза в дверь.

– А ну-ка, сходи, Гришка. Кто бы это такой был? – сказал отец.

Я открыл дверь.

На крыльце стоял Андрей.

– Гришка, – еле выговорил он. – Красная Армия от­ступает. Белые уже Ставрополь заняли, Дворцовый, Киан. К Курсавке подбираются.

– А ты откуда знаешь? – спросил я.

– Путевые сторожа говорили.

Андрей наклонился к самому моему уху и взволнованно зашептал:

– Гришка, давай-ка через фронт к красным уйдем. Поступим добровольцами, разведчиками будем, нам коней дадут.

– Пойдем, – сказал я, но через минуту раздумал. – Нет, Андрюша, я не пойду.

– Почему?

– Отца жалко, мать жалко. Куда я от них пойду?..

– Брось жалеть, – твердо сказал Андрей. – Сегодня ночью выйдем из дому, а завтра в Курсавке будем, у на­ших. Ты возьмешь браунинг, я – наган. Дядю Саббутина разыщем.

– А если нас белые поймают?

– Не поймают. Мы пойдем по Крутой, потом по Зе­леной балке, потом пройдем через большой тоннель и пря­мо выйдем к Курсавке. Дядя Саббутин примет нас в ба­тарею, а нет – в кавалерию запишемся… Пойдем…

– Нет, не пойду, – наотрез отказался я.

Андрей поправил свою белую лохматую папаху, посмот­рел на меня с минуту в упор и молча ушел. Я остался один на ступеньках.

«А вдруг уйдет Андрей? – думал я. – Он ведь такой! Вы­берется впотьмах да за поселок, да по балкам. А там за семафор выскочит – вот тебе в Курсавка. Знакомых крас­ноармейцев отыщет, дядю Саббутина. А я так и буду по улицам болтаться, до станции и назад. Вот и все. Дурак я, что с Андреем не пошел».

Хотел было я за ним вдогонку побежать, да стыдно стало.

Весь день прошатался я один – даже к Ваське не за­ходил.

В сумерках во двор вышли мой отец, Илья Федорович и Чиканов. Уселись на ступеньках сарая, закурили. Я и Васька примостились рядом на собачьем ящике.

– Ну и время настало, – говорил Илья Федорович. Го­лос у него был тяжелый, крутой. – При большевиках куда лучше было. А теперь хоть в прорубь лезь. Раньше, быва­ло, по поселку идешь и не боишься никого, вольно. А те­перь иди и оглядывайся, как бы тебя нагайкой по голове не полоснули. Только и осталось, что сидеть дома да с детворой воевать. И буду сидеть дома! Я им работать не пойду. С голоду сдохну, а не пойду!

– Пойдешь, Илья Федорович, – сказал мой отец, – ви­ляй не виляй, а на работу погонят, как баранов погонят. С нами у них разговор короткий: шашки вон – и как не бывало на плечах головы.

– Да уж лучше гроб, чем такая жизнь, – сказал Илья Федорович. – Не умели мы как следует ценить товарищей. А ведь при них рабочему брату просторно было. Как ты думаешь, Андрей Игнатьевич? – спросил он Чиканова.

– Что думать? Думать не приходится. Ясно – было хорошо, стало плохо.

– То-то, что стало плохо. Одно мне при большевиках не нравилось: денег мною было, а все разные… Куда это годится? Неграмотному с большими деньгами умереть мож­но. Что ж он, неграмотный, учился разве считать миллио­ны? Конечно, не учился. А деньги – что ни бумажка, то миллион. Сами против буржуев боролись, а миллионеров разводили.

– Это не беда, – сказал мой отец. – Деньги тут роли не играют.

– Как не играют? А на что я жрать должен? Семья-то у меня все-таки имеется. Да и самому нет-нет, а иной раз захочется поесть.

– Это верно, Илья Федорович, только с деньгами можно все-таки уладить, а вот ежели шкуринцы вздернут тебя на перекладину за то, что ты красным помогал, тут уж не уладишь. Начальник станции, поди, уж доложил все кому следует. Наверное, и про Леонтия Лаврентьевича до­нес, что он товарищам дорогу чинил. А если не он донес, так Сомов наверняка постарался, окаянный сыч.

– Черт нас дернул остаться здесь, – угрюмо прогово­рил Илья Федорович. – Ведь почти все наши ушли. Смот­ри – Иван Захарович Капурин ушел. Дьяченко ушел, Олей­ников, а мы как ошалели – остались врагу служить.

Илья Федорович повернулся к Андрею Чиканову и не­ожиданно спросил:

– Ну ты, чертова голова, Андрей Игнатьевич, знаешь, почему остался?

Чиканов заерзал на ступеньках и сказал, обиженно за­сопев.

– Допрашиваешь! Что я – маленький, что ли?

– Ну, а все-таки – скажи.

– Не успел уйти, вот и все, – пискляво выкрикнул Чи­канов.

– Не ври. Скажи: семью жалко было бросить?

– Ну да, и семью жалко, – сказал Чиканов. – Да и кто его знает, что из этих революций выйдет? Даром головой рисковать не приходится.

– Эх ты, пискун! – сказал Илья Федорович. – Что твоя голова стоит? В революции какие люди головой рискуют! Вот комиссара возьми. Большою ума человек, междуна­родные дела понимает. А ты что – свистнул на паровоз, махнул флажком – вот и вся твоя работа. А тоже шкурой дорожишь!

Мы с Васькой не удержались и громко фыркнули. Чиканов сердито посмотрел на нас, а Васькин отец сказал:

– Вы чего уши развесили, шпингалеты? Сходили бы куда-нибудь, а то сидят да зубы скалят.

– Пусть сидят, – заступился мой отец. – Все лучше, чем по улицам гонять в такое собачье время.

Илья Федорович махнул рукой:

– Ну, сидите да помалкивайте.

Мой отец достал крошеный зеленоватый табак, угостил им Илью Федоровича, а потом и пискуна.

И задымили они вовсю.

Чиканов тянул дым из папиросы долго-долго, закрывая ее пятерней, будто боялся, что у него выхватят папиросу. Выпускал он дым длинной тоненькой змейкой или же, от­крывая широко рот, пускал сизые кольца. А сам не сводил глаз с Васькиного отца. Видно, все соображал, как получ­ше ответить Илье Федоровичу на его обидные слова.

Наконец он бросил папиросу, откашлялся и заговорил:

– Тебе, Илья Федорович, ничего не стоит человека обидеть. Я сам революционер, да один в поле не воин. Вет­ру не нахватаешься, а казаков не сдвинешь с места. Они за белую власть трусятся. А мы почему-то в пекло лезть обязаны. Лучше посидим, посмотрим. А то достукаешься до виселицы.

– Ну, ты, революционер, сиди и смотри, – сказал Илья Федорович, – а мы за ружья возьмемся. Как поднимутся все – тихорецкие мастерские да ставропольские, да в Ар­мавире на заводе, да как поднажмут красные с другой стороны – тут и пойдет катавасия.

– Да мы им так накладем! – закричал вдруг Васька и замахал руками. – Из винтовок, из пулеметов!.. Да как жахнем бомбой!

– Ты что расходился? – цыкнул на него отец. – Тоже вояка нашелся!

Васька сразу присмирел и смутился.

– Эх ты, – толкнул я его в бок кулаком. – На самом интересном месте разговор перебил.

И правда, разговор больше не клеился. Только Чиканов бормотал себе под нос:

– Нет, лучше не рыпаться. Не понимаем мы ни черта, что оно, к чему оно и куда оно клонится. Фронт красных далеко, а кадетов тьма-тьмущая, – что ты им сделаешь? Из-за угла зубы побьешь, да?

– Зубы побить – и то здорово! – сказал Илья Федо­рович, встал со ступеньки и медленно зашагал к дому.

За ним разошлись и остальные.

Мы с Васькой играли во дворе в чижика. Только я при­готовился подкинуть чижика, как Васька крикнул:

– Офииеры!

Я оглянулся. К нам во двор входили двое – начальник станции и офицер в зеленой английской шинели и в белых перчатках. Васька мигом бросился к дому.

– Офицеры идут! – крикнул Васька своему отцу, стояв­шему на крыльце.

– Пускай идут, – тихо ответил Илья Федорович и скрылся за дверью.

А я остался во дворе.

Офицер подошел ко мне и вежливо сказал:

– Молодой человек, будьте добры вызвать сюда Илью Федоровича Кастинова.

– У нас таких нет, – ответил я, опуская голову.

– Ты чего врешь! – закричал начальник станции. – Я здесь на железной дороге каждую собаку знаю. Вот она, его дверь.

– Постучи, мальчик, – сказал мне офицер, звякая шпо­рами.

– Не знаю я никакого Ильи Федоровича, сами стучи­те, – сказал я.

Начальник станции грозно посмотрел на меня и пошел к двери. Но в эту минуту на порог вышел сам Илья Федо­рович.

– Меня, что ли? – спросил он спокойно.

– Тебя, – сказал начальник станции. Офицер смерил Васькиного отца с головы до ног и ска­зал:

– Ознакомьтесь с этой бумагой. – И он протянул Илье Федоровичу аккуратно сложенный листок.

Васькин отец стал читать про себя:

«Приказываю всем служащим и рабочим станции Невинка в однодневный срок явиться к коменданту станции для регистрации и с этого момента приступить к исполне­нию служебных обязанностей. В противном случае неявив­шиеся будут рассматриваться как разгильдяи и пособники большевиков. По истечении срока неявившиеся предаются суду, а обнаруженные подлежат расстрелу.

Поручик Н-ского дроздовского полка Глухов».

– Подлежат расстрелу, – протяжно повторил Илья Федорович и возвратил листок офицеру.

– Нет, нет, – сказал офицер, – распишитесь на обороте сего.

Илья Федорович снова взял листок, перевернул его и прочел:

«Приказ прочитал сцепщик Афанасий Луценко. За не­грамотного Репко расписался Криворучко».

– Я гоже неграмотный, – сказал Илья Федорович. – Писать не научился.

– Неграмотный? – переспросил офицер. – Ну, в таком случае пусть за вас этот юноша распишется.

И он протянул листок мне.

– Я тоже не умею писать, – сказал я.

Офицер сердито пожал плечами.

– Такая дубина, а писать не научился. Позови кого-нибудь грамотного. Неужели ни одного грамотного у вас во всем дворе нет?

В это время из дверей своей квартиры выглянул Чиканов. Он увидел офицера и сразу спрятался за дверь.

– Подите-ка, подите сюда, – поманил его офицер паль­цем. – Грамотный?

– Точно т-так, – заикаясь, проговорил Чиканов.

– Расписывайтесь.

Чиканов, не читая, расписался.

– А теперь за этого распишитесь.

Чиканов расписался опять.

– А кто тут еще у вас во дворе из мастеровых? – спро­сил офицер.

– Слесарь Мирошко, – услужливо ответил начальник станции. – Вот эта дверь налево, ваше благородие.

И они направились к нашей двери. Ни отца, ни матери не было дома – они ушли к соседям.

Офицер вышел из нашей квартиры и сурово сказал:

– Прислать в комендатуру не позднее завтрашнего дня.

И вместе с начальником станции пошел к соседнему дому.

Чиканов долго еще стоял посреди двора и растерянно моргал глазами.

– Чего это он мне подсунул?

– А ты что – слепой был? Казенную бумагу, приказ.

– Приказ? Какой приказ? О чем?

Илья Федорович наклонился к уху Чиканова и сказал:

– Расстрел ты себе подписал.

Чиканов весь затрясся и позеленел.

– Да ты что – с ума спятил?

– Нет, – сказал Илья Федорович, – это ты с ума спя­тил – не читая, подписываешь. Грамотный больно!

– Да и ты ж грамотный, – сказал Чиканов.

– Грамотный, да не подписал. И Репко вот тоже не подписал. А тебя два раза расстреливать будут, если на работу не выйдешь: за себя и за меня.

В этот день весь наш двор долго совещался и думал, как же быть идти ли завтра на работу или сегодня ночью махнуть через балку к товарищам?

Женщины плакали и уговаривали мужей выйти на ра­боту.

– Уйдете, так нас с ребятами за вас постреляют, – го­ворили они.

– Ну ладно, – сказал наконец Илья Федорович, мах­нув рукой. – Выйдем завтра на работу, только по-своему работать будем. Мы им срубим заклепку, чертовым детям.

Когда вечером взрослые разошлись по домам, Васька остановил меня у нашей двери и сказал мне тихо:

– Я бы этого офицера так бы и тяпнул камнем по но­су, да только камня большого под рукой не было.

У станции на стрелках тяжело звякнула сталь. К вок­залу подошел поезд.

Поезд тихо остановился у перрона на главном пути. Это был дроздовский броневик. Белыми буквами на нем было написано: «Победа».

Из бронированных кабинок на перрон вылезли офицеры, щеголеватые, в новеньких английских шинелях с ши­рокими карманами и медными пуговицами.

– Смотри, какие разнаряженные, – толкнул меня в бок Васька, – и пуговицы золотые и козырек лаковый.

Один из офицеров остановился позади платформы, осмотрелся по сторонам и зашагал к водокачке. Там, у во­донапорной башни, росло высокое, сучковатое дерево. Офицер остановился около него, задрал голову кверху и, бережно завернув полы своей новенькой шинели, полез на дерево. Не добравшись до середины, он зацепился широ­ким карманом за сучок и, ухватившись одной рукой за вет­ку, другой пытался высвободить карман. Но карман не поддавался – будто кто-то засунул туда руку и крепко держал изнутри. Делать было нечего – офицер изо всей силы рванул карман и, оставив его висеть на ветке, полез выше.

– Офицер, а по деревьям лазить не умеет, – сказал Васька. – Так он всю шинель по кусочкам оставит.

А офицер добрался до вершины, пристроился там на ветках и, вытащив из кобуры большой черный бинокль, направил его на Курсавку.

– Наверное, красные нажимают, – сказал я. – Должно быть, уже совсем близко.

– Они им еще покажут, – важно сказал Васька. – Пу­скай пока по веточкам прыгают.

У колес крытой платформы, отворачивая железные фар­туки и наливая густой мазут в буксы, суетился смазчик. Между вагонами, у сцепки, слесарь стучал молотком по ржавому фаркопу. Сбоку по перрону ходил часовой и по­сматривал за ним.

Рослый носатый офицер с тремя звездочками на широ­ких погонах прохаживался у бронированных платформ. Это был командир бронепоезда «Победа». Размахивая ру­ками, он о чем-то говорил с молодым офицером. Офицер был тот самый, в перчатках, со шпорами, который прихо­дил к нам с начальником станции.

– Это черт знает что такое! – говорил командир бро­непоезда. – Пожрать ничего у вас не найдешь! Это безо­бразие, господин комендант. О чем вы думаете? Нигде я не видел такого кавардака, как на вашей станции. Где же буфет?

– Не могу знать, – отвечал офицер. – Я прибыл на эту станцию всего лишь три дня тому назад.

– Позвать сюда начальника станции! – распорядился командир.

Комендант забрякал по перрону шпорами и скоро вер­нулся с маленьким человечком в красной фуражке.

Командир выпрямился во весь рост, скосил глаза на ма­ленького человечка и процедил сквозь зубы:

– Что у вас – станция или кабак? Почему буфета нет?

– Офицеры пошалили маленько, ваше высокоблагоро­дие.

– Офицеры? Не может быть этого. Наша «добровольче­ская армия» спаяна чувством дисциплины и долга.

– Это совершенно справедливо в отношении армии, – робко отвечал начальник станции, – но буфет все же рас­тащили.

– Вздор, – сказал командир, пожимая плечами.

– К сожалению, это именно так. Но я могу разыскать хозяина буфета. Насколько мне известно, у него еще име­ются запасы продуктов, – сказал начальник станции.

Офицер вытаращил глаза.

– Есть запасы? В таком случае немедленно разыщите его. Солдаты дроздовского полка не могут ждать.

– Будет исполнено, господин командир! – гаркнул на­чальник станции и скрылся в дверях третьего класса.

Через полчаса он снова появился на перроне. Под руку он вел хозяина буфета.

Рядом с буфетчиком начальник станции казался затре­панным пароходишком, который ведет на буксире огром­ную, неуклюжую баржу.

Хозяин буфета, грузин, шел с опаской и перепуганно улыбался.

– Хорошо, командир, – сказал он, выслушав носатого офицера, – буфет будет, ты только порядок наведи…

– У меня порядок будет. У меня народ выдержанный и честный, – сказал командир.

Буфетчик усмехнулся в усы:

– Честный народ сделал меня бесчестным.

– Не горюй, – сказал командир. – Ты свои барыши живо наверстаешь. Только вот что, голубчик, приготовь для меня хороший шашлычок по-карски да святокрестовского пару четвертушек.

Грузин кивнул головой и ушел.

Вскоре на вокзале за дубовым прилавком буфета за­метались официанты в белых пиджаках, а за столиками стали рассаживаться нижние чины бронепоезда «Победа».

На перроне стало совсем пусто. Только мы с Васькой разгуливали взад-вперед и рассматривали броневик. Из паровоза, похожего на обрубленную болванку металла, выходил тонкой струйкой, как из курящейся бомбы, ды­мок.

На двух грузных американских платформах стояли на стальных вращающихся станках длинные зеленые пушки. В открытый хобот можно было всунуть голову, а у оси ствол пушки не обхватить руками.

Платформы с морскими пушками находились посредине бронепоезда, а спереди и сзади к ним были прицеплены товарные платформы с трехдюймовками в зеленых брезен­товых чехлах.

– Не справиться красным с такой махиной. Здорова уж больно, – скачал Васька, разглядывая замки у орудий. – У наших ни одной такой нет.

– Подумаешь, счастье заморское, – ответил я Ваське. – Как начнут наши садить бомбами с аэропланов, так от их пушек только мокрое место останется.

– Да, как же! – передразнил меня Васька. – Они смотри какие толстые.

Мы пошли по перрону. Заглянули в широкие окна вок­зала.

Там в буфете пьяные дроздовцы скинули английские шинели и плясали русского.

Приплясывая, они подходили к стойке, на ходу опроки­дывали рюмочку и хватали прямо с жаровни курицу или кусок жареного судака.

– Послушай, нельзя так! Зачем берешь! Плати, пожа­луйста, – говорил хозяин буфета.

Никто не хотел платить.

– Командир заплатит. Присылай по почте счет, – кри­чал безусый юнкер. Он стучал по стойке кулаком, застав­ляя плясать стаканы, бокалы, бутылки и рюмки.

– Молодой офицер, мы просим тебя – не буянь, пожа­луйста, – терпеливо уговаривал его буфетчик.

Юнкер продолжал барабанить по стойке и орал во всю глотку:

Буфетчик смотрел на него круглыми грустными глаза­ми, потом схватился за голову и выбежал на перрон.

– Куда это он? Наверно, командиру жаловаться, – прошептал Васька. – Бежим следом.

Буфетчик пробежал по всему перрону и шмыгнул че­рез подъезд на площадь. Мы за ним.

– В квартиру начальника побег!

Крайнее окно в столовой было широко открыто.

Мы с Васькой знали где у начальника станции столо­вая, где спальня. Мы, бывало, часами стояли под его ок­нами и слушали граммофон.

Васька уцепился за подоконник и сунул нос в квартиру начальника.

Я дернул его за штанину.

– Куда лезешь? Заметят.

– Смотри, колбасы сколько, – тихо сказал Васька.

Я тоже заглянул в окно. Посредине комнаты стоял длинный стол, накрытый желтой скатертью. Он весь был уставлен большими и маленькими тарелками и тарелочка­ми с блестящей черной икрой, с желтым, в дырочках, сы­ром, с аккуратно нарезанными кружками копченой колба­сы. На столе было много открытых консервных банок, а среди них шеренгой стояли высокие рюмки с красным ви­ном. Над столом на медных цепях висела большая кероси­новая лампа.

Начальник станции сидел, как именинник, развалившись в кресле, широко распахнув белый китель.

Рядом с ним, заложив ногу на ногу, сидел командир бронепоезда. Были тут еще три офицера. Один плешивый, в очках, другой с рыжими бакенбардами, третий – наш старый знакомый, комендант станции.

В дальнем углу, отдельно от всех, сидел, низко нагнув­шись над тарелкой, какой-то человек в железнодорожной куртке.

Буфетчик подошел прямо к командиру, наклонился к нему и жалобно заговорил:

– Послушай, командир. Там твои офицеры опять та­рарам наделали, как свиньи какие. Мне лавочку опять за­крывать надо.

Командир отстранил его рукой:

– Постой, карапет, не кричи. Все будет в порядке. Я твою лавочку в обиду не дам. Твоя лавочка – наша ла­вочка.

– Хорош начальник, хорош командир, – сказал бу­фетчик и хлопнул командира по золотому погону.

Командир отвел плечо и поморщился:

– Ну, ну, смотри, без хамства. Я этого не люблю.

– Зачем хамство? Я тебе как родному брату говорю. Офицеры за столом засмеялись.

Командир побагровел.

– Ты, мошенник, поговори у меня еще! Я тебя под военно-полевой суд подведу. Ты свое вино чем разбавля­ешь? Разве это вино? Я такого вина и пробовать не же­лаю.

Буфетчик поглядел на пустые бутылки, стоявшие перед командиром, и пожал плечами:

– Самое лучшее кавказское вино, господин офицер. У меня это вино генерал Май-Маевский пил. Ты бы тоже не­множко попробовал. Хочешь, я тебе еще бочонок пришлю? Ты только прогони подальше большевиков. Ты такой храб­рый командир, отчаянный командир. Лучше самого генера­ла Май-Маевского. Тот всегда драться лез, а ты так лю­безно разговариваешь.

– Ладно, – сказал командир и даже слегка улыбнул­ся. – Ступай к себе в буфет да пошарь там, не найдется ли чего-нибудь получше этой бурды.

Буфетчик, кланяясь, попятился к выходу.

– Гришка, – спросил меня Васька шепотом, – ты бы чего съел?

– Сыру, вон того, что на углу лежит. Я такого никогда не пробовал.

– А я бы копченой колбасы, – сказал Васька, – смот­ри, жиру-то в ней сколько – целыми плитками! Ух, сво­лочи! Вот тот рыжий офицер уже за шестым куском тя­нется.

У меня к горлу подступила слюна. Дома мы уже тре­тий день хлебали за обедом пустой суп.

Вдруг командир с грохотом отодвинул стул и, покачи­ваясь, встал.

– Господа! – проговорил он нетвердым голосом. – Как приятно быть в кругу близких друзей… Несмотря на наше сумбурное положение, мы не унываем и ждем лучших дней. Нам помогут англичане, французы, немцы и американцы. Вся Европа с нами! Ни черта мы не боимся, все равно мы разобьем большевиков. Недаром мы чистых дворянских кровей!

– Ура! – крикнул из своего дальнего угла человек в железнодорожной тужурке.

– Гляди, это же Сыч, – шепнул мне Васька.

И верно, это был телеграфист Сомов. Командир поко­сился на него и, подняв дрожащей рукой налитую до кра­ев рюмку, произнес:

– За единую, неделимую!

– Ура! – гаркнули все за столом.

В это время дверь открылась, и в комнату вошли не­сколько человек два молоденьких вольноопределяющихся в длинных шинелях, перетянутых в талии поясами, и еще какие-то люди в пиджаках.

– Привели, ваше высокоблагородие! – мальчишеским голосом выкрикнул один из вольноопределяющихся.

– А, мое почтение, мастеровые, труженики, – сказал командир, обернувшись. – Пожалуйста, сюда, поближе.

Мастеровые подошли к столу, и свет упал на их лица.

Васька даже вскрикнул. Один из рабочих, подошедших к столу, был его отец Илья Федорович. Другой – Чиканов.

– Садитесь, пожалуйста, располагайтесь, как дома, – сказал командир и, схватив со стола большую рюмку с ви­ном, поднес ее Васькиному отцу.

– Я не пью, – ответил Илья Федорович.

– Ну что вы, одну рюмочку перехватить не грех, – уго­варивал командир.

– Я не пью, – наотрез отказался Илья Федорович.

– Давно ль перестал? – спросил его через стол Со­мов.

Васькин отец вскинул на него глаза и спокойно ответил:

– В последний раз с тобой пил перед тем, как мы вме­сте в погребе прятались.

Телеграфист беспокойно заерзал и уткнулся в тарелку.

– Может, вы пьете? – обратился командир к Чиканову.

Чиканов немножко помялся, а потом взял рюмку и од­ним махом опрокинул ее в рот.

– Ну, закусите, – сказал командир и показал ему на стол.

Чиканов присел на край стула и робко подвинул к себе соленые огурцы. Потом осмелел и потянулся к сыру и коп­ченой колбасе.

Илья Федорович по-прежнему неподвижно стоял у стола.

– А вы бы хоть закусили, если не пьете, – сказал ему командир. – Вот икорка, вот селедочка хорошая. Да вы не стесняйтесь. Я человек простой и люблю мастеровой народ. Ведь это мы за вас кровь на полях проливаем – за свобо­ду, за счастье, за наше взаимное благополучие.

– Они этого не понимают, – сказал Сомов. – Натура у них такая… большевицкая.

– Что? – резко спросил командир.

– Не понимают они человеческого обращения, – сказал Сомов.

– Как? – еще резче спросил командир.

– Я ничего, – сказал Сомов.

– Ну, если ничего, так и не суйся не в свое дело, пока тебя не спрашивают. А вас как по имени и отчеству зовут? – снова обратился командир к Васькиному отцу.

– Илья Федорович.

– Так вот, Илья Федорович, расскажите нам, как чув­ствуют себя мастеровые, на что жалуются, чего просят?

– Мастеровые ничего не просят, – сказал Илья Федо­рович.

– А все-таки? Илья Федорович молчал.

Начальник станции, который до этой минуты сидел склонившись над рюмкой и клевал носом, вдруг заговорил:

– А не знаете ли вы, – сказал он, – почему в депо так плохо работа идет? Крюки в кузне не варятся, подшипники плохо подшабриваются.

– А кто его знает, – сказал Илья Федорович.

– Кто его знает? – заорал начальник станции. – А при большевиках как работали? Это ты знаешь? Как дорогу перед их отступлением чинили, помнишь?

– Еще бы ему не помнить, – снова вмешался Сомов. – Он больше всех старался.

Илья Федорович посмотрел в сторону Сомова и тихо сказал:

– Ты бы тут поменьше старался, сыч проклятый.

– Не будем пререкаться, – сказал командир броне­поезда. – Передайте от моего имени рабочим, чтобы они работали по-настоящему Иначе я должен буду прибегнуть к нежелательным репрессивным мерам. Тогда уже на себя пеняйте. Подведу бронепоезд к семафору, долбану по по­селку, так от вас ничего не останется. Поняли?

Чиканов бросил вилку и застыл с раскрытым ртом.

Илья Федорович смотрел себе под ноги.

– Что они теперь с ними сделают? – прошептал Васька.

Я соскочил с карниза, на котором мы стояли, и выко­вырял из земли два обломка кирпича. Один оставил себе, другой отдал Ваське.

– Если они что с ними делать станут, смотри на ме­ня, – сказал я Ваське. – Я замахнусь, а ты за мной кидай.

– Ладно, – сказал Васька, – пусть только попробуют тронуть.

Мы опять заглянули в окно. Все, кроме командира, вскочили из-за стола и размахивали руками.

Илья Федорович и Чиканов стояли бледные, озираясь по сторонам.

– Говори, кто с красными ушел? – хрипел офицер с рыжими бакенбардами.

– Говори, хамская морда! – визжал начальник стан­ции.

Командир бронепоезда спокойно сидел в кресле и по­сасывал толстую сигару.

– Не скажешь? – снова захрипел рыжий офицер. Он откинул руку наотмашь, как будто приготовился ударить Илью Федоровича.

– Ну, ну, потише, – сказал Илья Федорович.

Рыжий размахнулся и со всей силой стукнул его кула­ком в висок.

В эту минуту мы с Васькой почти разом замахнулись и пустили в окно по кирпичу. Раз! Два! Что-то звякнуло, загремело, и свет в комнате потух.

Мимо нас проскочили какие-то люди. Они кричали и грозили револьверами. Пригнувшись к земле, мы прошмыг­нули по Железнодорожной улице до первого переулка.

Когда мы подошли к дому, Васька перевел дыхание и сказал упавшим голосом:

– Что теперь с отцом будет? Застрелят его!

Совсем поздно, когда мы уже укладывались спать, Васькин отец пришел к нам и рассказал, чем кончился его разговор с офицером.

– Кто-то, – рассказывал он, – запустил в окно кирпи­чом. И такой тарарам пошел, что представить нельзя. Со­мов кричит «Бомба!» Кто-то из офицеров с перепугу ре­вольвер выхватил и давай палить в потолок. Наконец сообразили – из другой комнаты свечу принесли. Видят – на полу валяются две кирпичины. Поуспокоились немнож­ко. «Вот сволочь какая, – говорит командир. – Это ваша работа, наверно. Ну, что ж, идите. Мы за вами понаблю­даем. Выудим кого надо. А если не выудим, поговорим с вами иначе».

Когда Илья Федорович ушел, мы легли спать. Долго ворочался в постели мой отец. Я видел, как он в темноте вставал, подходил к печке и курил. Мать тяжело вздыхала. Я знал, она тоже не спит.

А мне все мерещился командир бронепоезда, его при­пухлое желтое лицо, его трясущаяся рука, в которой он держал бокал с вином. Я вспоминал, как Сомов, уткнувшись носом в тарелку, ехидно говорил Илье Федоровичу: «Давно ли перестал пить?»

От злобы я натягивал до самых ушей одеяло и накры­вал голову подушкой.

Отец мой все еще шагал по комнате и курил. Сизый дым кружился над его головой и тянулся длинными струй­ками в печку.

Утром, чуть свет, к нам в окно забарабанил Васька.

Я наскоро умылся, схватил краюху хлеба и выскочил на крыльцо.

– Гришка, я теперь ни черта не боюсь, – сказал Васька гордо. – Ловко мы с тобой вчера кирпичом в окно запу­стили. Мы им еще не такое покажем! Я теперь каждый день буду в их квартирах стекла бить. Давай вместе бить. А?

– Подожди, – остановил я его, – как бы нам вперед по шеям не надавали. А ты дома не сказал, что это мы с то­бой вчера тарараму наделали?

– Не сказал. А что? – спросил Васька.

– Ты смотри не говори, а то нам с тобой не поздоро­вится.

– Ладно, не скажу. А только мы еще не так стукнем в окно начальнику. А Сычу я камнем глаза выбью. Теперь мы и на фронт можем уйти. И в отряд я теперь первый за­пишусь. И оружие сам пойду собирать.

– Ну как же мы с тобой оружие собирать будем? Мно­го ли мы двое наберем? Сеньки нету. Андрей уже, навер­но, в Курсавке давно. Что же это у нас за отряд? – ты да я, да мы с тобой.

Васька задумался:

– Да, это ты верно говоришь. А пойдем, брат, к Ивану Васильевичу, позовем его.

– Да что к Ивану Васильевичу? Что он понимает? Трус первой марки. Мы давно из погребов вылезли, а он до сих пор носа на улицу не показывает.

– Вот и пойдем, – сказал Васька, – посмотрим, что он дома делает. У его отца, знаешь, бердана есть, в коридоре висит, ее спереть ничего не стоит.

– Ну, бердана – другое дело, – весело сказал я. – Пойдем.

Ванька, или, как мы его в шутку называли, Иван Ва­сильевич, жил не на казенной квартире, как мы, а в по­селке у богача Малашенко.

В Ванькиной семье было десять душ. Жили они все в двух комнатушках. Потолки низкие, рукой достанешь. А окна крохотные и всегда запотелые. В семье Ванькиной почти все девки были, а ребят двое – Ванька да младший ею брат Петька. Отец Ваньки работал в депо слесарем. И Ванька тоже собирался идти по слесарной части.

Мы подошли к дому Малашенко и заглянули в окошко.

Ванька, согнувшись, сидел на красном деревянном сун­дуке и разряжал винтовочный патрон. Он высыпал на бу­магу черный порох и положил рядом с бумагой вынутую из гильзы остроконечную пулю. Тут он глянул в окно и увидел нас.

– Валяй сюда, ребята! – крикнул Иван Васильевич и махнул нам рукой.

Мы вошли в низкий коридор.

Я оглядел сырые стены, на которых были развешаны старые шапки, штаны и цепочки лука. Берданки нигде не было.

– Где же она? – спросил я Ваську.

– Чего?

– Да берданка! Васька смутился:

– Они, наверно, ее в землю закопали. Трусы они все.

– Да я же тебе говорил, что трусы, а ты спорил. Ну да лдно, идем к Ваньке. Не ворочаться же теперь, если пришли.

Мы толкнули дверь в комнату.

– Здорово, Иван Васильевич! – сказал Васька и снял шапку. – Ты что тут делаешь?

– Гранату, – сказал Иван Васильевич и усмехнул­ся. – Пороху соберу да большую гранату сделаю.

– Ну, – протянул Васька и понюхал порох на бумаж­ке. – А вонючий какой! Не выйдет из этого пороха гра­ната.

– Давай поспорим. Вот я разряжу десять штук патро­нов и всажу весь порох в эту деревяшку…

Иван Васильевич показал на четырехугольный деревян­ный обрубок, посреди которого была выдолблена глубокая дыра.

– Видали? – спросил он. – Вот ежели хотите, можете со мной вместе разряжать.

И он сунул мне с Васькой по два патрона.

Мы принялись за работу – высыпали порох из новень­ких патронов на бумагу, а с бумаги пересыпали в деревян­ный обрубок. Когда дыра наполнилась, мы плотно забили ее бумагой.

Потом Иван Васильевич взял буравчик и просверлил сбоку в обрубке маленькую дырочку.

– Ну, пошли, – сказал Ванька. Он взял свою само­дельную гранату, коробок спичек, и мы выбежали во двор.

Иван Васильевич заложил гранату в ямку около плет­ня, сунул в дырочку белый шнурок и поджег конец шнурка спичкой.

– Отходи подальше! – скомандовал он.

Мы отскочили в сторону. Белый шнурок вспыхнул, за­дымил, завоняло горелой тряпкой.

– Как долбанет сейчас! – шепотом сказал Иван Ва­сильевич и боязливо посмотрел в ямку, где лежала его граната. Оттуда вырвалось маленькое облачко белого дыма.

– Ложись! – крикнул Ванька.

Мы отбежали подальше от плетня и легли. Васька прямо в землю носом уткнулся.

– Когда же она бахнет? – спросил он, пролежав ми­нуты две.

– Скоро, – буркнул в землю Иван Васильевич.

Но бомба не бахала. Мы долго лежали на земле и все ждали взрыва.

– Вставай, там, наверно, шнур потух, – сказал наконец Иван Васильевич.

Он поднялся и подошел к плетню, я – за ним.

А Васька все еще лежал не двигаясь – то ли гранаты боялся, то ли заснул.

Мы с Ванькой осторожно подкрались к гранате. Она мирно лежала в ямке.

– Видишь, говорил я тебе – шнур затух, – сказал Ванька, – а то бы она рванула… Весь бы плетень к черту снесло! Ну да ладно! Посиди здесь, покарауль гранату, а я пойду керосину принесу.

Ванька пошел за керосином, а я тем временем опять поджег шнур.

Шнур сразу загорелся. Огонь быстро побежал к дере­вяшке.

Я отбежал в сторону.

– Пригинайся, разорвется сейчас! – закричал я Вась­ке и сам лег, уткнувшись лицом в землю, рядом с ним.

Васька еще плотнее прилип к земле.

Что-то треснуло, будто автомобильная шина. Я припод­нял голову и увидел над плетнем целый столб огня. На нас с Васькой дождем посыпалась земля.

В это время сзади хлопнула дверь. Из дома выбежал Иван Васильевич. В руках он держал большую бутыль с керосином. Огня уже не было, только дым расстилался над плетнем.

– Зачем гранату подожгли? – крикнул Ванька, подбе­гая ко мне.

– Она сама стрельнула, бомба твоя сумасшедшая, – сказал я. – Чуть меня не убила! Нам с Васькой все глаза засыпало. Ну и сила в ней!

Иван Васильевич обрадовался:

– Засыпала?

– Конечно, засыпала. Видишь, ни черта не вижу, – сказал Васька, протирая глаза кулаками.

– А здоровый огонь был? – спросил Иван Василье­вич.

– До самого неба, – отвечал Васька. – Как пшикнет, так я думал – плетень сгорит.

Иван Васильевич даже засмеялся от удовольствия.

– Видишь, а ты не верил, что у меня настоящая гра­ната выйдет. Я, брат, слесарь!

– Вот такую бы штуку начальнику в окно запустить, – сказал Васька. – Что было бы! Весь стол бы перевернуло, офицеру рыжему усы обсмолило бы! Или вот что – под бронепоезд, под самый паровоз заложить… Эх!

– Я могу и такую сделать, что бронепоезд разорвет, – сказал Иван Васильевич. – Только чурку надо побольше найти да патронов штук двести или триста.

Иван Васильевич так разошелся, что его и остановить нельзя было.

– Постой, – сказал я. – Твоими гранатами, конечно, рыбу глушить можно. А бронепоезд ею не взорвешь. Все-таки она не настоящая граната, а деревянная.

– Я могу и железную сделать. Вон я в прошлом году какую хорошую пушку сделал из дымогарных труб. Пом­нишь?

– Как же, помню, – сказал я, – хорошая была пушка, только не стреляла.

– Ну, гранату легче сделать. Отрежу кусок трубы, за­паяю с двух концов. Сбоку дырочку просверлю. Пороху насыплю. Вот тебе и граната.

– Все равно будет не настоящая, – сказал я. – Так же пшикнет, как и деревянная. У настоящей бомбы и ударник есть и капсюль. А в капсюле – пистон, гремучая ртуть, динамит. Из дымогарной трубы такую не сделаешь.

– Ну что ж, – сказал Иван Васильевич, – я и настоя­щую могу сделать. Мне бы только посмотреть на нее, как она приготовлена. Да где же ее найдешь?

– Пойдем в тупик, – предложил я. – Там много чего валяется. Может, и гранату найдем.

В старый вагонный тупик упираются четыре железно­дорожные линии. С северной стороны тупик открыт для входа, с южной, восточной и западной обнесен высокой цементной оградой.

Во время гражданской войны здесь было целое клад­бище негодных вагонов. Они валялись, опрокинутые набок, и глядели окнами в небо.

У южной стены тупика находились три деревянные кладовые. Стены кладовых были пробиты пулями. На всех дверях висели замки с лошадиную подкову.

Вряд ли кто, кроме нас, в эти дни заглядывал в старый тупик. Кладовщик и тот уже давно не заходил сюда. Это было видно по замкам. Они обросли мохнатым, густым слоем грязи.

Глухо было в тупике. Молчаливо стояли кладовые, только ветер забирался в них сквозь пробитые стены и рас­качивал из стороны в сторону ржавое железо крыш.

Иван Васильевич шел между вагонами и, качая го­ловой, говорил:

– Лежит вот все без толку. А ведь тут винтиков сколько, гаечек, шурупчиков!

– Э-э, ребята, смотри-ка – кожаный пояс! – крикнул Васька и полез было под вагон.

– Ну его, что у нас своих поясов нет, что ли? Ты ору­жие ищи, а не пояса.

Долго мы бродили по тупику и ничего не находили.

Вдруг совсем близко кто-то застучал палкой по коле­сам.

– Осмотрщик, верно, – сказал Васька, – колеса высту­кивает.

Мы осторожно заглянули под вагон.

– Андрей! – закричал Васька.

У вагона, притаившись, стоял Андрей. Он, видимо, ус­лышал наши голоса и тоже насторожился.

Мы кинулись к нему.

– Где же ты пропадал, Андрей? Ты разве не в Курсавке?

Я даже обозлился на него:

– Что же ты на фронт не ушел? Только хвастал, да?

– Ну и чудной ты, Гришка! Куда же я один пойду?

– А чего же к нам не приходил?

– Рассердился на тебя, вот и не приходил. Вдвоем мы бы уже давно на фронте были.

Андрей порылся в кармане и вынул четыре патрона.

– Вот здесь нашел, – сказал он.

Ванька осмотрел их и сказал деловито:

– Ну если патроны нашел, так и граната тут может быть.

– Ясно, может, – сказал Андрей. – Надо только поис­кать как следует. Без толку болтаться нечего, главное – смотри под вагонами.

– Я и хотел лезть, – сказал Васька и, недолго думая, нырнул под вагон.

Мы тоже полезли на животах под вагоны.

– Ай, ай! – закричал вдруг Васька, словно его кто резал.

Мы все поползли к нему на помощь. А Васька все орал и показывал пальцем под соседний вагон.

– Ай, ай! Человек!

Мы схватили Ваську за руку.

– Какой человек?

– Живой.

Из-под багажного вагона, опираясь на толстую палку, вылез человек в грязной шинели.

– Тише, – хриплым голосом сказал он. – Тише. Лезьте сюда.

Мы выбрались из-под колес и робко подошли к чело­веку.

– Вы только не кричите, ребята милые, – торопливо сказал он, запинаясь. – Вы чьи?

– Мы поселковые.

– Кто ваши отцы?

– А тебе на что? – крикнул Иван Васильевич.

Мне стало жалко этою обтрепанного, грязного челове­ка. «И чего он залез сюда? Прячется, верно, от кого», – подумал я.

– Чьи же вы? – еще раз спросил человек.

– Деповские, – сказал я. – А ты кто такой?

– Я красноармеец.

Мы так и уставились на него во все глаза. Лицо у него было совсем серое от грязи. Скулы туго обтянуты кожей.

– Товарищ красноармеец, закури, – сказал Андрей и протянул ему пачку махорки.

Я вытащил из-за пазухи хлеб, прихваченный из дому. Иван Васильевич достал из кармана спички.

Красноармеец прежде всего потянулся к Андрейкиному табаку. Руки у него дрожали.

Вместе с ним закурили и мы. Желтоватый дым за­кружился над нами легким облачком.

– А что ты здесь делаешь? – спросил красноармейца Андрей.

– Отстал я… Ранен… – и красноармеец отвернул пра­вую штанину. Под штаниной мы увидели наскоро сделан­ный из рубахи почерневший бинт, на котором густым ко­ричневым пятном засохла кровь. – Не мог со своей частью уйти. Потому и болтаюсь здесь.

– А где ночуешь? – спросил Васька.

– На чердаке. Вон на том, что с пробитой крышей. – И красноармеец показал на среднюю кладовую, у которой снарядом была разворочена крыша.

– Ребята, смотрите только не проболтайтесь. Если узнают, что я здесь, повесят, гады.

– Ты, товарищ, не беспокойся. Мы не проболтаемся. Не такие, – сказал Андрей.

– Ну, идите отсюда, – сказал красноармеец, – а то еще заметят нас.

И, опираясь на палку, он медленно побрел к своей кла­довой.

Мы долго смотрели, как он, тяжело волоча прострелен­ную ногу, неуклюже карабкался по шаткой лестнице на чердак.

Когда он скрылся, мы побежали в поселок.

– Андрей, что же теперь нам делать? – спрашиваю я на бегу.

– Что? Молчать. Никому об этом. Помрем – не ска­жем.

– А есть-то ему надо? – говорю я. – Ведь моего хлеба ему надолго не хватит.

– Носить будем, – отвечает Андрей. – А потом я его к себе возьму. Братья у меня ничего, ругаться не будут.

– К себе, – протянул Васька. – Ты все себе… А может, мой отец тоже бы его пустил. У нас и комната больше…

– Там видно будет, не спорь, – сказал Андрей.

Васька замолчал.

За водопроводной будкой Андрей остановил нас и, на­гнув голову, тихо сказал:

– Ребята, смотрите! Ни матери, ни отцу – ни одного слова. Слышите?

– Слышим. Ни слова.

Мы попрощались и разошлись по домам.

Я бежал по улице и думал: «Какой сегодня удачный день! У нас есть красноармеец».

На вокзале праздничная суета. «Победа» стоит на глав­ном пути, у перрона.

Доступ на вокзал свободен. Дроздовцы выставили свой броневик напоказ всей станице.

«Смотрите, мол, православные, каким утюжком погла­дим мы большевиков. Любуйтесь».

Любоваться бронепоездом пришли из станицы важные старики в черкесках, в голубых и коричневых бешметах.

Бородатый старик с серебряным кинжалом на поясе щупал корявыми руками зеленую броню и, причмокивая губами, говорил:

– Вот бы лемех сделать, ввек не сносился бы!

На перрон вышел, пошатываясь, командир бронепоезда. Он повел носом вправо и влево и сквозь зубы скомандо­вал:

– Приготовьсь!

Офицеры и рядовые засуетились вокруг бронепоезда, забегали по платформе, звякая шпорами и пересмеиваясь на бегу.

Солдаты у орудий пробовали винтовые подъемники, смахивали пыль со стволов, подымали и опускали в бойни­цах дула пулеметов, проверяя их исправность.

«Победа» готовилась к наступлению.

Машинист выглядывал из окна паровоза и невесело посвистывал. Потом он перестал свистеть и сказал своему помощнику:

– Погляди дышла там.

Помощник сбежал по ступенькам, отвернув стальные фартуки и постукивая молотком, принялся проверять клинья в дышлах.

Командир бронепоезда, аккуратно вынося в сторону правую ногу, шагал по платформе. Около паровоза он ос­тановился и, прижимая локтем кобуру нагана, долго осмат­ривал паровоз. Потом подозвал к себе молодого, похожего на жужелицу, офицера, стал торопливо расспрашивать его о каких-то запасных частях и шпалах. Офицер, приставив руку к козырьку английской фуражки, рапортовал:

– Железнодорожники утверждают, что никаких запа­сов в наличии не имеется.

– Врут, забастовщики проклятые! Не верьте им.

– Я сам проверял кладовые, господин подполковник…

– Ну и что же?

– Запасные части не обнаружены.

– В таком случае они вас околпачили, – тихо, но внят­но произнес командир бронепоезда.

У бронепоезда столпились казаки. Они глазели на мо­гучие морские пушки, заглядывали под колеса паровоза. Никто их не отгонял. Часовые спокойно расхаживали у бронепоезда, как будто не замечали посторонних.

Командир отвел в сторону молодого офицера и уже совсем тихо сказал ему:

– Вас околпачили, любезный, как последнего дурака. Возьмите солдат и немедленно разыщите запасные части. Нам невозможно отправляться при отсутствии таковых. Нас могут отрезать.

– Слушаю-с, – ответил офицер, щелкнул каблуками и ушел.

Минут через двадцать он вернулся. За ним шли сол­даты. Они несли болты, инструмент, гайки и несколько шпал.

– Вот видите, – сказал улыбаясь командир «Победы» молодому офицеру. – Я был совершенно прав, когда гово­рил, что вы ошиблись.

– Так точно, господин подполковник. Произошла ошибка.

– Ну, теперь мы в полной готовности. Я надеюсь сбить фронт без единого выстрела.

Последние слова командир произнес так, чтобы их слы­шали все. Потом он поправил ремень от плоского полевого бинокля, гордо оглядел публику и протяжно скомандовал:

– Са-дись!

На паровоз залез дежурный офицер. У орудий и пуле­метов по всем правилам расположилась прислуга. Послед­ним взошел командир «Победы».

Броневик тронулся без свистка.

Плавно катились колеса тяжелых платформ. Паровоз набирал скорость, почти не пыхтя.

Минуты через две бронепоезд «Победа» скрылся за по­воротом. Он шел на Курсавку.

На платформу выскочил Васька.

– Отправился уже? – запыхавшись, спросил он.

– Велел тебе кланяться.

Мимо нас прошел бородатый казак с серебряным кин­жалом. Придерживая рукоятку, он говорил, обращаясь к публике на перроне:

– Вот этот саданет так саданет! В навоз смешает. Попотчует красноперых!

– Ясно, саданет!

– Этот антимонию разводить не будет!

– Ясно, не будет, – сказал бородатый. – Это раньше вот – вышел на поле, и сади друг друга кулаками. А то вот дробовиками воевали. Пока зарядишь его всякой всячиной, неприятель чаю успеет напиться, да еще вприкуску. Какая же это война была, посуди на милость! Я вот всю жизнь воевал, был и на японской, и на германской, всякие штуки видел, а таких броневиков не приходилось наблюдать…

– Оно правильно… Техника теперь не та, что была. Тех­ника теперь, прямо сказать, высокой марки, – поддакнул бородатому какой-то старичок из толпы.

Перед вечером на станции собрался народ не только из станицы, но из всех соседних поселков. Пришли и старики и молодые. Казачата от стариков не отставали. У каждого болтался на кавказском наборном поясе здоровый кинжал. Все были разряжены – в праздничных черкесках, в бешметах. Хвастают перед поселковыми.

Поселковые ребята – это все сплошь дети иногородних. Есть среди нас и два казачонка: Мишка Архоник и Гав­рик. Только они такие же, как и мы, – за красных стоят. Мишкин отец – деповский рабочий. Отец Гаврика – с красными ушел. Мишку и Гаврика станичники даже не считают за казачат. Да и верно, какие они казаки. Они и бешметов отроду не носили.

Где-то на перроне заиграла двухрядка. Казачата затя­нули песню:

Милый мой, пойдем домой,

Зорька занимается.

Мы туманчиком пройдем,

Никто не сдогадается.

Высоченный рыжий казак, заложив два пальца в рот, подсвистывал гармошке во всю силу. От усердия он стал потным и красным.

– Смотри, как запарился! – сказал Гаврик.

В это время к нам подошел конопатый казак в корич­невой черкеске и попросил закурить. Гаврик сквозь зубы процедил:

– Нету. В лавке спроси.

– Дай закурыть! – крикнул казак, размахивая ру­ками.

– В лавке, – повторил Гаврик.

– А я тебе говорю: дай закурыть!

– А я тебе говорю – нема, – передразнил его Гаврик.

Казак ухватил Гаврика за ворот рубахи.

– Отчепись, дурной! – крикнул Гаврик и стал выры­ваться.

Казак замахнулся плеткой. Но тут же к нему подскочи­ли Андрей, Мишка Архоник и Ванька.

Андрей выхватил у казака плетку, а Мишка ударил его ногой в живот.

Казак зашатался. Ванька, не давая ему опомниться, выхватил у него из-за пояса кинжал.

Казак заголосил:

– Сандро, Петька! Егор! Иногородние бьют!..

Гармошка скрипнула и замолчала. Песня оборвалась. На помощь конопатому бежали здоровенные парни, семе­нили станичные казаки. Молодые на бегу вытаскивали из ножен кинжалы.

Мы сразу оказались в кольце. Андрей отбивался плет­кой. Мы с Ванькой пустили в ход кулаки.

Вдруг земля вздрогнула… Послышался тяжелый ору­дийный выстрел. За ним, точно сорвавшиеся в пропасть ка­менные глыбы, загрохотали тяжелые пушки.

Стреляли там, в стороне Курсавки. Первый раз за мно­го дней мы услышали орудийные выстрелы. Мы насторо­жились. Казаки тоже.

– Бей их! – закричал вдруг бородатый казак и хлоп­нул Ваньку плетью по голове.

Ванька схватился за голову. Казаки загикали и в де­сять рук принялись колотить Ваньку по чему попало.

– Берегись! Бомбу брошу! – закричал Андрей не сво­им голосом и сунул руку в карман.

Казаки расступились. Ванька вырвался из толпы и бро­сился бежать. Мы за ним.

– Ну, гады! Не попадайсь! – крикнул Гаврик и, на бе­гу размахнувшись кулаком, залепил по носу бородатому.

Мы бежали без оглядки.

За нами гнались казачата.

– Сволочи! Против своих пошли! Мы вам скрутим го­ловы! – кричали они вслед Мишке и Гаврику.

У железнодорожного каменного моста мы останови­лись.

– Значит, отступили? – сказал Андрей, тяжело отду­ваясь.

– Отступили, – грустно ответил Васька.

Гаврик, прислонясь плечом к своду моста, сплюнул на землю. Слюна у него была красная. Он сплюнул еще раз, и на землю упал окровавленный зуб.

– Вот курдюк конопатый, саданул как, – сказал он.

– Сразу видать – свой казак, родненький, – пошутил Мишка, потирая распухшее ухо.

– А ловко мы выкрутились, – сказал Иван Василье­вич. – Ведь у них, гадов, кинжалы были, порезать могли, как телят.

– Да, – сказал Васька. – Хорошо, что у Андрея бомба была.

Андрей засмеялся.

– Ты что смеешься? – спросил Васька.

– Вот моя бомба, – сказал Андрей и повертел кулаком перед Васькиным носом.

– Значит, ты их надул? – спросил Васька.

Андрей ничего не ответил. Он поднял голову и стал к чему-то прислушиваться.

Мы тоже насторожились.

Совсем близко слышался металлический лязг. Мост слегка подрагивал. Это возвращался бронепоезд.

Мы выползли из-под моста и цепью залегли у самого откоса.

Поезд шел без огней. Четко выстукивали тяжелые ко­леса. Острый ветерок облизывал нам лица.

– Ребята, зачем мы у самого полотна легли? – хрип­лым голосом сказал Иван Васильевич. – Еще обстреляют нас…

– А ты уже и струсил? – спросил Андрей.

– Не струсил, а даром пропадать не охота. Вот если бы хоть деревянная бомба была, я бы подполз к полотну и живо рельсу разворотил. А то что ты ему сделаешь?..

– А ты вот подползи и смажь рельсу хлебом, – ска­зал Гаврик, протягивая Ваньке хлебную корку.

– Зачем? – растерянно спросил Ванька.

– А вроде попробуем. Тогда и видно будет – трусишь ты или нет.

Ванька посмотрел на ребят и нехотя пополз на животе вверх по насыпи.

Близко-близко стучали колеса и попыхивал паровоз. Ванька полз и смотрел в ту сторону, откуда шел броневик. Наконец он добрался до полотна, оглянулся на нас и быстро мазнул рельс хлебом. Потом кубарем скатился к нам под откос.

– Ну, вот и все. Теперь лежи. Когда-нибудь вот так и бронепоезд взорвешь, – сказал поучительно Гаврик.

Мы засмеялись.

Бронепоезд медленно прошел мимо нас. Казалось, в нем не было ни души. Прошел, лязгнул колесами на стрел­ках и остановился у вокзала.

– Вставай! – скомандовал Андрей.

Мы быстро вскочили на ноги и опять побежали к стан­ции. Перелезли через забор, крадучись прошли мимо боль­ших погребов, прошмыгнули через сад. Наконец мы добра­лись до вокзала и забились в темный угол как раз напро­тив бронепоезда.

Публику с вокзала прогнали охранники. Офицеры ходи­ли злые. У платформы бронепоезда шла непонятная возня. Все кричали. Больше всех горячился молодой, похожий на жужелицу, офицер с перевязанной головой.

– А где же командир? – шепотом спросил я у Андрея.

– Молчи. Я почем знаю!

С платформы и с башен солдаты стаскивали убитых и клали их на носилки. С командирского мостика они стащи­ли чье-то тело и свалили его на носилки, как сваливают обыкновенно дорожные вещи. Сверху набросили шинель, а на нее положили плоский военный бинокль.

– Верно, это и есть командир, – сказал Андрей.

На следующий день мы с Андреем пошли к тупику. С нами были Васька, Мишка, Гаврик и Ванька. Я и Васька тащили красноармейцу еду. Дорогой Васька отколупнул от большой краюхи хлеба подгорелую корочку и медленно жевал ее.

– Мы, по чести сказать, красные партизаны, – сказал Мишка Архоник. – Все у нас есть, только винтовок нет.

– Кнут есть, а лошадь будет, – позевывая ответил ему Андрей.

Весело прыгая по обломкам вагонов и обгоняя друг друга, мы добрались до кладовой и, оглядевшись по сто­ронам, полезли на чердак.

Красноармеец поджидал нас. Он стоял в дверях, опираясь на палку. Щетина у него еще больше выросла. Ли­ца почти не было видно.

– Заходите, – сказал он, пропуская нас.

Мы гуськом пролезли в дверь и уселись на сене.

– А это кто с вами? – спросил красноармеец, показы­вая головой на Гаврика и Мишку.

– Свои, деповские, – сказал я.

– Ну, свои, так ладно.

Красноармеец, взяв у нас хлеб и сало, стал быстро и жадно есть.

– Ну, рассказывайте, ребята, что там на станции тво­рится.

– Вчера прикокошили кадетский броневик, – сказал Иван Васильевич.

– Врет он, – перебил его Мишка. – Броневик цел. А вот командира ихнего прикокошили.

– Я и говорю, что командира, а ты не заскакивай.

– Так ты так и говори, а не ври.

Красноармеец рассматривал нас, прищурив глаза, и уминал хлеб с салом.

– Слушай, товарищ красноармеец, – выпалил вдруг Васька и стащил с головы лохматую казачью шапку. – Может, ты к нам пойдешь жить? У нас хорошо, к нам ни­кто не ходит.

– Нет, паренек, я уж лучше тут поживу. А то в посел­ке меня сразу сцапают. Вот нога заживет, тогда другое дело. Разыщу кого надо…

– А кого тебе надо? – спросил Васька. – Мы тебе сразу найдем. Только скажи.

Красноармеец улыбнулся:

– Нет уж, спасибо. Я лучше сам.

«Скрывает он что-то», – подумал я.

– Товарищ красноармеец, – сказал Андрей, – а как ты думаешь, что если мы отряд свой организуем? Неболь­шой такой, зато боевой. А?

– Это верно, отряд организовать хорошо бы, – сказал Гаврик. – А то что ж? Вчера нас уже побили. Может, се­годня еще побьют. А отряд будет – мы сами накладем им.

– Ничего ты не понимаешь, – сказал Андрей. – Нам не для драки отряд нужен, а против беляков, офицеров бить.

Красноармейцу это заявление понравилось.

– Вы, видать, парни отчаянные! – сказал он. – Только если вы одни в это дело сунетесь, вам дадут духу. С пер­вого же снаряда от вас одни клочья останутся. Вот если бы был здесь настоящий партизанский отряд из деповских рабочих, вот это да! Вы бы там разведчиками были, а то и пулеметчиками. Я одного парнишку в Балахоновском отряде знал, твоих вот лет, – кивнул он на Андрея. – Так этот парнишка, когда наши отступали от Богословки и уже пушки бросили, поснимал с пушек замки и кинулся нам вдогонку Слышим – кто-то скачет сзади. Оглянулись – этот парнишка. «Эй вы, черти голомазые! – кричит. – Зачем пушки белым оставили?» И вытаскивает из вещевого меш­ка замки. А они тяжелые!

– Ну вот видишь, – сказал Андрей. – И мы могли бы не хуже красноармейцам помогать. Ты нас все-таки органи­зуй. Запиши нас, которые за красных идут. Не бойся, шу­меть мы не станем. Без тебя никакого дела не начнем.

– Ну, ладно, – сказал красноармеец. – Только запом­ните: во-первых, воинская дисциплина; во-вторых, чтобы никому ни одного лишнего слова. Поняли? – Красноарме­ец поднял палец.

– Поняли, – сказал Андрей за всех. – Если кто пробол­тается, я ему сам голову оторву.

– Чего ты на меня смотришь? – буркнул Васька. – Я, что ли, проболтаюсь?

– Да я на тебя и не смотрю… Чего ты разошелся? Так как же, товарищ красноармеец, запишешь нас?

– Зачем записывать? Я и так вас запомню. А бумаж­ка еще, того и гляди, попадется кому не следует.

– Нет, пиши, – сказал Андрей. – Мы ее в таком месте закопаем, что ни один черт не найдет.

Андрей вытащил из бокового кармана куртки большую записную книжку в потрепанной клеенчатой обложке, вы­рвал лист с красной линейкой наверху и протянул красно­армейцу.

– Пиши меня, – сказал Васька. – Василий Ильич Кастинов, двенадцати лет, доброволец.

– Фамилии писать не надо, – сказал красноармеец. – Запишем условно первую букву.

И он написал огрызком карандаша:

1. Василий К., 12 лет.

2. Андрей Б., 15 лет. (Фамилия Андрея была Беленец.)

3. Григорий М., 15 лет. (Это я, Мирошко.)

4. Иван Д., 14 лет. (Иван Васильевич Душин.)

5. Михаил А., 14 лет. (Архоник.)

6. Гаврила Д., 14 лет. (Дьяченко.)

– Все? – спросил красноармеец.

– Все, – сказали мы коротко.

– А как же Сенька Воронок? – спросил Васька.

– Да его же нет, зачем его писать? – сказал Иван Васильевич.

– Пиши! – крикнул Васька. – Его первым писать надо было. Он парень отчаянный. Не то что ты.

Красноармеец записал:

7. Семен В., 15 лет.

Потом он разделил страницу пополам, и все мы в по­рядке номеров расписались, – каждый поставил свою бук­ву. Только одна строчка осталась без подписи.

Командиром отряда выбрали, конечно, Андрея.

– Да вы и в самом деле отряд организовали, – гово­рил красноармеец, весело улыбаясь.

На том же листке написали протокол М. К. Н. О. С. В. О. У. В. Д. П. С. П. П. Р. К. П. В. В. О.

Это значило:

«Местонахождение красноармейца не открывать. Соб­рания всего отряда устраивать в другом пункте. Совеща­ния проводить под развороченной крышей. Провести вер­бовку в отряд».

А под протоколом еще написали 12 букв – это были опять имена и фамилии добровольцев.

– Вы тоже подпишитесь, – сказал Васька красноар­мейцу.

Красноармеец подписался: П. Ш.

– Это, значит, вас Петром зовут? – спросил Васька, внимательно разглядывая буквы.

– Нет, не угадал. Мать Порфирием звала. Порфирий Шабуров.

– Ну и звать вас чудно! – сказал Васька.

Мы уже собрались было уходить, как вдруг Порфирий остановил нас и спросил:

– Кто из вас поближе к станции живет?

– Я! – крикнул Васька. – Я ближе всех.

– Тише! Чего орешь? – сказал Гаврик. – Сказано ведь было, чтоб лишних слов не говорить.

Порфирий подошел к Ваське:

– А что твой отец делает?

– Он слесарем деповским работает. Про него все го­ворят, что он первый в поселке большевик. Он даже командира бронепоезда не испугался.

– А дома когда он бывает?

– Вечером.

Красноармеец помолчал немного, а потом сказал:

– Вот что, Василий. Приходи ко мне как-нибудь вече­ром, мы к отцу твоему вместе пойдем.

– Вы и к нам тогда приходите. Мы с Васькой в одном дворе живем, – сказал я.

– Да и я недалеко живу – четвертый проулок сзади, – сказал Гаврик.

Порфирий засмеялся.

– Мне бы уж как-нибудь до одного дотащиться, – ска­зал он. – Нога у меня теперь, как полено. Да и опасно мне разгуливать – сгребут. Так вот что, Вася, скажи своему отцу, что, ежели он не боится, пускай как-нибудь рабочих созовет, кто понадежнее, человек трех-четырех, да меня предупредит.

– Непременно скажу.

Мы попрощались с Порфирием и разошлись по домам.

Это был первый день в истории нашего боевого отряда.

Возле бакалейной лавки мы с Гавриком увидели стан­ционных ребят. На вытоптанной дорожке они играли в ко­стяшки – в альчики. Игру вели Пашка Бочкарев и Мишка Шевченко.

Пашка Бочкарев, толстый, с красными щеками, все время проигрывал. Он неуклюже нагибался, ставил на кон разрисованные альчики и медленно крутил между паль­цами свинцовый биток. Мишка Шевченко был проворнее: тонкий, худощавый, он ловко сбивал с кона Пашкины ко­стяшки и хохотал, широко раскрывая рот.

– Эге, – говорил он, – были ваши, стали наши!

Пашка проигрывал альчики один за другим. Он крас­нел, пыхтел, ругался. Наконец не выдержал, повернул фу­ражку козырьком назад, подошел к Мишке поближе и ни с того ни с сего съездил его по носу. Кровь брызнула у Мишки из носа фонтанчиком.

– За что бьешься? – крикнул Шурка Кузнецов, выби­раясь из толпы ребят.

Пашка испуганно пробормотал:

– А за то, что играет не по правилам. Пусть, когда бьет казанки, не мухлюет.

– Врет он, я не мухлюю, – плаксиво закричал Мишка.

Он знал, что если Шурка Кузнецов за него заступится, так никто уже не посмеет его тронуть Шурка был парень горячий, – что попадется под руку, тем и саданет.

Тут подошли Афонька Кипущий и Ванька Махневич.

Афонька, не разобрав толком, в чем дело, набросился на Пашку сзади и схватил его за шиворот.

– Постойте, – лениво протянул Ванька Махневич. – Чего это вы все за Мишку? Я знаю его, он всегда в игре мошенничает.

Афонька отпустил Пашкин ворот. Пашка круто повер­нулся и тут же на месте рассчитался с ним: подряд два раза дал ему в ухо и по лбу.

– Вот тебе, чертов апостол! Не лазь, куда не просят!

Драка разгорелась бы вовсю, если бы не вмешались мы с Гавриком.

– Вы чего тут деретесь? – басом спросил Гаврик.

– Не, никто не дерется, – спокойно сказал Ванька Махневич.

Гаврик посмотрел на Мишку, у которого все лицо было разрисовано кровью, и на Афоньку Кипущего, который держался за левое ухо.

– Видать, что вы мирно беседовали, – сказал Гав­рик. – А теперь что делать думаете?

– По домам пойдем, – сказал Шурка Кузнецов. – Мне голубей кормить пора.

Мишка Шевченко нагнулся и стал собирать альчики. Оба кармана он набил костяшками.

– Отдай мою белую! Чего хапаешь? – закричал Афонька.

– На, подавись! – крикнул Мишка.

Он бросил наземь костяшку, сунул руки в оттопырен­ные карманы штанов и зашагал по дороге.

Гаврик подскочил ко мне и зашептал в самое ухо:

– Я пойду его уговаривать, а ты этих организуй. Толь­ко Афоньку не бери – он разболтает.

– Ладно, сам знаю, – сказал я.

Гаврик бросился догонять Мишку, а я остался с ребя­тами.

Афонька подобрал с земли белую костяшку и тоже по­шел прочь.

– Ребята, – тихо сказал я и поманил рукой Шурку, Пашку и Ваньку Махневича.

Афонька обернулся.

– Вы чего это? – подозрительно спросил он.

– Да так, чего ты привязываешься? – ответил я. – Иди куда шел.

Но Афонька не хотел уходить.

– Я знаю, вы что-то надумали, а мне не говорите. Вот когда тебе пистоны нужны были, Гришка, тогда ты со мной говорил? А теперь – так без меня.

– Ну, ладно, оставайся, – сказал я.

Мы впятером уселись на ступеньках бакалейной лавки.

На площади перед крыльцом и на улице, что примыкала к лавке сбоку, было пусто и тихо. Только на другом конце площади у плетня стояла казачья бричка, в которую уткну­ли морды две гнедые сухопарые карачаевки.

Долго я мялся, не зная с чего начать.

Наконец сказал:

– Ребята, как вы думаете, в Кубани вода мерзлая?

– Конечно, мерзлая, – ответил Пашка и посмотрел на меня с удивлением.

– А сколько верст будет до Курсавки?

– Говорят, сорок. А что? – насторожился Шурка Куз­нецов и придвинулся ко мне поближе. – Разве слышно что?

– Да нет, ничего не слышно. Я просто так. А вы знае­те, что в станице делается?

– Ну, что делается? – спросил Шурка.

– Неужели же ничего не знаете?

– Да что ты тянешь! – рассердился Шурка. – Говори толком!

– А ты сам пойди да узнай, что там делается, если ты такой быстрый.

– Ну, что ж, и пойду, – сказал Шурка.

– Пойди, пойди, – сказал я. – Тебя либо нагайкой от­стегают, либо – на веревку.

– Вы потише, – прошептал Афонька. – Вон казак ко­ней запрягает.

На том краю площади казак повернул дышло брички, завел коней, надел постромки и зацепил вожжу. Потом вскочил в бричку и стоя поехал.

– Хаустов, – сказал Пашка. – Наверно, опять с доне­сением к коменданту приезжал.

– У, хамлюга, – прошептал Шурка Кузнецов, прово­жая глазами казака в серой папахе с красным вершком. – Вот так бы и смахнул его с брички, кабы винтовка была!

– Слушай, Шурка, – сказал я. – И вы, ребята, слушай­те. Давайте отряд соберем – Хаустовым вершки сбивать будем, а?

Афонька встал с нижней ступеньки и отошел от крыль­ца шага на два.

– Ты что? – сказал он. – Хочешь, чтобы попало всем? Брось, брат, не выдумывай! Не пойду в твой отряд. Всем расскажу, куда ты нас тянешь.

– Ну что ты раскудахтался? – остановил я Афоньку. – Видно сразу, что ты дурак, шуток не понимаешь. Ну какой у нас может быть отряд? Где у нас винтовки?

Шурка Кузнецов сразу понял, что я нарочно на попят­ный иду, – боюсь, как бы Афонька все дело не испортил.

Он подмигнул мне и сказал:

– Давайте мы два отряда организуем: один – ты, дру­гой – я. В красных и в белых играть будем. Только уго­вор – в ухо не бить, а то у Афоньки вон до сих пор ухо словно помидор спелый.

Я хлопнул Шурку по плечу:

– Вот это дело! Два отряда еще лучше будет.

Афонька растерялся. Он глупо улыбался и поглядывал то на меня, то на Шурку.

– Пошли, ребята, пошли по домам, – сказал я, поды­мая со ступенек Пашку и Ваньку Махневича.

Мы зашагали через площадь и вышли на Вокзальную улицу.

У калитки Афонькиного дома мы остановились.

– Вот что, Афонька, – сказал я ему на прощанье. – У тебя, кажется, нож острый есть. Так вот ты нам палок побольше нарежь кизиловых. Они у нас заместо винтовок будут.

– Ладно, – сказал Афонька, – нарежу. А в чьем отряде я буду?

– В моем, – сказал Шурка. – Начальником штаба.

– Нет, я его к себе возьму, – сказал я, – помощником атамана.

Афонька пыхтел от удовольствия.

– Ну, прощай, Афоня, режь палки потолще! – крик­нули мы ему и побежали по улице.

За углом мы остановились, и все разом захохотали:

– Начальник штаба!

– Помощник атамана!

– Апостол чертов!

– Сорокопудило!

– Вот наскочили так наскочили! Чуть не влопались!

Отделавшись от Афоньки, мы опять заговорили об отря­де. Я рассказал ребятам, что отряд должен раздобыть оружие и патроны. Потом взял с каждого клятву, что ни­кто не откроет нашей тайны ни отцу, ни матери, ни наяву, ни во сне, ни под угрозой, ни под пытками.

Шурка Кузнецов и Пашка Бочкарев произнесли клятву громко и торжественно, а Ванька Махневич – еле ворочал языком.

Мы только и разобрали:

– Ни отцу, ни матери…

Вдруг Шурка Кузнецов нахмурился и спросил:

– А зачем это Гаврик с Мишкой Шевченко пошел?

– В отряд его звать, – сказал я.

– Мишку в отряд?

– А что?

– Так у него же брат офицер. Шкуринец. Я сам видел, как он к ихнему дому на коне подъезжал. В погонах золо­тых и волчий хвост на башлыке. Пропали мы теперь!

– Подожди, Шурка, – сказал я. – Может, Гаврик еще не говорил с ним. Бежим искать их.

Мы все четверо побежали по поселку.

Уже темнело.

– Гаврик! – кричали мы на всю улицу. – Гаврик!

Мы наткнулись на Гаврика у Кондратьевских номеров. Он шел один.

– А где Мишка? – спросил я тревожно.

– Домой пошел.

– А ты ему сказал?

– Сказал.

– Ну, брат, беда теперь. Нарвались на шкуринца.

– На шкуринца? – переспросил Гаврик. – Где же вы нарвались?

– Да не мы, а ты на Мишку нарвался. У него же брат офицер.

Гаврик так и присел.

– А ведь и верно!.. Вот черт, как же это я промах­нулся? – сказал он и хлопнул себя ладонью по лбу. – То-то он вилял… Мы, говорит, офицеры, за неделимую еди­ную… Я даже сперва и не понял, чего это он плетет.

– Ну, теперь рассуждать нечего, – сказал я. – Беги, разыщи Мишку и скажи ему: «Я, мол, тебя проверял – большевик ты или кадет. Хорошо, что ты не согласился в отряд идти. А то бы я сразу тебя атаману представил. Ну, а теперь я вижу, что ты наш, самый настоящий офицер-казак». Так и скажи ему.

– Он поверит, – поддакнул Шурка.

Гаврик рванулся и сейчас же пропал в темноте. Слыш­но было только, как он шлепал по мерзлым лужам.

Мы долго стояли у Кондратьевских номеров под наве­сом и прислушивались к каждому шороху вдали.

Наконец услышали топот – кто-то бежит. Это он, Гав­рик.

Мы кинулись к нему навстречу.

– Ну, что?

– Все сказал, что надо.

– А он?

– Поверил дурак.

Мы облегченно вздохнули и молча пошли домой.

– Где ты вчера пропадал? – спросил меня Васька, когда на другой день к вечеру мы встретились во дворе.

– Дело было, – сказал я.

– Какие же у вас дела без меня? – обиделся Вась­ка. – Я ведь первый в отряд записался, а вы меня обхо­дите.

– Брось, Васька, не скули. Что же мы – целым табу­ном всякий раз ходить будем? Этак мы весь отряд скоро провалим.

– А с кем ты ходил? С Андреем небось?

– Нет, с Гавриком.

– А что же вы с ним делали?

Я нагнулся к Ваське и сказал тихо:

– Еще троих в отряд записали: Шурку Кузнецова…

– Этот годится, – сказал Васька.

– Пашку Бочкаря…

– И этот сойдет. А еще кого?

– Ваньку Махневича.

– Лапша, – сказал Васька. – Ну куда его, к черту, в отряд? Он с винтовкой заснет где-нибудь.

– Ничего, мы его живо разбудим.

– У вас, видать, другого дела нет, как Ваньку Мах­невича будить. Ну, я пошел. У меня тоже дело есть, по­важнее вашего.

И Васька, заложив руки за спину, быстро зашагал к во­ротам.

– Эй, Васька! – крикнул я.

– Чего тебе?

– Куда ты шагаешь?

– Что же – я тебе кричать на весь двор буду? Ты по­дойди сюда – тогда и скажу.

Видно было, что ему самому очень хотелось поскорей рассказать мне свои дела.

Я подошел.

Васька огляделся кругом и сказал шепотом:

– В тупик иду, к Порфирию…

– Зачем? – спросил я, тоже шепотом.

– Отец велел привести его к нам. Поговорить хочет…

– А ты ему все рассказал?

– Все, только про наш отряд не говорил. Чуть было не сказал, да подумал – ругать будет.

– Ну, а он что?

– Пойдем, по дороге расскажу.

До самого стрелочного поста мы шли с Васькой молча.

Как только я принимался говорить, Васька махал ку­лаком:

– Молчи!

И только пройдя будку, Васька стал рассказывать. Илья Федорович не сразу поверил Ваське насчет красно­армейца. Думал, Васька либо во сне это видел, либо про­сто заливает.

А Васька не отстает:

– Скажи, что красноармейцу передать? Соберешь ты деповских или не соберешь?

Ну, Илья Федорович, чтобы отвязаться от него, гово­рит:

– Хорошо, соберу. Только дай мне после работы руки вымыть, видишь, в мазуте все.

Васька подождал, пока отец помоется, и опять за свое:

– Когда же красноармейца звать?

Илья Федорович видит, что Васька не зря болтает, и говорит:

– Да зови хоть сейчас. Только подальше от станции держись да порознь идите, а то и сам влопаешься и его выдашь. А сперва, говорит, сбегай за Леонтием Лаврентье­вичем и за Репко, а за Ильей Ивановичем (это моего отца так зовут) я сам зайду.

– А ты уже бегал? – спросил я Ваську.

– У каждого по три раза побывал, все никак дома за­стать не мог. Насилу добился.

Мы подошли к тупику.

В сумерках товарные вагоны были похожи на черные дома без дверей и окон.

Мы шли по путям, спотыкаясь о каждую шпалу.

Ощупью отыскали лестницу, которая вела на чердак. Васька задрал голову, посмотрел в темнею дыру чердачной двери и сказал:

– Лезь ты, я покараулю.

Я полез по лестнице, держась за перила, уцелевшие только с одной стороны. С площадки заглянул в дверь – на чердаке никого не было видно.

Я позвал шепотом:

– Порфирий…

Никто не откликался из темноты.

– Порфирий! – сказал я громче.

– Чего кричишь? – спросил снизу Васька.

– Его здесь нету, – сказал я, перегибаясь через перила площадки.

– Да ты на чердак войди. Он прячется, наверно, – прошептал Васька.

Я протянул руку вперед и шагнул на чердак. Доски подо мной заскрипели. Я остановился. Постоял немного и шагнул еще раз. Ноги у меня запутались в чем-то колю­чем, шершавом, – должно быть, в соломе, – я споткнулся и упал лицом вниз. Сам не знаю, как закричал не своим голосом:

– Васька!

Никто не ответил снизу. Только кто-то быстро-быстро зашлепал по шпалам.

Я кое-как добрался до двери и скатился вниз по лест­нице.

Васьки не было. Струсил, удрал!

Долго искал я его по всему тупику, бродя от платформы к платформе. Вдруг вижу – над самой дальней засветился огонек. То вспыхнет, то пропадет. То маленький, как точ­ка, то побольше, как глазок фонаря.

Я прислушался – кто-то разговаривает. Голоса будто знакомые. Один хриплый, другой тоненький. Кто же это может быть? Васька! Его голос! А с кем это он разгова­ривает?

Подхожу ближе – на платформе сидит Порфирий; он свесил ноги и курит. А перед ним на шпалах стоит Васька.

– А ты чего это на чердаке крик поднял? Струсил, что ли? – спросил Васька, когда увидел меня.

– А ты чего лататы задал? От храбрости, что ли?

– Со всяким это бывает, – сказал красноармеец. – И не так еще испугаешься, когда темнота кругом этакая.

– Ну, что же? Пойдешь, Порфирий? – спросил Васька у красноармейца.

– Надо пойти.

Порфирий тяжело спрыгнул с платформы и закряхтел.

– Ну-ка, ребята, подайте мою палку, – сказал он. – На трех ногах скорее доберусь.

И он заковылял за нами по шпалам и рельсам тупика.

На площади перед вокзалом топтался у фонаря вер­ховой. Он был в черной лохматой бурке, из-за плеча тор­чало дуло винтовки.

Порфирий остановил нас на углу:

– Надо нам врозь идти, а то попадете со мной к чер­тям в зубы.

– Да ты же дороги не знаешь, – сказал Васька.

– А я вас не упущу. Только если остановит меня пат­руль, вы уходите.

– Нет, – сказал Васька, – мы тебя не бросим.

– А если вас казаки сгребут заодно со мной, знаете, что за это будет?

– Не маленькие, знаем, – сказал Васька.

– Ну, ладно, сыпьте. А я за вами следом. Только не оглядывайтесь.

Мы с Васькой пошли через площадь. Шагаем и прислу­шиваемся, идет ли за нами Порфирий.

За спиной у нас залязгала копытами лошадь.

– У, чертова худоба! – крикнул казак и свистнул плет­кой.

Неужели заметил Порфирия?

Лошадь затанцевала по булыжнику и притихла.

Нет, не заметил. Все в порядке. Красноармеец, прихра­мывая, идет за нами.

У ворот нашего дома мы остановились. Порфирий не разглядел нас в темноте и прошел мимо. Я догнал его и дернул за рукав:

– Сюда!

Васька тихо открыл калитку и заглянул во двор. Во дворе не было ни души.

– Чудаки вы, ребята, – сказал красноармеец, когда калитка захлопнулась за нами. – Темноты испугались, а виселица вам нипочем – с красноармейцем по улице гу­ляете.

Скрипнула дверь. На крыльцо вышел Илья Федорович.

– Привел, – сказал Васька.

Илья Федорович наклонился к самому лицу Порфирия.

– Красноармеец? – спросил он. – Какого отряда?

– Балахоновского.

– А как же ты отстал?

– В ногу ранили…

– Ивана Капурина в отряде знал?

– Ивана Захарыча? – спросил Порфирий. – Ну, ко­нечно, знал.

Илья Федорович подумал немного и сказал:

– Постой. Кто еще из наших железнодорожников у Балахонова был?.. Шурку Олейникова знаешь?

– Как же не знать! Его на Крутой убили.

– Ну, заходи, – сказал Илья Федорович и пошел к двери.

Мы с Васькой хотели было шагнуть за красноармейцем, но Илья Федорович остановил нас:

– Погоди, ребята. Мы там поговорим немножко, а вы покараульте. Если кто чужой, в дверь стукните.

Мы попробовали спорить, но Илья Федорович только показал нам на крыльцо рукой:

– Тут сиди!

Потом Илья Федорович открыл дверь и пропустил крас­ноармейца.

Мы успели заглянуть в комнату.

Там у стола сидел на табуретке мой отец и перебирал колоду карт. Напротив него сидел Репко, молодой рабо­чий, слесарь из железнодорожного депо. У окна стоял, по­глядывая на двор, Андрей Игнатьевич Чиканов.

– Что они – в карты собрались играть, что ли? – спро­сил я Ваську, когда мы остались одни.

– А кто их знает, может, и в карты. Тоже умные. По­слать послали, а пустить не пускают.

В это время кто-то открыл калитку. Васька пулей мет­нулся к двери.

– Стой, Васька, – сказал я. – Не стучи. Это Леонтий Лаврентьевич.

Васька перевел дух.

– Фу ты черт, а я думал – офицер какой или казак.

По двору грузно шагал дорожный мастер.

– Здравствуйте, Леонтий Лаврентьевич, – выскочил к нему навстречу Васька. – Мы уже привели красноармейца. У нас сидит.

– А вы что тут в темноте болтаетесь? – спросил Леон­тий Лаврентьевич.

– Сторожим, – сказал Васька. – Как бы какой офицер не забрел.

– Ну-ну, смотри в оба.

Леонтий Лаврентьевич похлопал Ваську по спине и по­шел в комнату. В комнате громко заговорили, – видно, обрадовались гостю. Потом все опять стало тихо.

Мы с Васькой сидели на крыльце и разглядывали небо: слева – темные тучки, справа – звезды. Было очень скуч­но. Васька сопел и ерзал на ступеньке.

– Знаешь, Васька, – сказал я, – ты немного покара­уль, а я слушать буду. Нечего вдвоем тут сидеть.

– Нет, ты лучше посиди, а я послушаю, – сказал Васька.

– Нет, это неправильно, – сказал я. – Квартира ваша, ты и должен ее караулить…

Ваське нечего было ответить. Он остался на крыльце, а я присел на корточках перед дверью и прилип к замочной скважине.

Говорил Леонтий Лаврентьевич:

– Тебя никто вешать не собирается, Андрей Игна­тьевич. Ты дорогу большевикам не чинил. А меня вот каж­дый день к коменданту тянут: как да чего, да кто с крас­ными ушел? И в депо тоже покоя нет. Над каждым рабо­чим казак с плеткой стоит. Разве это жизнь? Ну, доведись им отступать, я им всю дорогу перековыряю.

– Перековыряешь! – жалобно говорил Чиканов. – Они тебя живьем из рук не выпустят. Ты и не пикнешь. Видал вон, говорят, в станице качели какие поставлены?..

– Не пугай, – оборвал его Илья Федорович. – Не все такие пугливые, как ты. Вот смотри, перед тобой человек сидит. Большевик, от красноармейской части отстал. Его за каждым углом смерть поджидает. А он ничего – в гости даже ходит, чай пьет.

Все засмеялись.

– Вот что, товарищи, – сказал Порфирий. – Чаю бы неплохо попить, а только время терять нечего. Надо за ра­боту браться. Всех дорожных на ноги поднять – и депов­ских и путейских. Станицу расшевелить. Чуть подберутся красные ближе, вы и отрежете путь белым. А пока орга­низоваться надо. Верно, товарищ дорожный мастер? На­талью Никифоровну не встречал?

– Нет, не встречал, а разве она здесь?

– Здесь, нужно встретить.

– Постараюсь.

Тут подошел ко мне Васька и потянул меня за рукав.

– Чего тебе?

– Довольно слушать, иди карауль.

– Не мешай.

Васька разозлился и стал силой отталкивать меня от двери. Я так саданул его, что он отлетел в угол сеней и наскочил на ведра. Пустое ведро затарахтело и покати­лось по ступенькам вниз.

– Кто там? – крикнул Илья Федорович, открывая дверь.

– Это мы, – сказал я.

– Вы чего тут дом вверх дном переворачиваете, как маленькие? А еще караулить взялись! Кто же тут в кори­доре караулит? Пошли на двор! Если еще раз с места сой­дете, я вам головы пооткручу.

Мы с Васькой выскочили на крыльцо.

– Вот видишь, сам не послушал и мне не дал, – ска­зал я, опять усаживаясь на ступеньки. – А теперь у нас в отряде и знать не будут, что делают деповские.

Васька только тяжело вздохнул.

Скоро гости стали расходиться.

Первым ушел Чиканов, последним – Порфирий.

Илья Федорович хотел идти провожать Профирия, но тот остановил его у ворот:

– Я сам дойду. Дорога теперь знакомая.

Я сунул второпях ноги в сапоги, стянул с гвоздя рва­ное пальтишко и шмыгнул на улицу. День был грязный, мелко моросил дождик.

За углом меня догнал Васька. Ни слова не говоря друг другу, мы побежали прямо к Андрею. Было еще рано. Мы потоптались минут десять около зеленого ставня и осто­рожно постучали. Никто не отозвался. Тогда Васька ткнул в ставень палкой. Щелкнула ржавая задвижка, и ставень приоткрылся. Из окна высунулся Андрей. Белые его воло­сы торчали во все стороны. Он махнул нам рукой и скрыл­ся. Через минуту дверь скрипнула и отворилась.

Не заходя, Васька таинственно сказал Андрею:

– Пойдем к сараю, мы тебе что расскажем…

– Про отряд?

– Нет, про другое, про отца моего, – сказал Васька.

– И про красноармейца, – сказал я.

Мы присели за сараем у свинушника.

– Вчера у нас собрание было, – зашептал Васька. – Порфирий приходил к нам и деповские. Только ты, смотри, никому, а то… Я тебе только как командиру нашему.

– Про что говорили? – спросил Андрей.

Васька посмотрел на меня:

– Ты рассказывай.

Я рассказал Андрею все, что подслушал за дверью.

Васька только кивал головой и поддакивал, хотя сам вчера ничего не слышал.

– Ну, а потом что? – спросил Андрей.

– А потом нас на улицу выгнали, – сказал Васька. – Почти всю ночь мы сторожили.

– Так, – сказал Андрей. – Значит, они тоже организо­вались.

Васька буркнул уныло:

– Да, красноармеец только подзадорил нас, а сам де­повских организует.

– Ну и пусть организует, – сказал Андрей. – Еще боль­ше народу будет. Нам-то одним, пожалуй, с Деникиным не справиться. А что – об оружии был у них вчера раз­говор? – спросил Андрей, помолчав. – Будут они его до­ставать или нет?

– Не слыхал, – сказал я.

– Ну, так мы вперед их достанем, – сказал Андрей. – Они только начинают организацию устраивать, а у нас отряд уже есть. Я вчера без вас еще ребят записал.

– Надежных? – спросил Васька.

– Не хуже тебя.

Андрей вытащил из кармана клочок бумаги величиной с почтовую марку и протянул его мне. Я стал читать:

В. Г. – 13Ѕ

Л. Г. – 14

С. Л. – 14

В. А. – 13

– А кто это такие? – спросил я.

– Эх ты, догадаться не можешь! – сказал Андрей. – Ну, Володька Гарбузов, Ленька Гарбузов, Сергей Лобов, Ванька Аксаков.

– Да разве Аксакову тринадцать? – спросил Васька. – Мы же с ним одногодки.

– Верно, что одногодки. На один год разница. Так вот, значит, всего в отряде тринадцать человек. А если и тебя, Васька, считать – четырнадцать.

Васька вскочил и чуть не полез драться.

– Ну, не считай, не считай! – закричал он. – Все равно твой список никуда не годится. Володька Гарбузов еще так-сяк, а вот Ленька да Ванька только ворон ловить бу­дут. Через них попадемся еще.

– Васька дело говорит, – сказал я. – Ни к чему их в отряд записывать. А Сергея и подавно: первый трус.

Андрей попробовал было спорить, но мы с Васькой так напустились на него, что он только руками замахал.

– Не галдите! Вычеркну! Я им ничего еще толком не рассказал. Так только – пощупал.

Он достал карандаш, послюнявил его и вычеркнул из своего списка всех, кроме Володьки Гарбузова.

– Ну, значит, ты одиннадцатый будешь, – сказал он Ваське.

– Нет, не одиннадцатый! – закричал Васька. – Я пер­вый в отряд записался.

– Ладно, не маши кулаками, – сказал Андрей. – Се­годня же, ребята, за дело возьмемся.

– Какое дело? – спросил я.

– За винтовками пойдем.

– Без Порфирия, да? – опять закричал Васька.

– Потише, ты, первый! – прикрикнул на него Андрей. – Сперва мы винтовки достанем, а потом и Порфирию рас­скажем. Что ты думаешь, Порфирий не обрадуется? Ему ведь для деповских тоже винтовки нужны.

– А где же они у тебя лежат, винтовки? – спросил Васька.

– В комендантской комнате. Оружие хорошее, совсем новенькое, как на складе, промасленное.

– Да как же мы его брать будем?

– Очень просто, – сказал Андрей. – Окно комендант­ской выходит на улицу, сбоку сад. Отомкнем дверь, откро­ем окно, а через сад не только винтовки, а и целую ло­шадь увести можно. Понял? Как только стемнеет, пойдем.

– Да как же так в комендантскую? – забормотал Васька. – А комендант?

– Комендант с офицерами каждый день у начальника в карты играет и пьянствует. Я уже несколько дней при­сматриваюсь. Никого по вечерам в комендантской нет.

В тот же день под вечер мы с Андреем принялись за работу. Обшарили все сундуки и коробки у себя в кварти­ре, перерыли чердаки и сараи. Мы собирали дверные клю­чи, маленькие, большие, круглые, плоские, вязали их на шершавую шпагатную веревочку, а некоторые пилили на­пильником.

Подобрав целую связку ключей, мы побежали искать ребят. Отыскали Мишку Архоника, Ивана Васильевича, Гаврика, Володьку Гарбузова и Ваську. Собралось нас всего семь человек. Мы разделились на две партии. В од­ной – Андрей, я и Васька, в другой – остальные. Всю до­рогу Андрей объяснял нам свой план действий.

Мы шли по узкой грязной улице, которая вела к вок­залу. На стрелках только что зажгли керосиновые лампы в беккеровских фонарях.

У вокзального подъезда мы остановились. Справа от подъезда был забор и сад с голыми деревьями, слева – дом начальника станции. А прямо перед подъездом, по­среди площадки, вымощенной круглым булыжником, стоял керосино-калильный фонарь. Фонарь никогда не зажигали, а сегодня, как назло, он горел вовсю – хоть иголки соби­рай.

Мимо нас прошли два человека и скрылись за углом.

Андрей потянул нас в темноту, за выступ подъезда, и сказал:

– Во-первых, надо фонарь во что бы то ни стало поту­шить. Во-вторых, расставить по углам дома начальника часовых. А кроме того, найти в саду место, чтобы винтов­ки прятать. Если кого чужого заметите, свистните тихонь­ко. Главное – не трусь и смотри в оба! Зато у каждого из нас по новой винтовке будет. – И Андрей причмокнул губами.

– Фонарь подождем тушить. А то еще проморгаем, как офицеры и комендант к начальнику станции пойдут, – сказал Иван Васильевич.

– Нет, надо потушить, – сказал Васька. – Пусть впоть­мах пьянствовать идут. Может, носы себе посворотят. А у дверей я еще палку пристрою. Они на палку в темноте на­ткнутся, а она их по лбу как трахнет…

– Дурак ты, – сказал Андрей. – Так они сразу дога­даются, что дело неладное. А насчет фонаря Иван Ва­сильевич прав. Мы сперва пропустим их, они налимонятся, а мы тогда камнем фонарь и кокнем.

– Камнем не надо – звон будет. Я так потушу, – ска­зал Иван Васильевич.

Пока фонарь еще не потушили, я и Гаврик пробрались в сад искать место, где можно было бы складывать вин­товки.

– А вдруг никакой выпивки у начальника не будет? Или комендант к нему не пойдет? Что нам тогда делать? – тихо спросил меня Гаврик.

– Андрей, наверно, что-нибудь придумает, – ответил я.

В дальнем темном углу сада мы нашли небольшую длинную канавку.

– Сюда и будем складывать, – решили мы. – Пойдем, Андрею скажем.

И мы побежали назад.

Ребята стояли на старом месте, за выступом.

– Нашли? – спросил нас Андрей.

– Нашли. Канавка там у забора есть, самая подхо­дящая.

– Ну, ладно. Стойте теперь смирно.

В доме начальника станции было по-прежнему темно и тихо.

«А что, если выпивки и в самом деле не будет? Если Андрей ошибся?» – подумал я.

В эту минуту окно у начальника станции осветилось.

– Вот сейчас они начнут собираться, – сказал Андрей.

Но никто не шел. Стоять было скучно и холодно. Один за другим мы стали выползать из своей засады.

Я и Иван Васильевич подкрались к дому начальника и заглянули в окно. В глубине комнаты стоял накрытый стол. Он был заставлен тарелками, бутылками, закусками. Высокие рюмки на тонких ножках выстроились, как часо­вые.

Вдруг откуда-то раздался резкий свист. Одним духом перемахнули мы через площадку и бросились к выступу.

– Кто свистел? – спросил Иван Васильевич ребят, ко­торые жались к стенке.

– Я, – сказал Володька Гарбузов. – Показалось, идет кто-то.

– Показалось! Ты сперва слушай, а потом панику на­води, – сказал Андрей.

– Ладно, панику! – пробормотал Володька и побрел к саду.

Но через минуту он снова шарахнулся к выступу и придушенным голосом сказал:

– Ребята, в самом деле шагает кто-то!

Мы долго прислушивались и всматривались в темноту. Но никаких шагов не услышали.

На вокзале, в саду и на площадке – по-прежнему ни души. Только фонарь, поскрипывая, мерно раскачивался на ветру.

Андрей злобно сплюнул.

– Требуха ты трусливая, – сказал он Володьке. – Те­бе бы дома на печке сидеть, а не за оружием ходить. Знал бы, так ни за что бы не взял тебя. Ты все дело нам зава­лишь.

Долго мы топтались на площадке, заглядывали в окна начальника станции, в здание вокзала.

Нигде никого.

Вдруг в подъезде зазвякали шпоры и прокатился звон­кий смех.

– Идут, – тихо сказал Андрей и схватил за руку Вась­ку. – Тш…

По ступенькам сходили комендант, начальник станции и пухлый низенький человек в военном мундире с широ­кими погонами. Об руку с ним, прикрывая его полями шляпы, как зонтиком, шла высокая дама. Рядом с нею шла другая – издали она казалась совсем молоденькой, почти девочкой. Шли они все медленно, вразвалку и гром­ко смеялись. Больше всех смеялась высокая дама. Пухлый офицер прижимал локтем маузер в деревянной кобуре и гоготал, как гусь.

– Это новый командир бронепоезда, – прошептал Гав­рик.

Андрей зажал ему рот.

Сзади всех шел начальник станции. Он растопыривал руки и говорил в затылок пухлому офицеру:

– Верно ли, ваше высокоблагородие, что красные с Белой Глины ушли и целую бригаду потеряли?

– А вы что думали, наши сводки врут? – ответил ему офицер. – А впрочем, не стоит сегодня говорить о фронто­вых делах. У меня от них и днем и ночью голова лопается. Расскажите лучше нам, Клавдия Николаевна, как вы про­водили время в Новочеркасске. Повеселились, должно быть, вовсю?

Высокая дама заколыхала полями шляпы.

– Ах, что вы, Иван Иванович, в наше время какое веселье? Дворянское собрание занято под лазарет, все мои друзья на фронте.

– Опять фронт! – простонал пухлый офицер и поднял руки. – Пощадите хоть вы, Клавдия Николаевна! Сегодня я хочу забвенья и вина.

Наконец вся компания ввалилась в дом начальника станции.

– Ну, шевелись, ребята, – сказал Андрей. – В комен­дантскую я с собой Володьку заберу, чтобы он тут зря не свистел. Мишка и Васька пусть у начальникова дома сто­рожат. А остальные будут принимать оружие. Ну, Иван Васильевич, туши фонарь.

Иван Васильевич скинул пальто и, обхватывая коленями деревянный столб, стал карабкаться. Добравшись доверху, он уцепился одной рукой за обод фонаря, а другой дернул проволочный рычажок. Огонь потух, только сетка фонаря долго еще светилась в темноте, как уголек. Потом стало совсем темно. Только на небе сквозь тучи просвечивали редкие звезды.

Андрей и Володька вошли в вокзал. Мы заняли свои места.

Прошло долгих пять минут. Слышно было, как Андрей с Володькой у дверей комендантской подбирают ключи.

Холодный, промозглый ветер забирался нам в рукава и за шиворот.

– Что же они, черти, возятся так долго? – хрипло прошептал Иван Васильевич.

В это время у начальника с треском распахнулось окно,

С вином мы родились,

С вином мы помрем…

– Налей-ей-ей, нале… е… й… – прогудел чей-то голос. Кто-то выплеснул на землю не то вино, не то воду, и ок­но снова захлопнулось.

Прошло еще минут десять, ноги у нас затекли и стали как деревянные.

Андрей и Володька все еще возились у двери.

Наконец замок щелкнул, дверь скрипнула и подалась. Мы услышали, как Андрей и Володька вошли в комендант­скую и заперли дверь изнутри. Потом Андрей подошел к широкому двустворчатому окну, осторожно открыл его и высунулся на улицу.

– Все на местах? – тихо спросил он, наклоняясь к нам.

– На местах. Подавай, – едва слышно ответил я, вгля­дываясь в глубь комнаты.

Андрей чиркнул спичкой. В углу в большой деревянной пирамиде, в выдолбленных гнездах, стояли рядышком но­венькие винтовки. Тут же на стене висели наганы.

Андрей выставил через окно первую пару винтовок. Я передал их Ивану Васильевичу, Иван Васильевич Гаврику, а Гаврик снес их в канаву, которую мы с ним нашли в саду.

Так переправили в канаву три пары винтовок.

Вдруг в комендантской что-то с грохотом упало. Гулкое эхо прошло по пустому вокзалу.

Мы замерли.

Минута… Еще минута…

Кругом тихо. Васька и Мишка не свистят. Значит, в квартире начальника станции никто ничего не услышал.

Мы снова принялись за работу. Андрей передал мне еще две пары винтовок и громким шепотом сказал Володьке:

– Довольно винтовок, наганы подавай.

К окну подошел Иван Васильевич.

– Андрей, слушай, Андрей, – позвал он тихо.

– Ну что?

– Еще одной винтовки не хватает. Ты на Семена не взял. Поищи, может, найдешь…

– Верно, про Семена забыли… Бери пока наганы. А винтовку я сейчас еще достану, – прошептал Андрей и пе­редал нам один за другим семь шпалеров в кожаных ко­бурах с жесткими ремнями. Потом выставил нам еще одну винтовку и сказал:

– Довольно теперь. Лезем.

Первый с подоконника прыгнул Андрей, за ним Володька.

Андрей притворил с наружной стороны окно и тихонь­ко свистнул. От дома начальника отделились две фигуры и побежали к нам.

Опять все в сборе.

Мы прокрались в сад и быстро расхватали все винтов­ки и наганы. Осторожно, от дерева к дереву, пробрались мы через сад и вышли на улицу.

Прохожих не было. Мы крались под заборами: при­гнувшись к самой земле, перебегали через дорогу.

Наконец дошли до нашего дома. Я открыл калитку и заглянул во двор. Наши уже спали – окна были темные.

Тихо открыли мы дверь Васькиного сарая. Вошли и заперлись. Андрей зажигал спичку за спичкой и светил нам, а мы прятали винтовки под солому у задней стены. Наганы засовывали под черепицу на крыше.

– Ну, вот и кончили, – тяжело вздохнул Мишка. – Упарился совсем.

– Ты вот меня тронь, – сказал Иван Васильевич. – Смотри, как меня в пот ударило.

– Ничего, высохнешь, – сказал Андрей.

Мы еще долго сидели в сарае и разговаривали шепо­том.

– Что это у вас в комендантской загремело? – спросил Васька Андрея.

– А это Володька сразу две пары винтовок хватил, да и полетел вместе с ними, – сказал Андрей.

– Мушкой чуть голову себе не пробил, – сказал Во­лодька.

На следующий день с самого раннего утра все мы соб­рались в нашем арсенале. Мишка Архоник, красный и потный, надрывался, выворачивая деревянный пол в са­рае.

– Работенка попалась на совесть, – сказал он, подде­вая ломом доски.

– Да на совесть! Весь наш сарай разворотил, – заску­лил Васька. – Что мне теперь будет, если узнают?

– Ну, если узнают, тогда уж все вместе с тобой попла­чем, – сказал Андрей и с треском выворотил последнюю доску.

Когда пол был поднят, я, Гаврик и Володька взяли ло­паты и стали рыть яму. Рыли с трудом Земля под сара­ем была тяжелая, мокрая, глинистая, перемешанная с камнем.

– Тут до следующего утра провозишься и на вершок не выроешь, – сказал Володька очищая от зеленоватой липкой земли свою лопату. – Да и разве можно в такой сырости винтовки держать? Ведь они же все поржавеют.

– А мы их не в землю положим. Мы их в ящичек, – сказал Иван Васильевич, выковыривая ломом из земли обломки кирпича. – Мы их в гробик такой уложим. Пой­дем, Андрей, плотничать.

Он передал Мишке Архонику лом, а сам ушел с Андре­ем и Васькой в соседний сарай делать ящик для винтовок.

Мы продолжали рыть яму. Отдыхали по очереди, – вернее, не отдыхали, а стояли на часах у дверей сарая.

Яма была уже почти готова.

Мишка кряхтя, откалывал ломом огромные земляные глыбы Мы с Гавриком едва успевали их выгребать.

Скоро в сарай вошли Андрей, Иван Васильевич и Вась­ка. Они тащили ящик, сколоченный из грязных, необстру­ганных досок. Гаврик выбросил еще несколько лопат зем­ли и молча вылез из ямы. Мы осторожно разворотили огромную кучу соломы, наваленную у задней стены, вы­тащили оттуда винтовки и уложили их в ящик.

– Эх, вот Порфирий рад будет! Вот похвалит! «Ну и ребята!» – скажет, – повторял Васька, похлопывая рукой по крышке гробика.

Андрей молча вытащил из кармана пару гвоздиков и молоток и легонько заколотил крышку.

– Прямо, будто человека хороним, – сказал Володька Гарбузов.

Все вместе мы подняли ящик, нагруженный винтовка­ми, и опустили в яму. Потом засыпали землей и сверху на­стелили дощатый пол. Васькин сарай был опять в по­рядке.

– Ну, теперь мы с Гришкой и с Васькой к Порфирию, – сказал Андрей.

– Айда! – крикнул Васька и захлопнул дверь сарая.

Мы полезли на сеновал. Там было душно от сырого, прогнившего сена. Андрей не сразу переступил порог. Он потоптался на площадке, заглянул внутрь и только потом шагнул.

В углу, сгорбившись, сидел Порфирий. Но он был совсем не похож на Порфирия. На нем было помятое и пропи­танное мазутом брезентовое пальто с оттопыренным ка­пюшоном сзади, а на голове потрепанный рыжий картуз с облупившимся лаковым козырьком.

Теперь Порфирий был похож не то на лесного объезд­чика, не то на станичного атаманского кучера.

– Вы чего это так оделись? – спросил испуганно Васька.

– А что? Нехорошо?

– В красноармейском-то вам было лучше, – сказал Васька

– Может, и лучше, только в этом спокойнее. Балахончик этот мне Леонтий Лаврентьевич напрокат дал. – Носи, говорит, до прихода красных, да только потом не забудь вернуть. Ну, а у вас ребята, как дела?

– Винтовки! – бухнул Васька и захлебнулся.

– Что? – Порфирий даже привстал.

– Винтовки мы достали. У коменданта из-под самого носа сперли.

– Что он мелет? – повернулся Порфирий к Андрею.

Андрей толкнул Ваську плечом:

– Ты всегда заскакиваешь. Без тебя толком расска­зали бы.

– Да что у вас там случилось?

Андрей наклонился к Порфирию и стал рассказывать, что было вчера. Он говорил шепотом, но иногда срывался и переходил на полный голос, хриплый и взволнованный.

Порфирий хмурился и тер подбородок. Только когда Андрей рассказывал, как мы тушили на площади фонарь, лицо Порфирия разгладилось. Он тихо засмеялся и выру­гался, но потом стал еще мрачнее.

Когда Андрей кончил, Порфирий долго сидел, опустив голову, точно с этой минуты и смотреть на нас не хотел. Мы поняли, что натворили неладное. Васька мигал глаза­ми, будто собирался плакать, а мы с Андреем растерянно стояли посреди чердака и не знали, куда приткнуться.

Наш красноармеец, которого мы сами нашли и за кото­рого готовы были пойти в огонь и в воду, сидел теперь как чужой, не глядя на нас. Да и с виду он был совсем чужой – в этом грязном брезенте и надвинутом на брови картузе.

Наконец он заговорил:

– Не туда вы, ребята, залезли. Не дело это, а балов­ство. Вы думаете, так это и пройдет? Нет, братцы, будет вам за это. А не вам – так другим попадет. Думаете, вас не выследили? Да небось уже за вами на квартиру пошли.

– Не пошли, – сказал Андрей. – Ты, видно, думаешь, Порфирий, что мы совсем дураки, да? Нет, мы чисто дело обделали. На каждом углу часового поставили. А винтов­ки так схоронили, что никакой черт не отыщет. Пускай весь поселок снесут, а до винтовок не докопаются.

Андрей опять поглядел на нас героем.

Но Порфирий сразу осадил его:

– Напрасно, парень, думаешь о себе много. Это ты верно сказал, что поселок снесут. Возьмут теперь в оборот рабочих. Ваших же, деповских. А кого и к стенке… Эх ты, гайдамак… Ну, ступайте теперь по домам да помалки­вайте.

Андрей хотел было что-то ответить, но махнул рукой и пошел к дверям. Мы за ним.

Когда мы сползли с лестницы, Васька тихо сказал:

– Уж, наверно, нашли винтовки. Повесят теперь отца.

Он заплакал и побежал вперед.

– Васька! Вася! Куда ты? – растерянно закричал Анд­рей и кинулся за ним.

У будки стрелочника он догнал его и крепко схватил за плечи. Васька весь дергался и не мог выговорить ни слова.

– Брось, Вася, – сказал Андрей решительно. – Ежели возьмут твоего отца, я сам тогда явлюсь к коменданту и скажу: я это сделал.

Дня через два весь поселок знал о том, что из комен­дантской исчезли винтовки. На всех углах расставили по­стовых. Со станицы прискакала казачья сотня. Казаки оцепили станцию и поселок.

На заборах появились приказы:

«Объявляются станица и железнодорожный поселок на осадном положении. Появившихся на улице после шести часов вечера немедленно задерживать и отправлять к ко­менданту и атаману станицы.

Комендант станции Глухов.

Атаман станицы Конорезов».

Был холодный и светлый день.

Я болтался во дворе и поджидал Ваську. Мы с ним каждый день носили в мастерские завтрак отцам. В руках у меня был красный узелок с хлебом, салом и несколькими кусками сахара.

Васька не шел. Уже в депо гудок прогудел, а мы еще не выбрались. Я подошел к Васькиной квартире и посту­чал.

– Сейчас! – крикнул Васька и выскочил с зеленым маленьким сундучком в руках. Васька всегда носил в нем отцу завтрак.

– Что ты, как мямля какая, возишься? Вечно тебя ждать приходится, – сказал я Ваське. – Шевелись скорее! Опоздаем!

Васька промолчал. Мы побежали бегом через станцию, мимо железнодорожной больницы. Навстречу нам по шос­се галопом пронеслось человек пятнадцать верховых. Направлялись они к станции.

– Куда их понесло чертей? – тихо сказал Васька.

Мы посмотрели им вслед и перебежали на ту сторону железнодорожного полотна к депо.

Тяжело захлопнулась за нами плотная большая дверь вагонных мастерских.

Все рабочие сидели у своих станков и ящиков с ин­струментами и ели.

Мы прошли по узкой дорожке в конец мастерской, к большому окну с решеткой.

Там возле слесарных тисков стоял Илья Федорович. Напротив него сидели на ящиках Леонтий Лаврентьевич и мой отец. А кругом на старых рессорах, на ржавых бук­сах и на шпалах примостилось несколько мастеровых. Толстый парень в грязной тужурке, опрокинув бутылку в рот, тянул из нее молоко. Его сосед, старичок со впалыми щеками, держал между колен чугунок и хлебал жидкую бурду.

Леонтий Лаврентьевич что-то рассказывал, а все слу­шали.

Вдруг мой отец заметил нас с Васькой.

– Ну, что же вы рты разинули? – сказал он нам. – Выкладывайте, что принесли.

Мы подошли поближе. Васька протянул зеленый сун­дучок, а я – узелок с завтраком. Мой отец и Илья Федо­рович, не глядя на нас, принялись за еду. А мы с Васькой сели на буферные тарелки. Они были забиты осью в зем­лю и служили в мастерской стульями.

Рядом стоял ящик с гайками.

От нечего делать мы перебирали гайки, откладывая маленькую к маленькой, большую к большой, и слушали, о чем разговаривают мастеровые.

– Кругом обыски идут. Вчера ночью у Репко весь дом перетряхнули. Все винтовки ищут.

Мы с Васькой переглянулись.

В это время кто-то тяжело стукнул в дверь. Потом дверь заскрипела, и в депо вошли офицеры: тот пухлый – командир бронепоезда – и комендант станции.

Командир сделал несколько шагов вперед, вобрал голо­ву в плечи и гаркнул:

– Смирно!

Рабочие замолчали, но никто не сдвинулся с места.

Командир звякнул шпорой и начал речь:

– Объяснять причины своего прихода я не намерен. Но, между прочим, кое о чем скажу. Мы допустили вас к работе для того, чтобы вы честно трудились. В нашей свободной и без того истерзанной большевиками стране бунтовать не полагается. Вы недовольны? Вы хотите нанести нам удар в спину? Но это вам не пройдет. Мы расстреляем всех, кто вздумает поднять руку против нас. Я проучу вас, мерзавцев! Вы у меня ласковыми голубками станете. Если мне сейчас же не выдадут тех, кто украл винтовки, я вас всех перебью здесь же. Как собак! Весь поселок с землей сравняю!

На лбу у офицера надулась жила. Он достал беленький платочек и вытер лоб.

– Я спрашиваю вас: кто украл винтовки? Что вы мол­чите, как бессловесная скотина? Говорите, а то я отсчитаю каждого десятого и…

Командир бросил на пол окурок и затоптал его.

– Ты арестован, – ткнул он пальцем в грудь первого попавшегося мастерового.

– Убери руки, не тронь, – спокойно отстранил коман­дира рабочий.

– Хам! – пронзительно закричал командир. – Говори, где винтовки?

И он с размаху ударил мастерового белой перчаткой по глазам.

– За что бьешь, гад полосатый? Я ничего не знаю, – хрипло крикнул рабочий.

– Знаешь, сволочь! Комендант, взять его!

К рабочему подскочил комендант, схватил его за ворот рубашки и поволок к двери.

– Бей живоглотов! – закричал кто-то. Я узнал голос Ильи Федоровича.

Над головой командира пролетел железный обрубок и тяжело ударился о стену. Комендант выпустил мастеро­вого.

– Ни с места, стрелять буду! – прохрипел командир бронепоезда и выхватил из кобуры маузер.

Толпа двинулась на него стеной. В воздухе засвистели гайки, ключи, обрезки железа. Командир поднял маузер и выстрелил прямо в середину толпы. Один рабочий вдруг качнулся, будто кланяясь, и повалился вперед. Я сразу даже не понял, что с ним случилось. Видел только, как он уткнулся седоватой головой в засыпанную опилками зем­лю. Рабочие расступились. Командир бронепоезда и ко­мендант круто повернулись и быстрым шагом вышли из депо.

Илья Федорович бросился к упавшему рабочему, на­гнулся над ним и приподнял его голову.

– Смотри, да это Леонтий Лаврентьевич! – крикнул Васька.

– Кончен, – сказал Илья Федорович и побелел, как мертвый.

Он разогнул спину и посмотрел вслед офицерам:

– Ну, держись теперь! Припомнится!

Все стояли вокруг Ильи Федоровича и смотрели на его перекосившееся от гнева лицо.

– Ну что ж, – сказал Илья Федорович, – молодцы те, кто винтовки взял. Так и надо.

Гудок надрывался, голосил. Струя белого пара билась в воздухе над длинным железнодорожным депо. Но масте­ровые в этот день на работу не вышли.

Они проходили мимо депо и сворачивали на вторую линию поселка, к дому, где жил Леонтий Лаврентьевич.

Вся улица у низенького домика, крытого старой соломой, была набита мастеровыми, поселковыми и станични­ками.

Я, Андрей и Васька протиснулись за Ильей Федорови­чем во двор.

Илья Федорович держал обеими руками большой ме­таллический венок, который деповские сделали в мастер­ских. Жестяные листья венка дрожали и звенели.

Толпа расступилась, и мы прошли в комнату. Леонтий Лаврентьевич лежал в некрашеном гробу, наспех сколо­ченном мастеровыми. Его крутой подбородок и впалые щеки обросли белой щетиной, грудь была плоская, как доска.

Мы постояли молча несколько минут. Потом Илья Фе­дорович положил в ноги покойнику венок, поправил склад­ки на простыне и негромко сказал:

– Ну, взяли.

Четыре крепких молодых парня перекинули через плечи белые полотенца, подняли с табуретов гроб и понесли. Следом двинулась толпа. Две женщины вели жену Леонтия Лаврентьевича. Она всхлипывала и вытирала слезы плат­ком, свернутым в комочек.

Впереди шел Илья Федорович и нес на голове крышку от гроба.

Вместе со всеми мастеровыми весь наш отряд шагал за гробом. Вдруг Васька толкнул меня локтем и тихо ска­зал:

– Вон Порфирий!

Я вытянул шею. Рядом с моим отцом шел Порфирий в своем брезентовом плаще с капюшоном и что-то шептал отцу на ухо.

Ворота кладбища были широко открыты.

Гроб пронесли по узенькой тропинке между старыми, покосившимися вправо и влево крестами и поставили у не­глубокой ямы.

Илья Федорович стал на кучу земли у самой ямы и, глядя себе под ноги, медленно заговорил:

– Товарищи, белые убили нашего мастерового…

Больше он не сказал ни слова и заплакал. Тогда из толпы вышел Порфирий. Он взобрался на соседнюю моги­лу и спокойно начал:

– Братья казаки и мастеровые! Бьют нас офицеры, вешают шкуринцы, расстреливают дроздовцы. За что погиб человек? Разве он преступление какое совершил? Товари­щи, если мы молчать будем…

В это время за оградой послышался дробный топот, и в ворота кладбища влетели конные казаки. Они скакали через насыпи и ограды прямо к открытой могиле. Тут они врезались в толпу и стали направо и налево стегать нагай­ками с размаху по чему попало – по плечам, по спинам, по лицам.

Все бросились бежать.

Андрей, Васька и я пустились напрямик через выгон в поселок

На бегу Васька хватал куски желтой глинистой зем­ли и. не оборачиваясь, швырял через плечо.

Вдруг сзади на кладбище послышался треск досок. Я оглянулся. Это лошади раздавили гроб.

Когда мы с Васькой были уже дома, прибежали Илья Федорович и мой отец. Илья Федорович стер рукавом кровь, сочившуюся из рассеченной губы, и чуть слышно сказал:

– Ну, Леонтия теперь никто не забудет. Памятник ему нынче казаки поставили.

Дня через три-четыре после похорон Леонтия Лаврен­тьевича Андрей поздно засиделся у нас и остался ночевать.

Вечером я, Васька и Андрей примостились на крыльце и разглядывали на небе звезды. Мы высматривали Боль­шую Медведицу. Андрей, вытянув руку, показывал на небе ковш, но я, как ни старался, не мог его разглядеть. Тогда Андрей взял мою руку и стал водить ею по воздуху.

– Вот дерево – видишь? Сбоку труба – видишь! Так ты смотри между деревом и трубой. Ну вот. Теперь веди руку вверх. Видишь?

Я молчал.

– Видишь ковш? – снова спросил Андрей.

– Ничего, Андрюша, не вижу.

Андрей разозлился и опять ткнул моим пальцем вверх. В это время калитка скрипнула, и во двор, осторожно сту­пая, вошел какой-то парень. Он остановился посреди дво­ра и тихо позвал:

– Гришка… Андрей…

– Сенька!.. – так и задохнулся Андрей и вскочил на ноги. – Откуда?

– От наших, через фронт ходил, – сказал Сенька.

Мы даже рты разинули.

– А мы думали, тебя убили давно, – сказал Васька.

– Нет, жив покуда.

– А отца нашел? – спросил Андрей.

– Нашел. В Курсавке он.

– А у нас тут что делается! – громко зашептал Вась­ка. – Делов целые горы. Идем за погреб, там разговари­вать будем.

Мы пошли за погреб. Васька все время забегал вперед, ощупывал Сенькины карманы, отворачивал полы его пид­жака.

– Да что ты меня рассматриваешь, словно куклу фар­форовую?

– Тоже, загордился! Посмотреть нельзя? Да? – сказал Васька.

– Да чего ты ищешь-то?

– Маузер смотрю или бомбы там…

– Ну, смотри, смотри, – басом сказал Семен. – Все равно – ничего не видно. Темнота, хоть глаз коли.

Мы уселись на скамеечке. Андрей чиркнул спичкой. Пока она горела, мы рассматривали Семена.

Семен стал как будто больше и шире в плечах. Лицо у него погрубело и обветрилось. Он был в пиджаке, сши­том из солдатской шинели, в ватных штанах и здоровенных красноармейских сапогах.

– Ты где же сапоги такие достал?

– Выдали. В Красной Армии.

– Как выдали? – удивился Андрей.

– Да так! Под расписку. Покуда сношу.

Семен вытащил из кармана красноармейскую махорку. Мы закурили.

– Махорку тебе тоже в Красной Армии выдали? – спросил я.

– И махорку. Там всем красноармейцам по две пачки дают.

– Да ты разве красноармеец?

– Мы вместе с отцом служили. Я, брат, и на броневи­ке был.

– На броневике?

– Ну да.

– Да говори толком, по порядку все, – не утерпел я. Сенька уселся на камне поудобнее, откинул полы пид­жака и стал рассказывать:

– Помните, вы меня на станции встретили? Казаки меня тогда сцапали и домой потащили. Ну вот, поколесил я с ними по всему поселку… А потом, нечего делать, домой привел. Мать плачет. Надька, Катька пищат. А казаки ме­ня лупят. Вот пощупай.

Мы все по очереди пощупали длинный рубец над ухом у Сеньки.

– Ну, а потом что было? – спросил Васька.

– А потом перестали бить. Перевернули весь дом вверх дном и ушли. Ну, я и решил. Дай, думаю, я вам покажу – к отцу уйду. И ушел. Сперва вышел на Бондаренкову будку, потом свернул влево. По балке шел. Ноче­вал у путевого сторожа. Так, мол, и так, говорю, дядя, пусти ночевать. Он пустил. А сам всю ночь посматривал, сплю я или не сплю. А мне что ж? Я спал по совести. Утром он у меня спрашивает: чей да как, да куда идешь? Иду, говорю, к своему отцу. Отец мой тоже путевой сто­рож, как ты, только служит он за Курсавкой, на четыреста тридцать четвертой версте. А я, говорю, учился в Невинке и вот теперь домой попасть хочу, потому что с голоду сдыхаю. Он меня верст шесть сам проводил. Про­шли вместе будочные посты, а дальше я один пошел.

– И никто тебя не зацапал? – спросил я.

– Нет. Я, брат, теперь дорогу знаю. Так вот, пришел я в Курсавку и первым долгом на станции на отца своего наткнулся. А он, как увидел меня, даже руками замахал.

«Сенька, – говорит, – как же это так? Ты, кажется, до­ма оставался, а теперь здесь стоишь перед моими глаза­ми».

«Оставаться-то оставался, – говорю я, – да только те­перь нельзя дома оставаться. Разоряют наших всех, уби­вают почем зря».

Отец повел меня к себе, а по дороге все расспрашива­ет про Невинку, про домашних, про мастерские. А я смот­рю на него, ребята, и все думаю: «Вот кабы он меня в красноармейцы определил!» Отец мой, видно, догадался. «Так ты что ж, – говорит, – в красноармейцы записываться пришел?» – «Ну да», – говорю я. Он так и покатился со смеху. А я смотрю, как у него тиликаются на поясе две бомбы металлические, и соображаю: «Были бы у меня в руках такие штучки, когда казаки пьяные меня по голове стукали, я б их с потрохами перемешал». У отца моего, ребята, карабин новенький и наган в кобуре.

Ну, вот. Дошли мы с отцом до водокачки, смотрю – дядя Саббутин идет.

«Эй, ты, – говорит Саббутин, – откуда такой мазаный?»

«Из дому», – говорю.

«А дом, – говорит, – как поживает?»

«Ничего, держится».

«Ну, а как там Андрей?» – спрашивает.

Андрей даже подпрыгнул.

– Про меня спрашивал? – крикнул он.

– Про тебя, – сказал Семен.

– А про меня спрашивал? – спросил я.

– И про тебя спрашивал.

– А еще про кого? – спросил Васька.

– А больше, кажется, ни про кого. Нет, вру, про ин­женера еще нашего спрашивал.

– Это про Ивана Васильевича? – сказал Андрей.

– Да. Про Ваньку.

– Какой же он, дядя Саббутин! Про меня и позабыл, – грустно сказал Васька. – А ведь я с ним сколько раз раз­говаривал! Сколько раз у него был!

Но Сенька уже давно не слушал его и рассказывал дальше.

– Саббутин похвалил меня. «Молодец, – говорит, – фронт перешел. Я тебя в красноармейцы запишу. Только, – говорит, – если поймают тебя белые – наверняка повесят».

– А говорил он, когда сюда красные придут? – тихо спросил Андрей.

– Как подкрепление подступит, так и придут. Наши, деповские, все там на броневике «Коммунист». Видели, как «Победу» здорово отделали? Это ее дядя Саббутин долбанул, – сказал Сенька.

– А ты почем знаешь? – недоверчиво спросил Андрей.

– Очередько говорил.

– Это наш, деповский, Очередько?

– Ну да, он ведь тоже от белых ушел. А Сорокин, сволочь, всю армию продал.

– Какой Сорокин? – спросил Андрей.

– Да разве вы не слыхали? – сказал Сенька. – Коман­дующий-то армией. Такое было, такое было! Все в бой рвались, а он все отступать. Измена такая вышла тут. Ну да теперь уж все уладилось.

– А ты чего же сейчас вернулся? – спросил я.

– Отец послал. Говорит, нельзя мать и девчонок одних оставлять.

– А у нас Леонтия Лаврентьевича казаки в депо уби­ли, – сказал я.

– Ну! – крикнул Сенька. – Убили? Дорожного ма­стера?

– Дорожного мастера. Гроб казачьи лошади копытами раздавили. И гроб раздавили, и крышку. На кладбище митинг разогнали. Обыски теперь все устраивают.

– А мы винтовки достали, – перебил меня Васька. – У коменданта украли. Стащили через окно… И тебе одну оставили.

– Небось самую дрянную оставили, а все хорошие са­ми разобрали?

– Тебе самую лучшую! – сказал Андрей. – Только нам за них здорово от Порфирия досталось, но зато у нас те­перь новенькие винтовки есть. Хоть сейчас в бой.

– А кто это такой Порфирий? – спросил Сенька.

– Красноармеец. Я его в тупике нашел. Настоящий красноармеец! Он тут рабочих агитирует, – сказал Васька.

– Вот бы повидать его!

– Увидишь завтра. Мы тебя поведем к нему. Он на чердаке живет.

– Да подожди ты, Васька, – сказал Андрей. – Мы са­мого главного еще Сеньке не рассказали. У нас, брат, от­ряд свой есть, и ты в нем состоишь.

– Какой отряд? – спросил Сенька.

– Боевой, – сказал Андрей. – У меня и список есть, и протокол собрания. Там все ребята уже расписались, тво­ей только подписи нет. Идем ко мне – покажу.

– Нельзя ночью ходить! – закричал Васька. – До ше­сти часов только ходить можно.

– Ну и ладно, ходи до шести часов, а мы вот сейчас пойдем.

Андрей, Сенька и я двинулись к воротам.

У ворот нас догнал Васька.

– И я тоже с вами, – запыхавшись, сказал он.

Мы стали осторожно пробираться закоулками по мерз­лым кочкам. Тускло светили звезды. Было совсем тихо. Даже собаки не лаяли. Только Семен поскрипывал на хо­ду красноармейскими сапогами.

Мы подошли к дому Андрея. Андрей просунул руку в щель около двери и изнутри отодвинул задвижку. Через темный коридор мы вошли в комнату. Андрей зажег коп­тилку.

Комната была маленькая, с низким потолком. У окна стоял стул, у стены железная кровать, в углу около двери сундук.

Андрей отодвинул сундук и достал маленький железный коробок.

Из коробка он вытащил два клочка бумаги.

– На, читай, – протянул он их Семену.

Семен взял бумажки, посмотрел, повертел и отдал об­ратно Андрею.

– Это что же такое?

– Это отряд наш. Список. А чтобы нельзя было понять, что тут написано, мы только буквы ставили «В. К.» – это Васька, «Г. М.» – это Гришка, «Г. Д.» – Гаврик, а вот ты – «С. В.». Распишись вот здесь, сбоку.

Андрей подал Семену огрызок карандаша. Сенька вы­давил «С. В.» и к букве «В» приделал какой-то крючочек.

– Ну, – сказал Андрей, – теперь все расписались. Мож­но закопать.

Ночью за сараем мы вырыли глубокую ямку и опусти­ли в нее металлический коробок со списком нашего отря­да и с протоколом первого собрания.

– Пускай до красных полежит, – сказал Андрей, утап­тывая землю.

Двери комендантской долго оставались открытыми. Одного за другим гнали рабочих на допрос. Кого отпуска­ли сразу, а кого отправляли в станицу к атаману.

Работа в мастерских шла невесело

Каждое утро недосчитывались соседей. Кто ночью через фронт махнул, а кого шкуринцы взяли.

В депо рабочие переговаривались коротко, только по делу, – тот гаечный ключ попросит, тот ножовку.

А для других разговоров собирались у мазутных ворот. Как только на железнодорожном мостике появлялся дежурный офицер, разговоры обрывались, все расходились по своим местам и принимались со злобой колотить молот­ками по зубилу.

В мастерские частенько вместе с дежурным офицером заглядывал и телеграфист Сомов. Он бойко прохаживался среди станков и говорил, подмигивая офицеру:

– Работаем… нажимаем…

Офицер даже не оборачивался в его сторону. Сомова это не смещало. Он перебегал от станка к станку, хозяй­ским глазом посматривал на работу, заговаривал с мастеровыми.

Рабочие глядели на него так, будто хотели размахнуть­ся кувалдой и стукнуть его по казенной фуражке с жел­тыми кантами.

– Отойдите, ваше благородие, – говорили они сквозь зубы, – а то гайка ненароком вам в лоб угодить может.

Сомов торопливо отходил и жался к офицеру. Все же около нагана безопаснее.

Один раз Сомов явился в мастерские пьяный в дрези­ну. Я как раз был тогда в депо – отцу махорку принес.

– То-то… утихомирились… – бормотал Сомов. – Хорошо-с… Без товарища Филимонова дело, кажись, веселее пошло.

Илья Федорович зажимал в это время в тиски шести­дюймовый болт.

Он оглянулся на Сомова и сказал так, чтобы вся ма­стерская слышала:

– Филимонова не тронь, гад. Филимонов в могиле. Тебе бы на его месте, стерва, лежать, а ты все еще по зем­ле ползаешь.

Рабочие у станков зашумели. А Сомов, хоть и пьян был, прикусил язык – шестидюймового болта испугался. Он за­моргал, надвинул фуражку на нос и пошел прочь, качаясь между станками, как маятник.

– Мозоль на ноге и то невозможно терпеть, – сказал слесарь Репко, – а эту нарость… и говорить не приходится!

Все замолчали. А Репко, скомкав окурок, щелчком за­бросил его под станок. Потом крутнул ручку тисков и ска­зал потише:

– У меня он давно на примете. Скоро душа с него вон…

Мимо станков проходил в это время новый мастер, толстый и степенный. Он посмотрел через очки, на Репко, на Илью Федоровича и прогнусавил тягуче:

– Что это у вас за перекурка? Разговоры разговари­ваете, а дело стоит?

– Ступай, индюк, своей дорогой, не замай… – оборвал его Илья Федорович. – Все вы одна шайка-лейка. Подли­палы! Прихлебатели!

Мастер весь съежился.

– Ну что вы, братцы, – сказал он обиженно. Потом вынул большой ситцевый платок и стал вытирать слезы под очками. – Я не из таких, братцы. Я сам в мазуте с малых лет ковыряюсь.

– Ну, ковыряйся, ковыряйся, да только глаза не мо­золь. Плыви дальше.

Мастер ушел. Рабочие бросили станки и собрались у тисков Ильи Федоровича. Слесарь Репко, торопясь и заи­каясь, говорил, обращаясь то к одному, то к другому:

– Что же это у нас делается?.. Леонтия Лаврентьевича убили? Убили. Братьев наших забирают? Забирают. Вся­кая паскуда над нами издевается? Издевается. Да неужели же мы позабыли про советскую власть, про товарищей? Они там борются, а мы тут белым транспорт справляем… Где мы, на какой планете живем и при каких правах? Эх, лопается мое сердце!

– Ну, брат, не горюй, – сказал ему Илья Федорович. – Ты это от молодости горячо берешь. А надо медленно, да покруче гнуть.

Через несколько дней утром у ворот мастерских, на широком мазутном баке, на его железной зубчатой кромке, заметили черный рукав с желтыми кантами. Рукав сняли с бака и осмотрели. Вызвали коменданта, патруль. Кругом бака стали вооруженные дроздовцы. Прикладами они от­талкивали жителей поселка, мастеровых.

Два молодых парня стояли на лестнице и длинными баграми гоняли в баке густой и черный, как лак, мазут. Багры скреблись о стенки бака, царапались о его дно, но ничего не зацепляли.

Кто-то распорядился отлить из бака мазут. Принесли ведра и стали переливать мазут в соседний бак. Когда по­ловину мазута выкачали, молодой горбоносый парень с красными пятнами на лице низко перегнулся и стал ша­рить багром по всему дну. Вдруг он зацепил что-то и с си­лой потянул кверху.

– Тянут! – закричали в толпе.

– Погоди, может, и не вытяну, – огрызнулся парень и еще ниже перевесился через край бака. Скоро из бака прогудел его голос:

– Тяжелый дюже!

– Держи крепче. Уронишь! – заорал другой парень, стоявший рядом с ним.

– Уже уронил, – сказал первый парень. – Склизкий дюже.

Оба опять стали шарить в баке.

Вдруг первый парень взмахнул высоко багром и по­вертел им в воздухе. С крюка багра, расплескивая в сто­роны мазут, слетел на землю черный ком, вроде вороньего гнезда.

– Гляди, мешок! – крикнул кто-то.

– Не мешок, а фуражка казенная, – буркнул казак, ковыряя штыком черную кучу.

Через минуту на землю шлепнулся второй черный ком, еще больше первого. Казак и его поковырял штыком.

– Ишь, пуговица медная торчит, – сказал он задум­чиво. – А вот еще пуговица… Ворот… Значит, это будет тужурка форменная. Ищите теперь штаны, хлопцы!

Но парни не слышали. Они опять перегнулись через край бака и, громко сопя, тащили вдвоем тяжелый груз.

В толпе притихли. Через железный борт бака перева­лилась огромная черная туша и рухнула на землю.

В воздухе мелькнули четыре черные лапы.

Толпа шарахнулась в сторону.

Даже казак с винтовкой попятился.

– Человек, – сказал он. – Утопленник…

Народ опять сдвинулся.

На земле лежал труп человека с раскинутыми руками и ногами. На шее у него была привязана толстой проволо­кой чугунная тормозная колодка. Лица нельзя было раз­глядеть, – оно было сплошная черная маска.

Вокруг трупа широко разлилась по земле лужа густого, жирного мазута. Казак принес паклю и бак с керосином и протер лицо утопленника.

– Сомов! – заговорили в толпе. – Сыч!

– Телеграфист Сомов, – сказал комендант. – Его уто­пили из мести. Знаем, чья это работа.

Большими пушистыми хлопьями падает снег на мерз­лую землю. Ветер с Кубани подхватывает не успевшие упасть снежинки и кружит их над землей.

За поселком по степям, по глубоким балкам, по зуб­чатой горе Бударке, гонит ветер целые тучи снежной пыли. Еще так недавно здесь было лето. Мы бегали босиком по мягкой пылюге, наперегонки переплывали Кубань. А те­перь Кубань скрыта под крепким бурым льдом.

Давно мы не ходили к Порфирию. Андрей велел нам не показывать никуда носа, ждать, пока он сам не придет за нами. Но Андрей не приходил.

Мы с Васькой болтались без дела на дворе.

Почесав затылок и сдвинув на лоб лохматую шапку, Васька сказал мне:

– А знаешь, зря мы запрятали винтовки в нашем са­рае.

– Что же ты раньше думал? – сказал я.

– Ничего не думал. Вы сами должны были думать. Старшие! Начальники! Надо было где-нибудь за поселком зарыть, в поле… Андрей всегда так – давай да давай… Ду­рила твой Андрей, а не командир отряда – вот что!

– Андрея не смей ругать! – крикнул я. – При чем тут Андрей? Мы сами отряд организовать решили, сами и вин­товки крали. Небось никто тебя не заставлял. Сам первый лез.

– Сам, сам, – буркнул Васька и опустил голову.

– Чего же ты хочешь?

– Чего? Винтовки не хочу чтобы у нас в сарае лежа­ли. Забирайте их, куда хотите, – и шабаш.

Я обозлился и сказал Ваське шепотом:

– Да ты что? Очумел? Только начни винтовки пере­таскивать – тебя сразу и зацапают. Трус ты, Васька, и больше ничего. Мы тебя из отряда прогоним. Выроем из земли ящик и вычеркнем тебя из протокола.

Васька ухватил меня за рукав.

– Постой, Гришка. Не трус я. А только страшно чего-то… Вдруг казаки к нам во двор заскочут?..

– Ну да, заскочут! – передразнил я Ваську, а сам при­слушался.

На улице за воротами по мерзлой земле прозвякала подковами лошадь.

– Мимо, – сказал Васька и перевел дух.

Мы присели на камень у ворот. От нечего делать ре­шили закурить. Вытряхнули из карманов перемешанный с хлебными крошками зеленый табак, из толстой серой бума­ги скрутили цигарки и стали пускать серовато-бурый воню­чий дым. Ветер сдувал с наших цигарок крупные искры и кружил их по двору.

Мы курили молча. Васька то слюнявил разваливавшу­юся цигарку, то сплевывал на землю махорочные крошки.

– А как ты думаешь, Гришка, – вдруг спросил он, когда цигарка у него потухла, – придет Андрей или не придет?.. Может, сходим к нему, а?

В эту минуту с треском откинулась калитка, и мимо нас во двор проскочил Андрей. Он был в серой папахе и дуб­леном полушубке – по-зимнему.

– Андрейка, куда ты? – закричали мы.

Андрей взмахнул на бегу руками и круто повернулся.

– А, здорово, пулеметчики! – сказал он. – Вы что тут делаете?

– Тебя поджидаем, – сказал я.

Васька молчал.

– Да вы чего, ребята, нахмурились? Что, Васька, целы у тебя винтовки, не проворонил?

– Целы, – ответил Васька и посмотрел на меня.

Андрей похлопал Ваську по плечу.

– Ну, молодец караульщик. Благодарность от отряда получишь. А сейчас, ребята, пойдем за Семеном. Его надо к Порфирию сводить.

– Давно пора, – сказал Васька.

Мы двинулись к Сенькиному бараку.

В конце улицы, около вокзала, мы встретили верховых. Они ехали в две шеренги по краям дороги, а между ними шагали грязные, разутые, сгорбившиеся от холода масте­ровые.

– Смотри, Гришка! – сказал Андрей. – И старика Дюбина ведут. Все за Сыча проклятого.

Я толкнул Ваську в бок:

– Вот если будем перетаскивать с места на место вин­товки – и нас с тобой так поведут.

– Боялся я их!

Казаки и мастеровые свернули направо, а мы пошли дальше.

Семен сидел на подоконнике и смотрел на улицу. За­видев нас, он в чем был, без шапки, без полушубка, вы­бежал за ворота.

– Чучела! Раньше не могли прийти! Сижу-сижу, жду-жду, думал, вас уже казаки постреляли. Видели, сколько они мастеровых повели?

– Видели, – сказал Андрей. – В первый раз это, что ли? Каждый день водят. А ты собирайся, Сенька, да жи­вее. К Порфирию, к нашему красноармейцу, пойдем.

Сенька вбежал в дом и сейчас же вернулся, натягивая на себя куртку из красноармейской шинели.

Мы побежали в железнодорожный тупик.

У самых ворот тупика – казачий разъезд.

– Катай назад, а то Порфирия выдадим, – чуть слыш­но сказал Андрей.

Мы кинулись бежать вдоль высокой серой ограды.

За углом, у старых цементных труб, мы остановились.

Эти трубы лежали тут на земле без толку уже четвер­тый год.

– Васька… – сказал Андрей.

– Что?

– Ты меньше всех, тебя не заметят. Стой здесь и по­глядывай за угол. А как уедут казаки, дай знать. Мы в трубах запрячемся.

У Васьки затряслись губы, но он не промолвил ни сло­ва и остался на углу, прижавшись к ограде.

А мы забрались в цементную трубу и просидели там, не разговаривая и почти не шевелясь, с полчаса. Только изредка мы подносили ко рту сложенные лодочкой руки и тихонько дули на покрасневшие, застывшие пальцы.

Наконец мы увидели Васькины ноги. Васька остано­вился перед трубой, в которой мы сидели, и отрапортовал шепотом:

– Разъезд отступил на Голопузовку… Раненых и уби­тых нет…

– Ай да Васька! Ай да боевой разведчик! – смеялись мы, выбираясь из трубы.

– Ну, пошли скорее, – сказал Семен.

Мы побежали вдоль ограды к воротам. Казаков как не было. Только на том месте, где стоял их разъезд, осталась свежая куча навоза.

Мы шмыгнули в тупик

– Вот под этим вагоном мы и нашли Порфирия, – говорил Васька Семену, задыхаясь от бега. – А теперь Порфирий живет вон там, на чердаке.

Мы взобрались по лестнице, заваленной снегом, и остановились на трухлявой площадке.

Чердак мы едва узнали. Из всех щелей торчали пучки соломы Как будто она росла на двери и на стенах.

Андрей легонько толкнул коленкой дощатую дверь. Дверь скрипнула.

– Товарищ Порфирий… – шепотом позвал Андрей.

– Это вы, ребята? – отозвался хриплый голос из даль­него угла.

– Красноармеец? – спросил меня Сенька.

– Он.

Сенька шагнул было вперед, но Васька дернул его за куртку.

– Постой, Сенька, я пойду первый, а то он испугается, если чужого увидит.

И Васька первым вошел на чердак.

За ним двинулся Андрей, потом я, а сзади всех Сенька.

Порфирий сидел в углу чердака, съежившись, нахло­бучив капюшон на голову.

– Что за парень? – тихо спросил он, мотнув головой в сторону Сеньки.

– Это тоже красноармеец, – сказал Васька. – Это Сенька, тот самый, про которого мы тебе говорили. Ты его еще в отряд записал. «Семен В.» – помнишь?

– Сенька? Ну, здорово, ежели ты Сенька. Да ты в са­мом деле красноармеец хоть куда – в сапогах! Ого, брат, какой ты!

– Он и фуфайку получил, – сказал Васька. – А махор­ки ему по две пачки в день выдавали.

– Ну? Неужели по две? – с завистью спросил Порфирий.

– Ей-богу, – забожился Васька. – Ему и шаровары выдали. Ватные. Смотри. – И Васька ухватился за Сенькины штаны.

– Да отстань ты! – толкнул его Сенька.

– Так, – усмехнувшись, сказал Порфирий. – Ну, док­ладывай, где ты побывал?

– На фронте.

– Во как! На фронте! Ну, садись, рассказывай нам, как там товарищи справляются.

– Ой и тяжело нашим, товарищ красноармеец, ой и тяжело! Снарядов никаких нет. В «Победу» последние че­тыре влепили. Саббутин – командир батареи – говорил: больше двух ни за что нельзя на нее тратить, а то, мол, запасов нет. Ну, а командир взвода не удержался. «На удар, – кричит, – трубка ноль!» Отчаянный парень! Да снаряды – это еще не все… А вот тиф там… Сыпняк. Боль­ные в окопах лежат, на станциях вповалку валяются, в вагонах, кругом…

– А нам чего же ты про тиф не рассказывал? – спро­сил Васька.

– Не мешай, Васька, не суйся, – толкнул его Андрей.

– Народу видимо-невидимо помирает… – сказал Сень­ка, промолчав. – В прошлый вторник человек сорок хоро­нили. Я тоже ходил копать братскую. Страшно! Теперь отступать решили. Говорят, за Куму-реку отступят. Дер­жаться нечем. Снаряды доставать неоткуда. А главное, сыпняк косит людей…

Я слушал Сеньку и думал: как же так? Сколько крас­ноармейцев было. Ведь сам же я видел, когда эшелоны отправляли… И теплушки набиты были, и на лошадях, и на автомобилях ехали, и пешие шли… А он говорит – лю­дей нет.

И мне представилось вдруг, что там, за семафором, в стороне Курсавки, одни мертвецы лежат. И среди мертве­цов ходит дядя Саббутин, высокий, в полушубке, с тяже­лой артиллерийской шашкой на боку.

Я посмотрел на ребят. Они сидели насупившись.

На чердаке было тихо, неуютно, сыро.

– А ты что ж про Сорокина не говоришь? – сказал на­конец Васька.

– А что Сорокин? – насторожился Порфирий.

– Изменил нашим. Продал Красную Армию. Сволочь, офицер белогвардейский вот он кто оказался.

– Изменил? – переспросил Порфирий. – Так и надо было ожидать. Красноармейцы давно про него говорили, будто он снаряды с флангов белым передает.

– Кто же теперь командовать будет? – спросил Вась­ка и вздохнул.

– Тебе, видно, придется. Больше некому, – сказал Андрей.

– Да ты брось шутить, не до шуток теперь, – огрыз­нулся Васька. – Вы лучше нам, товарищ красноармеец, скажите, – обратился он к Порфирию, – что мы теперь де­лать будем?

– Воевать будем, – сказал Порфирий.

– А чем же воевать, когда патронов у наших нет?

– Ни к чему, выходит, мы отряд свой строили, – тихо сказал Андрей. – Все равно – пропадать теперь.

Мы совсем опустили головы. Уж если Андрей говорит «пропадать», – значит, верно, пропадать. Не придут крас­ные к нам. Всегда у нас шкуринцы стоять будут. Заберут всех по одному деповских и в станице постреляют…

– Ребята, – вдруг громко сказал Порфирий.

Мы все повернулись к нему.

– Расскажу я вам такой случай. Товарищ у меня был, первый друг. Степаном его звали. Вот лежим мы раз в окопе под Беломечеткой. Окружили нас шкуринцы со всех сторон. Прорваться нет возможности. А дело это летом было. Ветром так и колышет траву. Впереди орешник. Неприятелю из-за кустов хорошо видать нас, а нам ниче­го не видно. Послали мы троих в разведку. Ползут они по траве вперед. Только до леска добрались – затрещали пу­леметы. Так они и не воротились Послали еще троих – вправо, дорогу искать. Тихо было, вот как сейчас. Ждали мы их, ждали, и тоже не дождались, хоть выстрелов и не было. Видно, их живьем захватили. Послали мы троих влево. Только они отползли шагов сорок, как их пулями на месте уложили.

Тогда мы решили послать шесть человек зараз. И все равно никто из них назад не пришел.

Напирали на нас белые в три цепи. Такого огня ни­когда я не видал. Кругом нас землю глыбами поднимало и сыпало мелким дождем.

«Ну как, прорвемся или сдаваться будем? – спраши­вает у меня Степан.

«А ты думаешь – живым тебя оставят, если сдашься? – говорю я ему. – Все равно – конец».

«Ну тогда, значит, прорываться надо. Вставай!»

Поднялся Степан – в одной руке граната, а в другой винтовка.

Идет во весь рост, не пригибаясь…

– Дядя Порфирий, он один пошел? – спросил Васька.

– В том-то и дело, Вася, что один. Все лежали в око­пах. Ждали чего-то. Даже обозлились на Степку, когда он пошел на верную смерть: «Вот, – говорят, – и сам пропа­дет, и нам теперь конец – откроют всех и перебьют».

Вдруг, глядим, Степка наш упал на левую ногу. Потом поднялся, повернулся к нам и махнул бомбой. «Выле­зай!» – кричит. И выкинул бомбу вперед. А сам будто споткнулся, сел. Тут у нас на правом фланге как закричат: «Бей шкуринцев! Забегай с левого фланга!»

И побежали мы все. Добежал я до Степана, а он еще дергается, головой мотает.

Больше его я не видал. Сбили мы у опушки огневые точки противника, а потом, не давая осесть, гнали шкуринцев до самой реки. Назад ворочаться, конечно, смысла не было. Так я и не знаю, кто подобрал моего товарища и где его зарыли. Ясно только – в живых его нет, а то бы где-нибудь объявился.

– Дядя Порфирий, – сказал Васька, – а он, товарищ ваш, который первый поднялся, он здоровый, наверно, высокий такой был, да?

– Нет, не высокий – сказал Порфирий, – а совсем ко­ротенький, такой вот, как ты, Вася, только пошире в пле­чах… Так вот видите, ребята, нам уж совсем казалось тогда, что конец пришел, а смотрите – вылезли. Значит, и теперь вылезем. Только духом не падай да помни, что ты не один…

– Дядя Порфирий, – сказал опять Васька, – отчего же он один пошел?

– Кто он?

– Да товарищ ваш, Степка.

– А потому, что мы вначале, как тебе сказать… струсили малость. Если бы все пошли разом, то пожалуй, и он бы живой остался, и с неприятелем бы мы скорее по­кончили. В бою ведь каждая минута дорога. Вот и теперь дремать не надо. Ничего, что армия отступает. Она вер­нется еще да так погонит белых, как мы их гнали под Беломечеткой. А нам здесь надо встречу готовить, деповских да станичных собирать в одну шеренгу.

Я сразу представил себе, как мы идем длинной-длинной шеренгой, потом строимся по два, по четыре. Мы уже не ребята, а боевые красноармейцы. Большевики. Плечо мое режет тяжелая винтовка. Я поправляю ее и подтягиваю ремень.

Мы идем по дороге на Кубань.

Земля ухает под ровным шагом крепких сапог. Звяка­ют котелки, привязанные к нашим поясам.

Подходим к реке. Летний ветер несет сырой запах ка­мышника. Летний!.. Какой черт – летний!.. Снег по-преж­нему тарахтит сухими крупинками по крыше чердака и залетает мелкой пылью во все щели. Наш красноармеец сидит согнувшись, засунув озябшие руки в рукава, а перед ним Сенька, Андрей, Васька и я.

Зима пришла настоящая – с ветром, с метелью. Как идешь через выгон в станичную школу, ветер дерет на те­бе полушубок, вырывает из рук сумку. Идешь-идешь и обернешься назад, чтобы дух перевести.

Правда, в школу мы не часто ходили – в две недели раз, а то и реже.

Да и какое могло быть ученье, когда напротив школы, рядом со станичной церковью и атаманским правлением, болтались между черными, вымазанными дегтем столбами покойники – иной раз один, а то и пятеро.

Из окон моего класса хорошо была видна виселица. Когда дул сильный ветер, покойников раскачивало, как на качелях. Страшно было смотреть на них. А один раз, во время урока арифметики, мы видели самую казнь. Боро­датые казаки пригнали с атаманского двора человек де­сять иногородних и одного за другим стали раздевать до­гола. Мы все, не слушая окриков Александра Ивановича, нашего учителя, полезли на широкие подоконники и отту­да смотрели, как ловко и проворно вешали, снимали и кла­ли на подводы людей.

Дома мы рассказали все родителям. Мать даже не до­слушала, только с того дня перестала посылать меня в школу.

Мне, конечно, это было только на руку. Мы с Васькой целыми днями околачивались во дворе, били из рогаток ворон или съезжали на санках с крыши погреба до самой бани.

Как-то раз лепили мы снежную бабу. Сперва сваляли из снега огромный бугристый шар – туловище. К туло­вищу пристроили плоскую голову. На голову надели рва­ную черную папаху – в мусорной яме нашли. Из-под па­пахи свисала на лоб белая лента. Вместо глаз торчали угольки. На плечах погоны из дощечек. Во рту – цигарка.

Словом, белогвардеец вышел настоящий, вроде того толстого есаула, который часто проезжал по нашей улице. Когда есаул был готов, Васька сразу решил его расстре­лять, но я не дал.

– Он еще мягкий, – сказал я. – Не тронь. Успеем рас­стрелять. Пусть промерзнет как следует.

На следующий день, когда наш есаул сделался от мо­роза твердым и звонким, мы натаскали камней и присту­пили к делу.

– Вот я его сейчас по носу! – крикнул Васька.

Он отступил, прищурив глаз, и, замахнувшись, пустил кирпичину есаулу в голову.

– Перелет, – сказал он. – Не так замахнулся. Ну, да­вай я еще три камня кину, потом ты три камня, потом я три… потом ты три…

Первыми двумя камнями Васька поцарапал плечо и сбил папиросу. Я сбил погон и обе руки. Только голова никак не падала. Крепко примерзла к туловищу.

Сначала мы с Васькой соблюдали очередь, а потом в такой раж вошли, что открыли по есаулу беглый огонь: били оба по чему попало. Есаул звенел, как чугунок.

В самый разгар артиллерийского боя во двор зашли Сенька и Андрей.

– Эй, вы, своих не заденьте! – закричал Андрей, увер­тываясь от Васькиного булыжника. – Будет вам зря ка­мешки кидать! У меня есть дело поважнее. Идем за пог­реб!

Мы оставили есаула и пошли за Андреем. По дороге Васька все-таки не утерпел, размахнулся и сбил есаулу голову.

– Ну, в чем дело, говори, – сказал я Андрею, когда мы присели на покатую крышу погреба.

– Вот в чем, – сказал Андрей. – Я на вокзале был, слышал – «Победа» из ремонта выходит. Догонять крас­ных отправляется.

– Ну и что? – спросил Васька.

– А то, что наши и так отступают, а тут еще броневик им вдогонку посылают.

– Бежим к Порфирию, – сказал Васька. – Может, он что придумает…

– Да что он придумает? – перебил его Сенька. – Что у него – снаряды есть или броневики? Ведь «Победу» го­лыми руками не возьмешь.

В это время калитка хлопнула, и к нам во двор вбежал токарь Корнелюк. Он огляделся по сторонам, сунулся бы­ло к сараю, а потом повернул налево, к Васькиной квар­тире.

– Ой, чего это с ним? – зашептал Сенька. – В мазуте весь. Без шапки… Может, случилось что…

– Опять в депо, верно, кого-нибудь застукали… – ска­зал Андрей.

Следом за Корнелюком во двор вошли Репко и Илья Федорович. На ходу они разговаривали. Илья Федорович говорил тихо, одними губами, а Репко каждое слово вы­крикивал. Только слов его нельзя было понять.

– Пойдем узнаем, что там случилось, – сказал Андрей.

У Васьки в коридоре было темно. Мы приоткрыли дверь и осторожно, один за другим, пролезли в комнату. Корнелюк стоял около стола и разматывал толстую про­волоку. Репко, примостившись у подоконника, разворачи­вал какой-то чертеж.

– Гляди сюда, – сказал он Илье Федоровичу. – Вот Бондаренкова будка, а тут откос…

– Вижу, – сказал Илья Федорович. – Только погоди. Зачем это ребята сюда набились?

Мы все попятились к дверям. Только Андрей вышел вперед и сказал:

– Дядя Илья, а ты знаешь, что «Победа» на Курсавку выходит?

– Вот черти! – засмеялся Илья Федорович. – Прежде нас все узнают… Ну ладно, оставайтесь. Все равно от вас никуда не скроешься. А ты, Гришка, слетай за отцом. Чего он там в канаве копается?

– В какой канаве?

– А в депо.

Я пулей понесся в мастерскую. Отец сидел, скрючив­шись, под вагоном и колотил по рессоре молотком.

Я полез к нему под колеса.

– Отец, – зашептал я, – тебя Илья Федорович зовет, иди скорее.

Отец стукнул еще несколько раз молотком и осторож­но вылез из-под вагона.

– И чего суматоху подымают? Все экстренности…

Он неторопливо собрал инструмент и пошел за мной. Когда мы вошли во двор, Илья Федорович выносил из са­рая десяток болтов.

– Долго ждать себя заставляешь, – сказал он моему отцу.

– Скорее не мог, – ответил отец угрюмо. – Надо было непременно рессору переменить. Да нескладная попалась, не отвинчивается. Я и так и этак… И молотком пробовал, и зубилом. Не идет окаянная!

– А ты бросил бы. Чего ради старался?

– Я и бросил, – сказал отец.

В комнате у Ильи Федоровича было навалено всякого инструмента: разводные ключи, ломы, болты, гайки.

Васька сидел на корточках и отвинчивал гайки от болтов.

– А где Андрей и Сенька? – спросил я.

– За Порфирием пошли, – шепнул Васька. – Сейчас приведут его. Ну и дела тут делаются! Взрывать дорогу хотят…

– А чем взрывать будут?

– Чем-нибудь да взорвут, – сказал Васька.

– А инструмент зачем?

– Подкоп делать.

– Подкоп? – спросил я. – А к чему же тогда болты?

Васька ничего не ответил. В эго время дверь отвори­лась и вошли Порфирий с Андреем и Сенькой.

– Здравствуй, дядя Порфирий, – обрадовался Васька.

– И ты тут? – спросил мимоходом Порфирий.

Сразу же Порфирия обступили Илья Федорович, Репко, Корнелюк, мой отец. Заговорили вполголоса. Репко дер­жал перед собой развернутый планчик и тыкал в него пальцем.

– Вот тут подъем, – говорил он. – Значит, надо ре­шить, в каком месте разбирать.

– Ясно, у Бондаренковой будки, – сказал Корнелюк. – Сегодня же ночью и пойдем.

– У Бондаренковой будки ничего не выйдет, – сказал Репко. – Смотри, какой тут большой подъем. Паровоз толь­ко ткнется носом и сразу же остановится. А если и залезет на щебень бегунками, так долго ли рабочих вызвать из Невинки? Поднимут его домкратами, дернут сзади – и все в порядке.

– Ну, а если пониже – вот тут разобрать?

– Ниже – уклон мал. Скорости не наберет. Нужен та­кой угол вниз, чтобы он летел ко всем чертям верст семь­десят без передыху.

– А ниже еще хуже, – сказал Корнелюк.

– Ты думаешь? – спросил Илья Федорович. – Понял, видать! А еще железнодорожник! Ну, смотри сюда. Вот станция Киан, а вот семнадцатая верста. Что – есть тут уклон или нет? Ну, то-то ж… Вот здесь и разбирать надо.

– Верно, – обрадовался Репко. – Здесь совсем просто его под откос спустить. Только один рельс вывернуть.

– Значит, порешили? – спросил Порфирий. – На сем­надцатой. Ну что ж, так и сделаем…

В это время в коридоре хлопнула дверь.

Все насторожились. Репко сунул планчик в карман.

Дверь хлопнула еще раз.

– Это ветром, – сказал Илья Федорович.

Репко вынул планчик из кармана.

– Ну, кто же на семнадцатую идет? – спросил Порфи­рий.

– Я, – вызвался Репко. – Да и все пойдут.

– Нет, – сказал Порфирий. – Всем нельзя. За вами, деповскими, тут в четыре глаза глядят.

– Во все восемь, – сказал Корнелюк. – Меня каждый день от водокачки до самой квартиры провожают. Одного лохматого я в лицо знаю. Даже здороваюсь, когда встре­чаемся.

– Ну вот, значит, тебе идти нельзя. А другие как?

– Другие? – переспросил мой отец. – Да и за другими смотрят. Тем более если деповские по путям с инструмен­том шататься будут. Каждый сторож поинтересуется: чего, мол, деповских по путям черти носят? Там ведь свои рабочие есть, путейские.

– Так, – сказал Илья Федорович, – значит, как до де­ла дошло, так, выходит, и идти некому…

– Да черт их дери! – крикнул сорвавшимся голосом Репко. – Пусть следят, все равно путь разберем. Я хоть сейчас готов… Да и ты, Илья Федорович, дома не уси­дишь.

– Не торопись, – перебил его Порфирий. – Ты-то уж первый у них на заметке. Все дело только провалишь. А мы сделаем вот что. Я пойду один. Меня тут ни одна со­бака не знает. Это раз. Пропадать мне все одно, что на чердаке, что на путях, – это два. А вернее всего, мне к пропадать не придется.

– А ежели тебя на путях кто зацепит, ты что ска­жешь? – спросил Корнелюк.

– Инструмент покажу – вот и все. Путейский, мол, чернорабочий, из Калуги нонче приехал.

– Да тебе одному разве справиться? – сказал Репко. – Ты и инструмента не донесешь. А ведь тебе и лом нужен, и ключ разводной, и кувалда, и болты с гайками. А нести все это целых семнадцать верст с горы на гору. Да и на месте помощь нужна – то отвинтить, то придержать, то ломом поддеть, то кувалдой ударить…

– Товарищ Порфирий, – сказал Андрей.

Все обернулись к нему. Андрей стоял вместе с нами около дверей и давно пытался что-то сказать, да его не слушали.

– Товарищ Порфирий, у меня брат на путях работает…

– Ну так что? – спросил Порфирий.

– Так вот я ему несколько раз инструмент на линию носил… Значит, и теперь вполне свободно могу пронести. Дело знакомое.

Порфирий посмотрел на Илью Федоровича.

– Это верно, что у него брат путейский, – сказал Илья Федорович. – Пожалуй, он дело предлагает.

– Тогда и меня возьмите, – сказал я, – мы с Андреем на линию всегда вместе ходим.

– А меня и подавно, – отозвался Сенька. – У меня на пятнадцатой версте сторож знакомый. Он меня не выдаст. Я у него и ночевал, и чай пил, когда на фронт бегал.

Порфирий улыбнулся

– Ну что ж, так и сделаем. Я пойду вперед, а ребята за мной инструмент понесут.

– Я – лом и кувалду, – сказал Андрей.

– А я – разводной ключ, – сказал Васька тихонько.

– Да тебя же не берут!

– Как не берут? – взъерепенился Васька. – Я ведь и винтовки…

– Молчи! – цыкнул на него Андрей.

– Я-то молчу, – сказал Васька. – А почему вы меня с собой брать не хотите?

– А чего же ты сам Порфирия не просишь?

Васька кивнул головой на отца и сказал мне в самое ухо:

– Если просить, так еще не пустят. Мал еще, скажут. Лучше я за вами следом побегу.

– Нет, Вася, сам лучше не бегай, – сказал я и решил посоветоваться с Порфирием, чтобы он признался и моему и Васькиному отцу, что все мы давно уже состоим в отря­де и опасаться нас нечего.

Порфирий выслушал меня, глянул на Илью Федорови­ча и тихо сказал:

– Илья Федорович, а Илья Федорович, я тебе давно одну штуку хотел сказать, да все время не выберу.

– Какую штуку?

– Насчет ребят.

– А что такое? – удивился тот и насторожился.

– Да то, что, ребята эти в нашем отряде состоят.

– Ну что ты, шутишь?

– Никак!

– Вот это здорово! – крикнул Илья Федорович и гля­нул на Ваську.

– Ты тоже в отряде?

– Да! – сказал Васька и махнул рукой.

– Поздравляю! – сказал Илья Федорович. – Раз так – значит, так. Нам и такая сила нужна. Что делается, все к лучшему. Как ты думаешь. Илья Иванович? – спросил он моего отца.

– Я согласен, только чтоб они без нас ни шагу.

– За это уж разрешите мне отвечать, Илья Федоро­вич и Илья Иванович, – сказал Порфирий и улыбнулся.

Так мы стали настоящим отрядом при особой боевой организации железнодорожников.

Когда совсем стемнело, мы собрались во дворе около Васькиной квартиры. Илья Федорович выносил инструмент и передавал нам.

– Это вот – костыли выколачивать. А этой штукой болты открутите. Да легче нажимайте, а то видите – руч­ка слабая, сломается.

Но мы ничего не видели.

Небо было черно. Не то что костылей, мы и домов во дворе не видели.

– Ночевать сегодня мы у Андрея будем, – сказал я Илье Федоровичу. – Отцу передайте.

– Ладно, передам.

– А мне можно с ними у Андрея переночевать? – спросил Васька тоненьким, ласковым голоском.

– А для чего тебе у Андрея ночевать? – спросил Илья Федорович.

– Да мне хочется! – протянул Васька.

– Ну, если хочется, так ничего не поделаешь. Ночуй! Мы сразу поняли, что он догадывается, куда гнет Васька.

Илья Федорович отдал нам последний гаечный ключ, попрощался с Васькой, с нами и медленно пошел к себе в дом.

А мы бегом пустились по улице. Впереди всех – Вась­ка вприпрыжку. В кармане у него громко тарахтели гайки.

– Придержи их рукой, – сказал ему Андрей. – А то гремишь на всю улицу, как бубен.

Гайки сразу затихли, но зато на мостовую со звоном упал ключ.

– Раззява! – пробурчал Андрей. – Ты что – все дело загубить хочешь? Вот только звякни еще чем-нибудь, я тебя сию минуту домой откомандирую.

Васька подобрал ключ и пошел дальше так тихо, что его шагов не было слышно.

– Васька! Ты здесь? – спросил я наконец.

– Здесь, – шепотом ответил Васька.

Мы прошли мимо станции. Справа, далеко внизу, горе­ли редкие огни поселка. Они гасли один за другим. Домишки чернели, как скирды в степи.

У высокой ограды, за которой был знакомый нам ту­пик, кто-то окликнул нас:

– Ребята, вы?

Это был Порфирий. Он взял у Андрея лом, а у Сеньки кувалду и молча повел нас через рельсы тупика к своей кладовой.

В тупике было еще темнее, чем на улице. Мы то и дело наталкивались на вагоны, спотыкались о шпалы.

– Ну, вот и пришли, – сказал Порфирий. – Склады­вайте инструмент здесь, под лестницей.

Мы тихо опустили на землю свой тяжелый груз.

– Приходите до свету, – сказал Порфирий и, краду­чись, полез по лестнице к себе на чердак.

А мы налегке быстро пробрались между платформами и вагонами, загораживавшими нам путь, и пустились вскачь посреди улицы, как резвая четверка.

Дома Андрей разостлал на полу старое ватное одеяло и бросил на него три рябые подушки.

– Ложись, ребята! Не проспать бы, – буркнул он нам и улегся у самой стенки.

Мы, тоже не раздеваясь, завалились впокат рядом с ним.

Нам с Васькой на двоих досталась одна подушка. Мы долго стукались то лбами, то затылками, пока наконец Васька не заснул. Сенька с Андреем шептались. Потом Сенька положил себе под голову кулак и тоже заснул.

Андрей полежал немного молча и спросил:

– Гришка, ты спишь?

– Дремать начинаю, – сказал я.

Андрей опять помолчал, потом перегнулся через Сень­ку и зашептал.

– Лежу я и думаю: вот когда настоящая работа у нас начинается. Это уж тебе не игра, а серьезная боевая опе­рация! Если только это дело выгорит, мы тогда со своим отрядом прямо на фронт двинем… Только вот название надо придумать нашему отряду… Молодежная армия, что ли? Нет, лучше – Юная армия… Юнармия.

Не помню, кто раньше заснул – я или Андрей.

Скоро сквозь сон я услышал, как рядом завозился Васька.

Он толкнул меня в бок и полез будить Андрея:

– Вставай, приехали!

Андрей вскочил, подтянул ремень и, ухватившись за край одеяла, на котором мы спали, дернул его изо всей силы.

Мы с Сенькой очутились на полу. Пришлось волей-не­волей вставать.

– Чего рано так заворочались? – сказал Сенька хрип­лым, сонным голосом.

– Ну, поспи, поспи, – сказал Васька. – А мы уйдем.

Андрей повел нас в холодные сени, где стояли два вед­ра с водой. В воде плавали куски льда.

– Мойтесь, – сказал Андрей.

Васька посмотрел в одно ведро, потом в другое, по­ежился и сказал:

– Что-то не хочется.

Так он и не мылся. Остальные тоже не очень-то мы­лись. Чуть поплескались в ледяной воде – и готово.

– Пора выступать, – сказал Андрей и дал нам по куску хлеба и по семь штук патронов.

Когда мы вышли во двор, было еще совсем серо. По всей улице хоть на коньках катайся, так обледенела мо­стовая.

Мы с трудом добрались до тупика, кланяясь во все сто­роны и размахивая руками, чтобы не упасть.

Еще труднее было взобраться по лестнице на чердак.

Мы цеплялись обеими руками за шаткие перила и еле-еле карабкались по обмерзшим бугристым ступеням.

– Порфирий, вставай! – сказал я, просовывая голову в дверь.

– Да вы что?.. Зачем в такую позарань?

– Боялись проспать.

– Ну, делать нечего, – сказал Порфирий. – Сейчас пойдем. Берите инструменты.

Мы спустились и стали собирать под лестницей остав­ленное с вечера имущество. Руки так и прилипали к хо­лодному железу.

На станции ни души. Только паровоз, поскрипывая на путях, лениво подталкивает вагоны к открытому пакгаузу. На стрелках горят зелено-красные фонари.

«Победа» стоит у деповских ворот, возле яркого фона­ря. Она заново выкрашена и начищена. В тех местах, где ее поковыряли красноармейские снаряды, свежая краска лежит густыми темными пятнами. На буксах новые желез­ные фартучки.

Часовой в длинном тулупе ходит по платформе. Руки у него засунуты в рукава. Приклад винтовки зажат лок­тем.

Мы долго стояли и смотрели на него из-за станционной кипятилки. Вот он подошел почти вплотную к нам, потом медленно повернулся и, покачиваясь, зашагал в обратную сторону.

– Смелее, ребята! – сказал Порфирий.

Мы быстро прошмыгнули перед самым носом «Побе­ды» через пути и двинулись к семафору.

– Сворачивай вправо, к балкам. Держи вон на тот бугорок, – вполголоса сказал Сенька.

Но мы и без него знали, куда идти.

Только трудно было бежать против ветра.

Поднималась вьюга. Навстречу нам летела снежная пыль, смешанная с затвердевшим песком. Она забиралась в рукава и за шиворот, била в лицо, хлестала по глазам. А мы даже не могли заслониться от нее рукой, потому что под полами держали ключи, молотки, гайки.

Вот уж второй перевал. Сверху еще сильнее рванула метель и посыпала колючие хлопья в глаза… Мы кубарем скатились в балку и остановились перевести дух. Здесь, за косогором, было тише.

Влево от нас кривой ленточкой тянулось железнодо­рожное полотно с редкими телеграфными столбами. Ветер со свистом перебирал натянутые провода. Провода глухо гудели.

Мы опустили на землю свою холодную железную кладь и стали растирать носы и щеки.

– Ну, пошли скорее, а то и вовсе померзнем, – сказал нам Порфирий.

Мы опять подобрали инструмент и, пригнув головы, полезли на новый, еще более крутой откос. Шли цепью, гуськом, змейкой. Порфирий первый подставлял голову порывистому ледяному ветру. За ним карабкались Андрей, Сенька и я. Васька тащился последним.

По ребру горы метель гнала густое сплошное волокно снега и песка. Мы так и захлебывались мелкой холодной крупой. Сквозь свист и жужжанье ветра до нас еле до­несся голос Порфирия:

– Стойте… А где Васька?

Мы оглянулись и увидели, как снизу почти на четве­реньках ползет на бугор весь облепленный снегом Васька.

Порфирий спустился к нему и за руки втащил его на верхушку горы.

– Гайку чуть не потерял, – сказал Васька, задыхаясь.

На семнадцатой версте Порфирий остановил нас. Мы огляделись. Железнодорожный путь в этом месте был стиснут с двух сторон крутыми, почти отвесными стенами суглинка. Когда то тут была сплошная гора; ее прорезали узким коридором и проложили рельсы.

Порфирий оказал Сеньке:

– Залезай, брат, вон на ту гору да посматривай кру­гом. Ежели кого заметишь, свисти.

Сенька попробовал было свистнуть, но губы у него око­ченели.

– Свист отмерз, – сказал он и засмеялся.

– Ну, так рукой махни.

Сенька полез на гору, а мы взялись за работу.

Порфирий ковырнул ломом землю. Стукнул несколько раз и выругался.

– Проклятая, хуже железа.

Он ударил со всего размаху и вывернул кусок мерзлой земли.

– Стукни-ка, Андрей, кувалдой, а вы, Гришка с Вась­кой, отвинчивайте болты.

Мы налегли на ручку ключа. Болт не поддавался. Мы навалились еще сильнее. Ни с места. Наконец болт скрипнул тихонько и пошел.

Так мы отвинтили четыре болта, а больше сил не хва­тило. Не поддаются болты. Порфирий вместе с нами взял­ся за ключ. Мы нажали изо всех сил, но гайки сидели, как мертвые.

– Рубите зубилом!

Я наставил под головку болта котельное зубило. Анд­рей размахнулся и ударил по нему кувалдой.

Головка слетела прочь и запрыгала по шпалам. Одна, другая, третья… А на четвертой опять заело.

– Руби! – подгонял нас Порфирий, а сам что есть си­лы ворочал ломом подошву рельса.

Время шло быстро, а работа подвигалась медленно. Уже и солнце выползло из-за вершины, а рельс не подда­вался.

Сенька совсем замерз на горе. Он дул на руки и прыгал с ноги на ногу, как заводной.

– Семнадцатая… Вот тебе и семнадцатая, – ворчал Порфирий, наваливаясь грудью на лом. – Нашли местеч­ко. Камень на камне. А тут еще мороз чертов… И гайки крепкие попались.

– Стой, ребята! Дальше дело не пойдет, – сказал он после того, как у меня сломалось зубило, а у Андрея из ключа выскочила ручка. – Крой на станцию!

– Зачем на станцию? – спросили мы.

– Может, там чего придумаем.

Ветер рвал полы наших полушубков, свистел у нас в ушах. Целых два часа шли мы до ближайшей станции Киан.

Станция эта находилась в межфронтовой полосе и была брошена на произвол судьбы. Кругом станционной постройки валялись кучи соломы, разбитые лампы, ло­маные столы, стулья.

– Броневик, наверное, уже вышел. Не успеем, – ска­зал Сенька.

– Что же делать? – спросил Васька.

Порфирий ничего не ответил и побежал к пакгаузу. Мы стояли на платформе, как примерзшие.

Наконец Порфирий вернулся.

– Нашел! – сказал он и махнул нам рукой.

Мы побежали за ним к пакгаузу.

Там на втором пути стояла платформа, груженная бу­лыжником.

– Кати платформу! – крикнул Порфирий. – Переведем ее на главный путь, а оттуда – внизю Пускай раскатится и сковырнет броневик.

Мы все разом уперлись в платформу – кто грудью, кто плечом.

– Навались! Навались! – командовал Порфирий.

Но платформа стояла на месте.

– Вот, подлая, примерзла как! Ну-ка еще! Навались!.. Навались… Пустите-ка меня в середину, ребята. Раз!..

Платформа даже не дрогнула.

– А броневик, верно, уже вовсю наворачивает, – ска­зал Васька уныло.

Мы только цыкнули на него и опять нажали изо всех сил.

– Ни черта не берет!

– Давай бревно, – сказал Порфирий. – Вставляй лом в колеса!

Андрей просунул между спицами лом, Сенька подложил под колесо бревно.

– Ну-ка еще… Раз, два, дружно!..

Мы перевели дух и опять налегли.

Колеса заскрипели.

– Ну-ка еще… Раз, два, дружно!..

Платформа пошла.

– Колеса бы ей подмазать! – закричал Васька. – Она бы тогда у нас экспрессом покатила!

– Пойдет и так, курьерским пойдет, – сказал Сенька, еле поспевая за платформой.

А платформа все прибавляла ходу, ровно постукивая на рельсах.

Мы уже бежали бегом, держась за буфера. Мороза будто бы и не было. Нам стало жарко.

– Переводи стрелку! – закричал Андрей, когда плат­форма миновала контрольный столбик.

Сенька оторвался от буфера и быстро перекинул ба­ланс стрелки.

Платформа перешла на главный путь.

– Ну, ребята, поддай ей жару! – крикнул Порфирий.

Мы отпустили платформу, а потом с разбегу догнали ее и одним толчком пустили вперед, под уклон.

Катит платформа… Выстукивают колеса… Вот уже ее не видно, только снизу доносится до нас глухой шум. Ко­леса идут с подсвистом, как будто где-то ножовкой режут сталь.

– Ну, товарищ красноармеец, – протягивая Сеньке руку, сказал Порфирий, – может, теперь доконаем «По­беду»?

– Доконаем, товарищ командир! – весело ответил Семен. – Ей с нашим булыжным экспрессом не разойтись – путь один.

Мы долго стояли и слушали гул убегающей платформы.

– А не остановится она по дороге? – тревожно спро­сил Васька.

– Нет, уже теперь ее никакими силами не удержишь. Пока на «Победу» не наскочит, до тех пор не остановится.

– А мы отсюда услышим, как они грохнутся? – опять спросил Васька.

– А мы и слушать не будем, – сказал Порфирий. – Мы домой пойдем, да еще самой окольной дорогой, чтобы нас дозоры не зацапали.

– Эх, жалко! – покачал головой Васька. – Хоть бы одни раз посмотреть, как платформа с броневиком сши­бается.

Больше месяца крутила вьюга, а потом как-то сразу на­чалась у нас весна. Снег почернел и опал, от земли пошел густой сизый пар. В Кубань поползли целые реки талого снега, извиваясь и нащупывая дорогу, как слепые котята. Мы уже полушубки поскидали и в марте месяце бегали по улице в одних рубашках.

Но настоящая весна пришла только с первым дождем. Над Кубанью спустились широкие и темные, как пыль, дождевые рукава. Забулькали лужи. Стало темно. Так темно, что еле-еле виднелись дома через дорогу.

Мы с Васькой стояли под навесом Кондратьевских но­меров и выжимали из своих слинявших рубах синие ручьи воды.

Вдруг из-под соседнего навеса к нам перебежали два казачонка в плисовых штанах. Тоже мокрые, будто прили­занные.

Один, побольше, нагнул голову в мокрой папахе и, огля­дев Ваську, спросил:

– А ты чей?

– А тебе на что?

– Иногородний?

– Казак.

– Врешь, по штанам вижу и по рубахе что иногород­ний. Казаки в таких рядюшках не ходят. Говори, где жи­вешь?

– У черта на куличках, у куркуля в хате, а тому, кто спрашивает, дуля, – спокойно сказал Васька, скручивая рубаху жгутом и выжимая из нее последние капли.

– А мы с обыском к вам пойдем, – сказал другой ка­зачонок, щуплый и пониже ростом.

Васька засмеялся.

– Ты сперва штаны подтяни, атаман кубанский, куку­руза на учкуру! Мандат у тебя есть на обыскные права? Ну, показывай!

– Найдется, глянь-ка сюда!

Васька и моргнуть не успел, как казачонок в белой па­пахе огрел его свинчаткой по голове.

Васька скорчился и схватился руками за голову.

На соседнем крыльце крикнули:

– Ай да белая папаха! Ай да молодец!.. А ну-ка дру­гого по уху стебни!

Я оглянулся и увидел, как, сгибаясь под проливным дождем, бегут к нам еще двое казачат, а за ними рослый бородатый казак в черкеске с белыми газырями.

Я быстро перемахнул через дорогу.

Васька кинулся было за мной, но поскользнулся и шлепнулся в лужу. Из-под рубашки у него выскользнул револьвер.

Казачонок в белой папахе в один миг налетел на ре­вольвер, как ястреб на ящерку.

– Оружие!

Васька вскочил и схватился за дуло револьвера, но бо­родатый пнул его ногой.

Васька выпустил револьвер из рук и опять плюхнулся в грязь.

Казачонок сел на него верхом и стал месить его, как тесто в макитре.

А бородатый казак вертел в это время перед самым носом Васькин револьвер и бормотал:

– Бульдог! Нет, не бульдог, пожалуй, бульдог поко­роче и потолще будет. Это не иначе, как стейер. Только у стейера головка пуговкой. А этот какой-то… странный, разломчатый.

Я прислушивался из-за угла и думал: что делать? За поясом под рубахой у меня тоже был револьвер, только не смит-и-вессон, как у Васьки, а браунинг.

Пустить бы из этого браунинга бородатому семь пуль в лоб, да не уйдешь ведь потом. Только Ваську погубишь, а не выручишь.

Вдруг слышу – кто-то за углом говорит:

– А другой куда утек? Тот, что побольше был? Шукай его, хлопцы!

Я шмыгнул в первый попавшийся двор, а оттуда, через заборы и переулки, вернулся с другой стороны к Кондра­тьевским номерам.

Там теперь выросла целая толпа – казаки, женщины, ребята. Все галдели, перебивали друг друга, размахивали руками.

– Чумака зацапали, комиссара большевицкого! – вы­крикивала круглоголовая коренастая казачка.

– Дура! Какой там комиссар большевицкий! – сказал высокий старик в поддевке, выбираясь из середины тол­пы. – Хлопца от земли не видать, а его в четыре руки дер­жат.

– Знаем мы этих хлопцев! – затрещала казачка. – С бомбой его накрыли – хлопца твоего!

– Дура! – спокойно сказал старик. – Какая там бом­ба – револьвер нашли азиатской какой-то системы, да и то незаряженный.

– Дорогу! – гаркнул хриплый голос из толпы.

Толпа расступилась.

Рыжий молодой казак с винтовкой вытолкнул Ваську и погнал его по дороге к станице.

Васька не плакал, а только всхлипывал. Губа у него была рассечена, глаза залеплены грязью, распухли. Одно плечо голое – рукав болтался на ниточке.

– Ну, ну, босота, шагай веселее! – сказал казак, тол­кая Ваську в спину прикладом. Васька дернул плечом и остановился.

– Не дерись! – закричал он. – А то вот стану средь дороги и с места не сойду!

Казак посмотрел на Ваську с удивлением:

– Ишь какой самолюбивый. Ну, иди, иди, а то волоком потянем.

Васька пошел.

В этот день Васька не вернулся домой. Отцу и матери его я ничего не сказал – боялся, что заругают. Скажут: завел парня, а сам сбежал.

А что я мог поделать? Ведь их там вон сколько было, да еще с винтовками, а я один.

Целый день думал я, что теперь с Васькой будет.

Может, его доведут до станицы, постращают и отпустят, или он сам с дороги сбежит, а может быть – его до смер­ти засекут. А то еще хуже будет: приведут его к атаману, начнут стегать, а он со страху да от боли весь наш парти­занский отряд выдаст.

Всю ночь прислушивался я, не хлопает ли калитка. Нет, не хлопнула, не пришел Васька.

На другое утро я сам пошел в станицу искать его.

После вчерашнего дождя идти было хорошо. Погода свежая, солнечная, дорожки утоптанные.

День был праздничный. На ступеньках крылечек кра­совались разодетые девки-казачки, а на перилах сидели веселые парни.

Отмахиваясь палкой от собак, я шел посреди дороги и думал: где искать Ваську? В правление зайти или к тюрь­ме подобраться – в окошко поглядеть?

В правлении со мной, конечно, и разговаривать не ста­нут, а если и станут, то ничего хорошего не скажут. Возь­мут да и посадят в «тюгулёвку» – так у них каталажка называлась. А если Ваську по тюремным окнам искать, так, может, и вовсе не найдешь. Он маленький, его всякий от окна ототрет. Да и часовые смотрят.

Подхожу к правлению.

Со всех сторон облепили белый каменный дом кряжи­стые казаки. Сидят, как в гостях у царя. Кто побогаче, тот на крыльце сидит – поближе к атамановой двери. Кто по­беднее – на нижних ступеньках.

Курят, доставая из расшитых кисетов табак. Толкуют о новом станичном атамане, о старых казачьих порядках, да почем свинья на базаре, да у кого строевая кобыла хо­роша.

Молодежь тут же вертится, прислуживает старикам – кто бегает в лавочку за брагой, кто чиркает спичкой, если у старика трубка не дымит.

Напротив, возле церкви, стоят высокие, обмазанные дегтем столбы. Это виселицы.

Я юркнул во двор. Там, у длинного дощатого барака с маленькими решетчатыми окошками, шагали казаки-часо­вые.

Значит, арестованные тут сидят. Может, и Васька с ни­ми. Я хотел было заглянуть в окошко, но дорогу мне заго­родил часовой.

Может, с другой стороны удастся заглянуть в окна?

Иду. Никто не трогает – то ли потому, что у меня на голове черная казачья шапка, то ли просто не замечают меня.

Вдруг я увидел – из самого крайнего окошка кто-то машет мне рукой.

Васька!.. Ну да, Васька! Такой же грязный и распух­ший, как был вчера, только синяки на нем позеленели и пожелтели. В окошке одна его голова торчит да рука. Ма­шет он мне рукой – уходи, мол.

А я и сам вижу, что непременно уходить надо; прямо на меня идет часовой с винтовкой наперевес.

Шмыгнул я в ворота, думаю: вот и удрал.

Вдруг чья-то грузная рука сильно стукнула меня по плечу.

– Постой, голубчик, не торопись. Я тебя узнал.

Смотрю – это казак бородатый, тот самый, что вчера Ваську в лужу толкнул. Схватил он меня за шиворот и поволок вверх по широким ступенькам.

Старики, сидевшие на атаманском крыльце, поднялись и загалдели.

Не успел я дух перевести, как очутился в коротком и темном коридоре.

Бородатый толкнул плечом дверь и ввалился со мной вместе в просторную комнату.

Посредине комнаты – стол, вроде кухонного, со шкаф­чиками. У стен в пирамидах винтовки.

– Здравия желаю, атаман, – сказал бородатый, под­талкивая меня к столу, за которым сидел рябой казак с костяной трубкой во рту.

– Здорово, Поликарп Семенович, – сказал рябой ка­зак, не вставая с места. – Кого привел?

– Шпиёна большевицкого.

– Ишь ты, – сказал рябой. – Молоко на губах не об­сохло, а тоже шпиёнит. Ну, шпиёнам у нас первый почет, высоко их подымаем, чуть не до самого неба. Видал стол­бики черные – вон там за окошками?

– Дядя, – взмолился я, – пусти, я не виноват. Мать послала к знакомым. За хлебом, за салом… Она меня ждет… Дома все голодные сидят.

Атаман повернул свою рябую морду в мою сторону, сплюнул под стол и сказал:

– Казак?

– Иногородний.

– Почему?

– Да так уж… не знаю.

– Не знаешь?

– Ей-богу, не знаю.

«Черт его знает, почему я иногородний», – подумал я.

Атаман замолчал и стал зачем то выдвигать и задви­гать ящики стола. Ящиков было штук двенадцать.

Бородатый тоже постоял молча, а потом сказал:

– Этого хлопца я еще раньше заприметил. Он со вче­рашним с одной шайки.

– С которым? – спросил рябой. – С тем, что Сидора Порфирыча за палец укусил? Горячий хлопец норовистый. А ну-ка тащи и того тоже сюда. Нехай поздоровкаются!

Бородатый повернулся на каблуках и вышел за дверь. Мы с атаманом остались одни в комнате.

Атаман медленно выдвинул средний, самый большой ящик стола и засунул в него руку чуть ли не по самое плечо. Пошарил, пошарил в ящике, отряхнул ладони и по­лез в другой ящик.

Я все стоял и думал: что он в ящиках ищет?

Вдруг атаман сполз со стула, присел на корточки и стал выдвигать самый нижний ящик. Ящик долго не под­давался, потом наконец с треском открылся. Атаман за­глянул в него как-то сбоку и громко чихнул прямо в ящик.

Оттуда столбом полетела сухая табачная пыль. У меня защекотало в носу, сперло дыхание, и я громко чихнул.

Атаман поднял голову и уставился на меня круглыми стеклянными глазами.

– Ты чего тут расчихался? – спросил он сердито. Но вдруг глаза у него стали маленькие, нос сморщился, и он сам чихнул громче моего.

– Апчхи! – чихнул атаман.

– Апчхи! – чихнул я в ответ.

В это время дверь открылась, потянуло сквозняком, и по комнате тучей понеслась табачная пыль.

В дверях тоже зачихали в два голоса. Это были Васька и бородатый. Васька чихал, как кошка, а бородатый – как лошадь.

Атаман быстро задвинул ящик стола и закрыл окно. Та­бачная пыль понемногу улеглась.

– Вали сюда, – сказал атаман и запыхтел трубкой.

Васька подошел. Одной рукой он поддерживал ото­рванный рукав, другой – штаны.

– Скажи, ты его знаешь? – спросил атаман у Васьки.

– Нет, – сказал Васька, не глядя на меня.

– Он к тебе в гости пришел, а ты, дурак, отказываешь­ся. Нехорошо. Этак приятеля и обидеть можно. Он вот о тебе беспокоится, говорит: ты с ним с одного отряду.

Васька вздрогнул и повернул ко мне голову.

– Да, да, – сказал атаман, – дела у вас большие затея­ны. Да от нас никуда не денешься.

– Все знаем, – поддакнул бородатый.

Я смотрел на Ваську в упор – хотел, чтобы он по мое­му взгляду догадался, что атаман его на крючок ловит.

Но Васька ничего не понял. Васька стоял бледный, ис­пуганный.

Вдруг атаман вытаращил глаза, вытянул шею и сказал сиплым шепотом:

– Дружок-то твой со всеми потрохами тебя выдал… Мы с ним с глазу на глаз побеседовали…

Тут я не утерпел – дух у меня от злости перехватило.

– Брешете вы все! – закричал я атаману. – Не бесе­довали мы с глазу на глаз, а только чихали… Что вы тут удочки закидываете?

– Чихали, говоришь? – сказал он, поднимаясь медлен­но на локтях. – Ну, так ты у меня еще нанюхаешься. По­садить обоих!

Бородатый схватил меня и Ваську за шиворот, стукнул лбами и выволок за двери.

В станичной тюрьме, длинном дощатом сарае, на голых нарах и на земле валялись, как мешки, арестанты. Тюрьма мала. Людей много.

В правом углу сидел, съежившись, старик. Часами смот­рел он в одну точку, не шевелясь. Мы с Васькой узнали его. Это был Лазарь Федорович Полежаев, по-уличному Полежай. С осени мы его не видели.

Переменился он за это время, постарел.

Сидит – слова не скажет, а раньше на всех митингах первый оратор был.

В рыженькой поддевке, курносенький, поднимется, бы­вало, на помост посреди площади, сгребет с головы заячью шапку и поклонится старикам. А потом как пойдет ру­бить – и против атамана говорил, и почему иногородние на казаков работают, а сами надела не имеют; и где прав­ду искать, – от всего сердца говорил.

Грамотный был старик, умный. С учителем, с попом, бывало, срежется насчет обманов всяких – так разделает их, что им и крыть нечем.

И откуда он всего этого набрался – неизвестно. Весь век он в железнодорожной будке да на путях проторчал – путевым сторожем был.

А теперь он камнем сидел в углу. Только когда на по­роге тюрьмы появлялся дежурный, старик поднимал голо­ву и прислушивался.

Дежурный вызывал арестантов по фамилии. Одних – к атаману на допрос, других – перед атамановы окна на виселицу.

В первый же день моего ареста дежурный вызвал Кравцова и Олейникова.

– Кравцов, выходи! Олейников, выходи!

Из разных концов барака выползли двое, один в полу­шубке и засаленной кубанке, другой в серой шинели и в картузе. Они потоптались перед дверью, будто раздумы­вая, идти им или не идти, потом оглянулись на тюрьму и быстро перешагнули через порог.

– Этих повешают, – сказал Полежаев, поднимая го­лову.

– А за что? – спросил Васька.

– Один красноармеец пленный, – сказал он, – а другой станичник, казак, из бедняков, у красных служил.

– Чего ж они своих казаков вешают? – удивился Васька.

– Казак-то он казак, да не свой, – угрюмо ответил старик.

Больше в этот день ничего не сказал.

Мы с Васькой первые ночи спать не могли. Было душ­но. Над дверью мигала коптилка – фитилек в банке. Вся тюрьма шевелилась, кряхтела и чесалась.

Мы тоже чесались и ворочались с боку на бок.

Потом привыкли и стали засыпать, как только стемнеет. А днем мы с Васькой вертелись, как белки в колесе. К каждому суемся, с каждым заговариваем. Людям в тюрь­ме делать нечего, всякий был рад поговорить.

Аким Власов, бывший конюх и кучер станичного сове­та, рассказывал нам с Васькой про Тюрина, председателя станичного совета.

Аким возил летом Тюрина на тачанке, зимой – на са­нях с подрезами. Разъезжали они по станицам, брали у богатых хозяев контрибуцию – по сотне мешков чисто­сортной кубанки, по паре коней – и выдавали расписочки без штампа и печати, с одной только подписью «Тюрин».

Хозяева вертели расписочки в руках, вздыхали, а потом отворачивали полы черкесок, выуживали из глубоких кар­манов штанов самодельный кошель-гаманок, обмотанный ремешком, и совали в него тюринскую квитанцию.

А кони и пшеница доставались станичной бедноте – ко­му бесплатно, а кому за малую цену.

– Ну и председатель был, – говорил Аким морща лоб. – Башковитый! Другого такого не будет. Скажет мне, бывало: «А ну-ка, Аким, слетай на Низки, притащи ко мне Спиридона Хаустова, я с него душу выну… Контрреволюция! Хлеб запрятал!» Ну, я и махну на своих вороных. Только въеду во двор к Спиридону, а он уже на крыльце стоит, трясется и кланяется. Акима Власова все станицы знали – не хуже самого Тюрина.

Аким вставал с заплеванного земляного пола, на кото­ром мы лежали вповалку смахивал с рукава налипшую солому, одергивал рваный и почерневший полушубок.

– Да, – говорил Аким задумчиво. – Покланялись нам Хаустовы. Да мы-то чересчур добрые с ними были. Надо было каждому вместо расписочки пулю в лоб, а мы их, сволочей, в живых оставляли. Вот теперь они над нами издеваются.

Любил Аким рассказывать. Как разойдется, так не ос­тановишь.

Другой наш сосед, Климов, был такой же неразговор­чивый, как Полежай. Зато он ловко мастерил нам лоша­дей, коробочки, санки, мельницы.

Возьмет пучок соломы и начнет вязать: вот тебе туло­вище коня, а вот голова. Теперь надо ушки воткнуть, а потом голову к туловищу привязать.

Хорошие выходили у него лошадки, даже на всех четы­рех ногах стояли, – только некрасивые, рябенькие, потому что из соломы.

Был Климов кузнец – у железнодорожного моста в куз­нице работал. Когда товарищи отступали, он красноармей­ских коней ковал, за это его сюда и взяли.

Баловали в тюрьме нас с Васькой, как будто мы всем сыновьями приходились. Хлеба нам давали, сала давали, а иной раз и курятины кусочек, если кому из дому прине­сут.

На четвертый день вызвал надзиратель старика Полежая.

– Полежаев, выходи!

Васька даже задохнулся от испуга, а у меня кровь похолодела. А Полежай будто знал, что его сейчас вы­звать должны. Поднялся застегнул поддевку на все крюч­ки и пошел к выходу с шапкой в руке. Мешок его и жестя­ной чайник так в углу и остались.

– Неужто повесят? – спросил Аким Власов.

– Ясное дело, повесят, – сказал Климов.

– Да ведь ему до своей смерти всего три дня оста­лось.

– Хоть бы день остался, а если надумали, значит, по­весят.

До самого вечеря мы на дверь смотрели. Когда уже все укладывались спать. Полежая внесли на руках двое каза­чат. Они донесли старика до его угла и бросили как чур­бак, на солому. Старик сопел и мотал головой.

– Крепкий у вас дедушка. – сказал караульный. – Тридцать плетей принял, а еще дышит!

И верно. Полежай еще дышал. Дышал быстро и громко, как в лихорадке.

В тюрьму тискали все новых и новых людей. Воздух в бараке стал тяжелым едким.

Даже Аким Власов приуныл и замолк. Мы тоже пере­стали шнырять по бараку и заговаривать с людьми. На прогулку нас не пускали. А на улице уже была, верно, полная весна. Из тюремных маленьких окошек было вид­но, как по углам позеленел двор.

– Кастинов! Выходи! – крикнул однажды дежурный.

Никто не отозвался.

– Кастинов, выходи, чего мнешься? – крикнул еще раз дежурный.

«Кто же тут Кастинов?» – подумал я, совсем позабыв Васькину фамилию. Да и Васька не сразу сообразил, что это он – Кастинов.

Только когда дежурный в третий раз вызвал его, Вась­ка вскочил, огляделся вокруг – будто ища помощи – и по­шел, переступая через лежащих людей, к двери.

– Не трусь, Вася, авось обойдется! – шепнул я ему вслед.

Не успел дежурный закрыть дверь за Васькой, вся тюрьма зашумела.

– Храбрецы кубанские, – хрипел Полежай. – С детьми им только и воевать…

Аким подсел ко мне и стал утешать меня, как малень­кого.

– Не горюй, Гриша, его, может, только на допрос по­звали. Покричат и отпустят. Что с него взять?

В это время опять громко звякнул засов. Опять вошел дежурный надзиратель:

– Ми-рош-ко! Выходи!

Моя очередь. Так я и думал. Пошатываясь, перешагнул я через перекладину порога. Ну и легкий же воздух! Дох­нешь – и сразу тебя в сон бросает. Небо чистое. По зеле­ной церковной крыше воробьи скачут. Если бы не мой конвойный, пробежал бы я теперь без остановки верст пят­надцать одним махом. Побежал бы на Кубань, сиганул бы с кручи прямо в речку, – даром, что вода еще холодная, – проплыл бы ершом под водой и вынырнул бы на самой середине Кубани. Ох и хорошо оттуда смотреть на мост же­лезнодорожный, на другой берег, где густые кустарники, на станицу!

А еще лучше растянуться после купанья в том месте, где Зеленчук впадает в Кубань. Там трава мягкая, а камни теплые. Вот бы поспать вволю!

Вдруг небо надо мной потемнело, церковь покосилась, зашатались дома.

Я ухватился за рукав часового, чтобы не упасть. Это у меня от ходьбы и от воздуха закружилась голова.

– Чего чепляешься? – заорал во всю глотку часовой, видно испугавшись. – Стой на своих ногах, а то я тебя прикладом долбану.

Я перевел дух и поплелся дальше, еле волоча ноги. Мы поднялись по знакомому крыльцу и вошли в коридор. Дверь к атаману была открыта настежь.

Атаман сидел за столом, а прямо перед ним стоял Васька, сбоку – Илья Федорович.

У дверей и окон выстроились казаки с винтовкой к ноге.

Атаман медленно читал бумажку:

– Мы, станичники, сего марта тринадцатого дня во время дождя… около станции… железной дороги обнару­жили шпиёна, у которого обнаружен в правом кармане штанов револьвер, коего система неизвестна, а на вид бе­лый, одноствольный, пятизарядный, заряжается при по­средстве разлома рукой. Что подписью руки заверяем. Ста­ничники Петрусенько, Юдин, Дериземля, Новохатский, Бородюк.

– Что скажешь! – спросил атаман у Ильи Федорови­ча. – Вот тебе документ, а вот и само вещественное дока­зательство. – Атаман выдвинул ящик стола и достал отту­да Васькин смит-и-вессон. – Теперь вопрос: откуда у не­совершеннолетнего огнестрельное оружие? Проще сказать, откуда он его достал?

Илья Федорович пожал плечами:

– Да почему я знаю, откуда он достал? Может, ребя­та ему дали, а может, он в поле нашел. Мало ли их там валялось! Делать ребятам нечего, вот они и рыщут, хоть к черту в трубу залезут.

Атаман сидел, откинувшись назад, и тер желтыми от табака пальцами впалые рябые щеки, крючковатый нос, острый, гладко выбритый подбородок.

Время от времени он поглядывал на меня воспаленными глазами, будто что-то вспоминал.

Вдруг он стукнул кулаком по столу. Пузырек с черни­лами так и подпрыгнул.

– Так вот оно как? Револьверы в поле находите? Чтой-то мне не случалось находить. Верно, мне счастье в руку не идет. А тебе, Поликарп Семенович, попадался где-ни­будь на лужку стейер какой-нибудь или там маузеришко какой?

– Никак нет, – ответил бородатый казак басом.

Другие казаки загоготали.

– То-то что нет. Кабы оно валялось на дороге, так и оружейных заводов не нужно бы. Посылали бы баб, вроде как по ягоду-живику. Собирай, мол, в торбу. Тут же на ку­сточке и патрончики растут, а глядишь – и пулеметик, что грибочек, из-под земли вылез. Так ведь? Ну, чего молчишь, говори, много ли ваши дедовские пулеметов да винтовок после дождя насбирали?

Илья Федорович нахмурился и махнул рукой.

– Чего зря время терять! – тихо сказал он, не глядя на атамана. – Позвали как по делу, а сами сказочки рас­сказываете. Либо отпустите, либо допрашивайте.

– Отпустить? – спросил атаман, хитро улыбаясь. – Я бы тебя отпустил, на что ты мне сдался? Да как бы они тебя у двери не задержали!

Атаман кивнул головой на казаков.

Казаки, как по команде, грохнули об пол прикладами.

– Не пустят, говорят, – сказал атаман.

У Ильи Федоровича так и заходили скулы. Но он ниче­го не ответил. Да и что было отвечать!

На этот раз продержали нас у атамана долго. Меня и Ваську почти совсем не допрашивали. Одного Илью Федо­ровича мучили. Он даже вспотел весь, но держал язык за зубами, не горячился. С того места, где стоял он, хорошо было видно виселицу.

Вдруг атаман выпрямился во весь рост.

– Так ты ровно ничегошеньки не знаешь? А кто боль­шевикам отступать помогал? А кто из комендантской вин­товки потаскал, знаешь?

– Не знаю, – сказал Илья Федорович.

Атаман вышел из-за стола и подошел к Илье Федоро­вичу.

– А кто телеграфиста в мазуте утопил, тоже не зна­ешь?

– Не знаю.

– Так. А кто платформу на броневик спустил? Кто в мастерских народ баламутит, через фронт к большевикам рабочих переправляет? Это ты знаешь?

Илья Федорович только шевелил побелевшими губами.

Атаман замолчал и шагнул к нему еще ближе.

– А кто в буксы песочек сыплет, знаешь? Стерва ты этакая большевицкая!

Атаман схватил со стола Васькин револьвер и, размах­нувшись ударил Илью Федоровича по глазу.

Илья Федорович и Васька закричали разом.

Илья Федорович сразу утих, а Васька кричал долго, топал ногами, мотал головой.

– В конюшню их! – крикнул атаман. – К стенке!

У Ильи Федоровича широкой полосой текла по лицу кровь. Он вытер ее рукавом и вместе со мной и Васькой пошел к дверям.

– Стреляйте троих сразу! – крикнул атаман вдогон­ку. – А перед смертью покрепче допросите. Может, еще сознаются, тогда по домам пустим.

Нас пригнали в пустую темную конюшню, завязали глаза, провели шага два-три и остановили.

– Расставляй, – кричат, – ноги шире!

Я не успел расставить ноги – мне их раздвинули силой.

– Становись! – скомандовал бородатый.

Это не нам он скомандовал, а казакам.

– Заряжай!

Затворы щелкнули.

«Неужели уже расстреливают? А допрос?» – подумал я.

– Залп! Пли!

Грохнуло.

Я качнулся вперед, но устоял на ногах. «Жив, что ли?» – спрашиваю сам себя и не верю. Щупаю руками жи­вот, грудь, плечи. Думаю, в крови у меня все. Нет. Руки сухие. И не болит ничего. Может, это вгорячах не чувствую? Может, у меня нога не действует? Двигаю правой ногой, поднимаю левую. Значит, жив и не ранен. Промахнулись. А как, думаю. Илья Федорович и Васька? Может, лежат оба? Ведь рядом Васька стоял, когда нам глаза завязыва­ли. Дай-ка его ногой пощупаю.

Протянул ногу вправо, – а Васька тоже меня ногой тол­кает.

– Ну и стрелки! – говорит бородатый. – Под самым носом человека убить не могут. Значит, счастье ваше, то­варищи деповские! Перед второй смертью, может, еще по­говорите?

Сняли у нас с глаз повязки и стали опять допрашивать.

Опять никакого толку от нас не добились.

– Расстреляем! – кричит нам бородатый. – Ей-богу, расстреляем! Первый раз мы вам, по совести сказать, про­меж ног стреляли, а теперь прямо в лоб метить будем. Сознавайтесь лучше загодя.

Долго еще морочил нам голову казак. Уговаривал, пу­гал. То к стенке опять ставил, то полено в руки хватал и грозил Илье Федоровичу раскроить темя. Мы ко всему привыкли.

Ясно было – пугают они. Кабы в самом деле собира­лись расстрелять, давно бы расстреляли.

А то так – волынка какая-то. Стращают, выпытывают. Только не дождаться им от нас ни черта. Ничего такого они про нас не знают, а сознаться – мы ни в чем не соз­наемся.

Держимся все трое крепко.

– Ну черт вас забери, – сказал бородатый. – Поживете денек в тюгулёвке, а завтра расстреляем.

Дня три после тюрьмы просидели мы дома. Матери и за порог нас не пускали, плакали. Зато кормили нас во­всю. Лепешки всякие пекли нам, чуреки из кукурузы, мо­локом нас поили. Да я этих дней и не помню: проспал я их. Только после узнал, что Андрей ко мне два раза заходил, но моя мать его и в коридор не пустила.

А потом отъелся я, отоспался и сам пошел к Андрею за новостями.

Весна уже на полном ходу. Пыль туманом стоит, де­ревья над заборами шелестят крупными, жирными листь­ями.

Ребятишки по всей нашей улице носятся, подбирают сбитые альчики, ищут в пыли свинцовый биток. Я и сам в прошлом году такими же делами занимался, – у нас лет до семнадцати парни в альчики играют, – ну, а нынче мне не до того.

Шел я к Андрею и думал: не свернуть ли сперва в плавники, на Кубань, окунуться разок или лучше уж по­том с ребятами всем хороводом отправиться?

Да нет, раньше сбегаю к Андрею.

Расспросить его надо, как тут без нас ребята жили, где Порфирий, что про Красную Армию слышно. Да и мне са­мому есть что рассказать: про тюрьму, про атамана, про конюшню. Не всякий ведь из-под расстрела жив выходит.

Толкаю калитку, а она закрыта. С чего это Андрейка днем запираться стал? Может, и его куда увели? Или, чего доброго, он на фронт махнул и бросил нас?

Стукнул я кулаком раза три, поворочал железное коль­цо. Наконец слышу – дверь хлопнула, шаги.

– Кто там? – спрашивает Андрей.

– Свои, – говорю. – Чего запираешься?

– Гришка! – кричит Андрей и выбивает изо всех сил железный засов.

Калитка распахнулась настежь. Выскочил ко мне Ан­дрей, втащил меня во двор, хлопает меня по плечу, по спине, руку мне трясет.

А потом вдруг оглянулся на калитку и давай скорей засов задвигать.

– Да что ты все запираешься? – спрашиваю.

– Потише, – говорит Андрей, – у меня там Порфирий…

– У тебя? Что же он делает?

– Живет у меня. Третий день уже.

– А почему с тупика ушел?

– Там народу много стало болтаться. С разбитых ва­гонов тормоза снимают, рессоры снимают, муфты. Чинить вагоны будут. Видать, в далекую собираются…

– Что, отступают уже?

– Да нет, еще не отступают, а как будто приготовля­ются. Красные ведь уже к Ростову подходят. Деповские все настороже, чуть что – и готово… Одни мы зеваем. С тех пор как вас засадили с Васькой, Порфирий как на вожжах нас держит, никуда не пускает.

– Что же, вы так ничего и не сделали без нас?

– Кое-что сделали. С Иван Васильевичем да с Гаври­ком винтовки обрезали. И Сенька помогал, и Мишка Архоник.

– А зачем обрезали?

– Да как зачем? С длинной винтовкой никуда пока­заться нельзя. А обрез под полой носить можно. Я тебе потом свой покажу.

Мы поднялись на крылечко и постучали в дверь. От­крыл нам сам Порфирий. Он был теперь в синей ситцевой рубахе, побритый, молодой, прямо не старше Андрея. Он вышел в коридор, шлепая по дощатому полу босыми но­гами.

Мы с ним обнялись и поцеловались.

– Ну, как, – спрашивает, – теперь ты уже стреляный жаворонок? Мне Илья Федорович все рассказал. Прямо герои-парни, вы с Васькой.

Мне и рассказывать Порфирию ничего не осталось. Все уж он знал и про старого Полежая, и про атамана, и даже про соломенных коней.

Мы посидели часок на сундуке в Андрейкиной комнате. Про фронт поговорили. Красная Армия уже близко, на Ростов нажимает, у Белой Глины прорыв готовит. Об этом деповские рассказывают да путейские передают – от будки до будки. А третьего дня Гаврик на станции болтал­ся и видел, как из поезда вылезли четыре обтрепанных офицера. Они вынесли из вагона знамя, завернутое в чер­ную клеенку.

«Вот, – сказали они офицерам-станичникам, – все что от нашей части осталось. Черт его знает, – говорят, – как оно получилось. Еле знамя из огня вынесли.»

– Значит, бьют их? – спрашиваю я Порфирия. – Зна­чит, скоро у нас красные будут?

– Будут-то будут, а кто их знает, скоро ли? От Росто­ва до нас еще триста шестьдесят верст и каждую версту красным с бою брать придется. А нам здесь дело подвигать надо. Когда подойдет момент, мы дорогу поковыряем, поезда остановим, в затылок ударим. Как в мышеловку, беляков поймаем, не дадим уйти.

Я соскочил с сундука и закричал:

– Вот теперь и наш отряд начнет орудовать! Знаешь, Андрей, давай на стрелках накладки поснимаем, крушений понаделаем.

Андрей посмотрел на Порфирия.

– Брось это, – сказал Порфирий строго. – Ты хоть и герой, а раньше времени не суйся. Без меня ни шагу. Вы |и так уж много тут делов наделали, еле выпутались, а ес­ли и теперь без спросу выскочите – все загубите.

Я опять сел на сундук и замолчал. Порфирий посмот­рел на меня искоса, улыбнулся хитро и сказал:

– Не расстраивайся, Гриша, на все время бывает. Брал же я вас с собой на семнадцатую да на Киян, еще куда-нибудь возьму.

Когда я уже собрался домой, Андрей тронул меня в ко­ридоре за плечо и шепнул:

– Пойдем, штуку покажу.

Мы вышли с ним из дверей и направились налево к пле­теному сарайчику.

На двери висел замок. Андрей отомкнул его без ключа и ввел меня в темный сарай.

В углу Андрей встал на какой-то ящик, засунул руку под стреху и вытащил из-под крыши короткую винтовку с обрезанным стволом и спиленным прикладом. Вся винтовка была не длиннее ножки от стула.

– Видишь, какая ловкая, – сказал Андрей и засунул обрез под штаны. Потом вытащил из-под штанов и сунул под рубаху – под самое плечо. Если бы не при мне он прятал, я бы никогда не догадался, что там у него винтовка.

– Вот бы и мне такой? – сказал я.

– Давно приготовлено, – ответил Андрей. – У Гаврика под черепицей. Там и для тебя и для Васьки есть. Мы в первую же ночь после вашего ареста из Васькиного сарая все винтовки унесли и по разным местам рассовали. Рабо­ты было? Теперь если одну найдут, так, по крайней мере, другие останутся.

– Дай-ка поглядеть, – попросил я. Я повертел обрез в руках. Посмотрел в дуло. – Обрез ничего. Только мушка маловата – как горошина.

– А мороки-то сколько с этой горошиной было! – ска­зал Андрей. – Сперва пилили, потом обтачивали, потом па­яли, а она все набок сползает. Два дня мучились, пока ко всем обрезам мушки припаяли. Теперь зато пристрелку можно устроить.

– Пристрелку? Вот это здорово! Только где же это мы пристреляем их?

– В балках. Оттуда ничего слышно не будет. А пой­дем мы туда по двое, по трое, будто так, на прогулку вы­шли. Время теперь весеннее, никто ничего и не подумает на нас. А винтовочки у нас такие, что и в голенище носить можно.

Андрей перевернул свой обрез стволом вниз и сунул в сапог. Голенище так и оттопырилось с одной стороны.

– Нет, уж лучше под штанами носить, – сказал я, – а то ноги получаются разные.

– Ладно, – сказал Андрей и опять запрятал свой обрез под крышу.

В тот день, когда я был у Андрея, отец не вернулся с работы. Вечером мать побежала к Илье Федоровичу спро­сить про отца, но Ильи Федоровича тоже не оказалось дома. Тогда она совсем забеспокоилась.

– Вот, – сказала она, – верно, опять в депо случилось что-то. Пойдем, Гришка, узнаем.

Мы побежали на станцию в мастерские. Ворота были наглухо заперты.

– Ну, где же теперь искать будем? – спросил я у ма­тери.

Она ничего не ответила. Постояли мы с ней у ворот и молча пошли домой.

«Вот тебе и пристрелка, – думал я по дороге. – Если отца и Илью Федоровича арестовали, значит, по всему поселку с обысками пойдут. Никуда и не выберемся».

Дома мать накрыла на стол, и мы вдвоем сели ужи­нать. Только еда не лезла нам в рот. На столе так и остался недопитый чай и нетронутые кукурузные лепешки.

Я улегся на полу возле окна, а мать задула лампу, но так и осталась сидеть в темноте у стола.

Под утро кто-то постучал в окно.

«Обыск», – подумал я спросонья.

Нет, это вернулся отец.

– Где пропадаешь? – спросила мать, открывая дверь.

– Не шуми, может, кто следом идет, – сказал отец, прикрывая дверь. Потом еле слышно зашептал: – У Рулева на выгоне собрание было. Все деповские. Я было ухо­дить собрался – нельзя, говорят, дела серьезные, вроде как мобилизация.

Отец вздохнул и, не раздеваясь, сел есть.

Мать подогрела чай и поставила на стол миску с вче­рашними лепешками.

Отец медленно отламывал кусок за куском, тянул из блюдца чай и, как бы про себя, бормотал:

– Скорей бы кончилось все. А то совсем пропадешь. Тот говорит: не чини, а этот говорит: чини. И против своих не пойдешь, и пулю в лоб заработать неохота.

В это время протяжно завыл деповский гудок. Отцу по­ра было опять на работу.

Каждый день к нам в поселок доходили все новые и новые слухи.

Рассказывали, будто Богаевский, донской атаман, вме­сто того, чтобы защищать Ростов от красных, набирает какие-то «дружины самообороны». Но дать дружинникам винтовки атаман боится, потому что в дружинах много рабочих, которые только для того и записались, чтобы получить оружие. Рассказывали, что рабочие сами организуют боевые дружины, что Красная Армия отрезала Украину от казачьих районов, что Деникин перебрался со штабом и правительством из Ростова в Екатеринодар – поближе к морю.

Все станции от Ростова до Хачмаса запружены пасса­жирскими, товарными, броневыми и санитарными поез­дами.

Буденный нажимает с Белой Глины. Казаки удирают.

Вот уже Ростов занят. По Кубани и ночью и днем скри­пят подводы, будто табор за табором тянется из станицы в станицу.

Казачки уже неприветливо встречают бесприютных донцев.

– Пивни щипаные! Геть из наших хат!

– Приихалы кубаньский хлиб задарма йисты!

Рабочие уже громко говорят в депо что ждут со дня на день прихода товарищей. Мастер слушает эти разго­воры и только трусливо поддакивает.

В станице беднота тоже зашевелилась. Когда атаман объявил о мобилизации, в правление пришли только бо­родачи-богатеи. Никто из станичной бедноты и не подумал явиться. Да и немного ее осталось в станице. Кто в горы ушел, а кто в плавни.

Илья Федорович и Репко по целым дням мотаются по поселку и станице, собирают свой народ. Корнелюк достал для рабочих винтовки. Андрей сам видел, как Порфирий с Корнелюком выгружали из ящика новые винтовки и чуть ли не открыто раздавали рабочим.

– Ребята, – сказал нам Андрей, – надо бы нам на раз­ведку сходить – в станицу да и на станцию. Говорят, скоро им придется пятки салом смазывать.

Сам Андрей отправился с Гавриком в станицу, а меня, Сеньку и Ваську послал на железную дорогу.

На станции всегда можно было узнать самые свежие новости.

В этот день на станционном заборе мы увидели объяв­ление, напечатанное на розовой бумаге крупным, жирным шрифтом:

«Казаки! Меня послал сюда его величество король Ан­глии для того, чтобы помогать вам в вашей борьбе против врагов христианства. Не забывайте, что с большевиками, идут китайцы, латыши и другие…

Допустите ли вы казаки, чтобы ваши жены и дети стали посмешищем большевиков? Я доложил его величеству, что вы все решили во чтобы то ни стало уничтожить этих людей…»

На этих словах объявление кончалось. Нижний край был оборван. Конец объявления мы прочли на другом за­боре. Там листок был зеленого цвета.

Вероятно, здесь шла речь о помощи белым со стороны англичан, которые и так щедро награждали белогвардей­цев снарядами, обмундированием, медикаментами, ману­фактурой, деньгами и своими советами.

Чем только они не помогали – лишь бы нефть всю забрать, хлеб кубанский вывезти и Россию поделить. На это они мастера были.

Другой обрывок так начинался:

«Но этому всему я могу помочь и буду помогать, пока только смогу, обмундированием и снаряжением.

Казаки! В сердце вашем помоги вам бог. Вы боретесь за славное и святое дело. С вами генерал Деникин. Если бы таких людей, как он, было бы больше в России, вы бы давно победили. Верьте этому, не верьте тем, кто говорит, что Россия одно, а Кубань и Дон – другое. Со временем, когда правительство получит возможность, оно – с по­мощью Англии – даст вам мануфактуру и товар. Поэтому несмотря на то что я англичанин, мне больно видеть, как некоторые сыны России колеблются сейчас, в момент ее опасности, и не идут горячо и быстро на помощь обижен­ной матери.

Помоги вам бог»

Подпись была такая:

«Генерал-майор Xольман, начальник его величества английской военной миссии, почетный казак станиц Незамаевской и Старочеркасской».

Васька сорвал оба листка, розовый и зеленый, сунул их в карман и сказал:

– Как бы мне с этим генерал-майором повидаться. Я бы ему дал мануфактуры из винтовки в лоб.

Мы пошли дальше.

Шкуринский поезд, разукрашенный волчьими мордами, курсировал по железнодорожным путям.

У подъезда станции выстроилась на конях «волчья сотня», верное шкуринское войско. У каждого шкуринца на белом башлыке болтался волчий хвост. Лошади так и плясали, выбивая из булыжников искры. Впереди на рыжей кобыле сидел есаул, хмурый и злой. Одной рукой он накручивал длинные усы, а в другой держал белые поводья.

– Смотри, какой гад сидит, будто намалеванный, – шепнул мне на ухо Сенька.

– Чего рты разинули?.. Проваливай! – заорали на нас сразу два казака.

Мы отошли в сторону и остановились. В это время на подъезд вышел маленький курносый человек с короткими рыжими усиками, с воспаленными глазами. На нем была серая черкеска с газырями. Из-под рыжей кубанки торча­ли клочьями запыленные волосы. Весь он был какой-то пыльный и серый. Смотрел сердито. Сзади у него болтался на башлыке когда-то пышный, а теперь потрепанный вол­чий хвост.

Есаул взмахнул плеткой и взял под козырек. Сотня что есть силы гаркнула: «Ура!»

Курносый быстро оглянулся по сторонам и шагнул вперед. Казаки еще два раза прокричали «ура» и соско­чили с коней.

Курносый остановился перед казаками и хриплым голо­сом сказал:

– Казаки! Огнем и кровью мы до последних сил будем защищать нашу славную страну, нашу кормилицу, нашу Кубань.

Казаки как-то вразнобой крикнули: «Умрем за роди­ну!», а курносый человек в рыжей кубанке сразу повернул­ся и скрылся в дверях третьего класса.

Это был сам Шкуро.

– Вот бы укокошить его, – сказал я Сеньке. – За всех товарищей убитых саданул бы!

Мы еще поболтались по станции и пошли по домам.

Девятого апреля на станции была полная неразбериха.

Подавали составы, переводили их с одного пути на другой, то и дело слышались тревожные свистки состави­телей поездов. Начальник станции метался из стороны в сторону. Его окружили плотным кольцом люди с чемода­нами, корзинами, тюками – беглецы из Ростова и Батайска.

– Когда посадка? Ведь красные уже наступают.

– Отчего состава не подаете?

– Большевикам служите?

Начальник только флажком отмахивался от наседав­ших пассажиров и отвечал всем одно и то же:

– Погодите, господа! Нельзя же так! Я один, а вас много.

Но когда сквозь толпу пассажиров протискивался к нему военный в английской шинели, с маузером на боку, начальник растерянно опускал флажок и бормотал:

– Сию минуту-с. Вот только бис-пять пройдет стрелки, я немедленно состав сформирую.

Военный хватался за маузер:

– Я тебе покажу бис-пять, мерзавец!

К вечеру вся платформа была запружена народом. Женщины в каракулевых жакетах, чиновники с кокарда­ми, священники в запыленных рясах, с крестами на груди, офицеры с желтыми погонами, офицеры с серебряными погонами, офицеры с черепами на рукавах, – вся эта тол­па гудела и шевелилась.

Наши станичные богачи Хаустовы приехали на стан­цию вместе с семьей атамана и сидела на огромных кова­ных сундуках в ожидании отправки. Но начальник стан­ции спрятался у себя и больше не показывался. Толпа рвала дверь его конторы, барабанила кулаками по окон­ным рамам, – начальник не подавал голоса.

По железнодорожным путям, по дороге в станицу, по всему поселку разъезжали верховые в бурках.

В эту ночь я не ложился. Все ждал, пока уснет мать, чтобы как-нибудь незаметно выбраться на улицу. А мать, как назло, не засыпала, все поднималась и поглядывала в мой угол. Видно, догадывалась, что я собираюсь удрать.

Только под самое утро удалось мне тихонько отодви­нуть засов и выскользнуть за дверь.

Где-то далеко у семафора кричал паровоз.

Теплая апрельская ночь стояла еще над поселком, но уже на горизонте серело небо.

Великаном среди низеньких домов нашего поселка вы­силась цементная водокачка. А далеко, в стороне станицы, поднималась двумя куполами старая церковь.

Я пошел к вокзалу.

На площади у подъезда фыркали оседланные лошади. Их держали за поводья сонные казаки, сидевшие на вок­зальном крыльце.

Тут же у забора приютилась тачанка с пулеметами в брезентовом чехле. Пулеметчики, прислонившись к коле­сам пулемета, громко храпели. Я хотел было прошмыгнуть в узкий коридор вокзала, но меня не пустил часовой.

– Куда прешь?

Я ничего не ответил и повернул обратно. Обошел садик, заглянул в большое мутное окно телеграфа. На телеграфе у аппарата сидели двое людей: телеграфист и офицер. Ап­парат что-то выстукивал, лента медленно сползала с ка­тушки на пол, а люди спали.

Мне и самому захотелось спать. Я уже собирался было отправиться домой досыпать, как вдруг где-то близко грохнула пушка. Снаряд кряхтя проплыл в воздухе и ра­зорвался за станцией. Как будто кулаком ударило по всем вокзальным стеклам.

За первым выстрелом грянул второй, потом третий, чет­вертый. «Наши наступают! – подумал я. – Надо Андрея будить!»

Я кинулся через площадь и чуть было не сбил с ног пе­репуганную даму, тащившую огромный чемодан.

– Куда прешь? – закричал я громко, как тот часовой, который остановил меня у вокзальной двери.

Дама выронила из рук чемодан и забормотала:

– Я на поезд…

– На какой поезд? – спросил я грозно.

– На какой-нибудь…

В это время треснул ружейный выстрел. Дама так и присела.

– Не будет больше поездов. Отменяются. Прячьтесь скорей, а то вас пристрелят сейчас из-за угла.

Дама схватила чемодан и, пригнув голову, бросилась бежать в поселок. А я пошел к Андрею.

Выстрелы становились все чаще и чаще.

Навстречу мне по дороге в полный намет скакали ка­валеристы, щелкая в воздухе плетьми. У поворота к вок­залу одна из лошадей упала на колени и кувыркнулась на бок, подминая всадника.

Хлынула густая струя лошадиной крови. Лошадь вытя­нула шею, забила ногами и уронила голову на землю.

Казак вылез из-под лошади, с трудом высвободил ногу из стремени и, прихрамывая, побежал к бетонному забору. Там он сел и начал стягивать с ноги сапог.

У Андрея я застал Ваську, Сеньку и Ивана Василье­вича.

– Айда на чердак! – сказал мне Андрей. – Порфирий уже давно там.

– Зачем он опять на чердак пошел? – спросил я.

– У него там пулемет, – сказал Андрей.

– Пулемет? Откуда же пулемет?

– Да он у него всегда был, только мы про это не зна­ли. Когда его ранили, он не хотел бросить пулемет, потому и остался здесь. В тупике припрятал. А теперь эта штука пригодится.

– А ленты к пулемету есть? – спросил я.

– И ленты в двух коробках есть, – сказал Андрей. – Идем, ребята!

Иван Васильевич, Сенька и Васька стянули с себя куртки и перекинули через плечо ремни обрезов. У меня обреза с собой не было.

– Ничего, – сказал Андрей, – по дороге захватишь.

Когда мы вышли от Андрея, солнце уже поднялось над водокачкой. Птицы стаями тревожно летели со стороны Курсавки к станице. Выстрелы то утихали, то снова тре­щали без умолку. Мимо нас протарахтели одна за другой штук семь тачанок. Пулеметчики-шкуринцы на ходу зак­ладывали ленты в приемники и хлопали крышками.

– Разогнались, – сказал Андрей, глядя им вслед. – Бе­гай не бегай, все равно вам гроб нынче будет.

Мы остановились у нашею дома. Я открыл калитку.

– Стой, Гришка, – сказал мне Андрей. – Захвати-ка с собой из дому ведро воды.

– Зачем? – спросил я.

– А для пулемета. Порфирий велел.

Я шмыгнул во двор. Обрез был у меня припрятан в сарае за кадушкой. Я быстро достал его и тут же зарядил. Потом побежал в коридор нашей квартиры и схватил вед­ро с водой, которое всегда стояло у нас на табуретке. Ни­кто из домашних меня не заметил.

С ведром в руке и с обрезом под рубахой бросился я догонять ребят. Они уже подходили к тупику.

На дороге, как и год тому назад, когда наступали бе­лые, валялись патронташи, кожаные подсумки, катушки от бомб, гильзы, но в этот раз мы их не стали подбирать.

Только вошли мы в ворота тупика, как у нас над голо­вами что-то громко и протяжно загудело.

– Гляди, аэроплан! – закричал Васька. – Да как низко!

Аэроплан описал круг, спустился еще ниже и вдруг бросил что-то блестящее, как стеклышко. Через секунду со стороны станицы донесся раскатистый удар.

– Бомбы швыряет, – сказал Андрей. – Как бы нас тут не прикокнул!

– А это наш или белый? – спросил Васька.

– Ясно, наш, а все равно прикокнуть может. Почем он знает что ты, Васька, за красных.

Снизу, с разных сторон, захлопали винтовочные выст­релы, и часто, как швейная машинка, застучали пулеметы.

Аэроплан сделал еще несколько кругов, сбросил еще не­сколько бомб и быстро пошел кверху.

– На Ставрополь уходит, – сказал Васька.

Мы добрались до кладовой с пробитой крышей. На дверях ее по-прежнему висел ржавый замок, большой, как лошадиная подкова. Лестница на чердак шаталась и скри­пела под нами так же, как в тот день, когда мы нашли в тупике раненого красноармейца.

– Что же вы так долго не шли? – спросил Порфирий. – Я уже думал, вас и в живых нет.

Я подал Порфирию ведро.

– Ну вот, теперь все в порядке, – сказал он.

– А зачем тебе вода? – спросил Васька.

– Как зачем? Пулемет напоить. А то у него ствол на­греется от стрельбы, да и лопнет.

– А когда ты стрелять начнешь?

– Вот сейчас прилажу все как следует и начнем по­маленьку. Слышите, вон там пулеметчик тараторит. Он, гад, наверное, у них на колокольне примостился. А мы его попробуем успокоить.

Порфирий юркнул в темный угол чердака и выкатил оттуда большой пулемет.

В приемник и под крышку набились пыль и солома.

Мы с Порфирием разобрали пулемет, аккуратно про­терли тряпкой все части – от мушки до сошника, налили в кожух воды и опять собрали.

– Ну, теперь зарядим автоматически, – сказал Порфи­рий, протягивая ленту в окно приемника и толкая руко­ятку вперед. – Вот как это у нас делается, ребята, автома­тически. А если на эту пуговку надавить пальцем – он и начнет разговаривать.

Мы так занялись пулеметом, что и не слышали, как вокруг нас гремели залпами ружейные выстрелы, рвались гранаты и ручные бомбы.

Когда мы посмотрели в окошко, то увидели, что из сте­пи движутся зигзагами к станции длинные цепи войск.

– Чьи это? Чьи это? – спросил Васька, вытягивая шею, чтобы получше разглядеть.

– Ясно, оттуда белые не могут идти, это уже наши, красноармейцы.

Вся степь была окутана густым черным дымом и пы­лью. Это рвались белогвардейские снаряды.

Порфирий отошел от окошка, взял свой пулемет за ручку и повел его, как живого, к площадке лестницы.

Потом он огляделся, прилег и направил дуло своего пулемета туда, где не умолкая щебетали неприятельские пулеметы.

Скоро в их щебет ворвался ровный и четкий разговор нашего пулемета. Из поднятого дула вырывался клочками огонь.

– Эх, эх! – подпрыгивал Васька в такт пулемету. – Здорово машинка работает!

– Вот что, ребята, – сказал нам Порфирий. Ступайте-ка вы лучше на станцию.

– Зачем? – спросили мы.

– Может, вы деповским поможете. А здесь вам оста­ваться не стоит. Меня с пулеметом, того и гляди, кадеты нащупают. Чего вам зря пропадать? Ступайте!

Нам очень не хотелось оставлять Порфирия одного.

– Слушай, Порфирий, – сказал Андрей. – Пускай они идут, а я с тобой останусь. Помогать буду. Может, тебе патроны подать или что…

– И я останусь! И я! – закричали Сенька, Гаврик и Васька.

– Ну, один, пожалуй, пусть останется, – сказал Пор­фирий. – Вот ты, Семен, оставайся. А остальные – уходите, да осторожней спускайтесь, чтоб вас не заприметили.

Мы почти на четвереньках сползли с лестницы и что есть духу помчались на станцию.

У стрелок мы остановились и прислушались. Несколь­ко пулеметов строчили в разных местах, но наш можно было сразу узнать по голосу: он тараторил ровно, густо – сильнее всех других.

На путях у станции все еще бегали люди с чемода­нами. Формировался какой-то состав. Скакали на конях, спотыкаясь о рельсы, казаки.

Какие-то военные в шинелях и черкесках все еще сту­чали кулаками в дверь начальника станции. Один казак, с седлом на плече, – верно, у него только что убили ло­шадь, – так саданул кулаком в окно конторы, что стекла посыпались дождем.

– Хамлюга! Черт! Чего не отправляешь? – орал ка­зак, топча осколки стекла. – Давай поезд, а то я тебя само­го оседлаю и поеду!

Начальника станции в конторе не было, он оказался на другом конце платформы, на втором пути.

Мы нашли его там на ступеньках классного вагона. С ним вместе были его жена и сыновья-гимназисты. Друж­ными усилиями они грузили в вагон домашние вещи. Же­на держала в руках керосинку.

– Ну, этот состав, я думаю, без задержки отправят, – сказал Андрей. – Смотри, и паровоз стоит уже. Эх, при­держать бы его до красных!

В вагон рядом грузились Хаустовы и семья атамана. У вагона стоял часовой с винтовкой.

Всего вагонов было штук сорок. Из всех окон и дверей выглядывали военные.

– Отправляй! – покрикивали они в сторону парово­за. – Чего задерживаешь?

А выстрелы гремели уже совсем близко – где-то за пакгаузами и у водокачки. Женщины в окне первого ваго­на то и дело вздрагивали и закрывали глаза.

– Отправляйте же! Что вы с нами делаете? – кричали они машинисту.

Паровоз все громче и громче пыхтел. Наконец толстый кондуктор протянул машинисту путевку и приложил к губам свисток.

Вдруг откуда-то выскочил Илья Федорович и схватил его за руку.

– Стой! Кого отправляешь?

Кондуктор не успел разинуть рот, как паровоз оторвал­ся от поезда и покатил.

Несколько военных с маузерами в руках бросились до­гонять паровоз, другие окружили Илью Федоровича.

– Не подходи! – заорал Илья Федорович. – Бомбу брошу!

Военные далеко отскочили. А один из них, высокий, в черкеске, выхватил из кобуры наган и наставил на Илью Федоровича.

– Отойди! – еще раз крикнул Илья Федорович и ки­нул на платформу блестящую бутылочку-бомбу.

Сильный удар оглушил меня, и в ту же минуту что-то резануло по руке. В суматохе и крике ничего нельзя было разобрать. Я слышал только револьверные выстрелы, ви­дел, как бегут по платформе какие-то люди – военные, вольные, мужчины, женщины.

Я оказался в самой гуще убегающей толпы. На ходу я споткнулся о какой-то сундук, упал и потерял ре­бят.

Теперь уже нельзя было понять, кто в кого стреляет. Палили и сзади и спереди – из вагонов, из окон вокзала и даже, кажется, с крыш.

Ильи Федоровича нигде не было видно.

У товарного вагона я заметил Репко. Всей грудью нава­лился он на вагонную дверь, стараясь ее задвинуть. Пас­сажиры этого вагона, какие-то господа в шляпах и дамы, придерживали руками дверь изнутри и кричали:

– Что ты делаешь, мерзавец? Не смей нас закрывать! Мы не лошади!

Но Репко был сильней целого десятка пассажиров. Он задвинул тяжелую дверь, запер ее на засов и сказал:

– Посидите тут, покуда большевики придут, они вас выпустят.

Запертые пассажиры забарабанили в дверь.

А Репко бежал уже к другому вагону.

Я бросился ему помогать. Рядом с нами, будто из зем­ли, выросли Гаврик, Васька, Иван Васильевич и другие наши товарищи.

Мы разбежались по вагонам и стали дружно, с грохо­том задвигать двери, одну за другой. Перепуганные бежен­цы даже не сопротивлялись. Только из одного вагона, ког­да мы стали его запирать, вдруг высунулась рука с маузе­ром. Но Гаврик вовремя ударил по руке обрезом, и маузер полетел под вагон.

– А где Андрей? – беспокойно спросил меня Васька.

В самом деле, куда девался Андрей? Его уже давно никто не видел.

Но искать было некогда. Со стороны дежурки бежали к нам белогвардейцы с винтовками наперевес.

Впереди мчался какой-то господин в шляпе. На бегу он поворачивался к солдатам и кричал тонким голосом:

– Они мои вещи заперли! Мое семейство заперли!

– Бери их на мушку, ребята! – крикнул нам Гаврик.

Мы сразу щелкнули затворами.

Солдаты остановились. Если бы не было на платформе мастеровых, они бы, конечно, расправились с нами. Но как раз в это время состав оцепили со всех сторон депов­ские. У каждого была в руках винтовка или наган.

– Никого не выпускай из вагонов! – кричал мастеро­вым Репко. – Не давай пощады буржуям.

Солдаты и казаки постояли, постояли, а потом медлен­но повернулись и пошли обратно. Господин в шляпе бро­сился их догонять.

– Братцы, братцы! – кричал он им вслед. – Как же так? Что за безобразие! Прикажите вагоны открыть!

Но солдаты его не слушали. Дойдя до первого выхода, они, как по команде, сделали полуоборот направо и побе­жали на улицу.

Пестрая толпа офицеров и вольных будто сразу рас­таяла. Одни убежали, а другие сидели в запертых вагонах под надежной охраной.

– Идем, ребята, в поселок, – сказал нам Гаврик. – Может, и там подходящее дело найдется.

Мы вышли через подъезд на улицу. Там стояли, уткнув­шись мордами в забор, оседланные казачьи лошади. Никто их не сторожил. Видно, забыли казаки своих коней. Да и куда ускачешь теперь на самом резвом коне, если чуть ли не у самой станции, и в станице, и у моста через Ку­бань рвутся красноармейские снаряды, а во всех балках рыщут партизаны, перерезают дорогу кадетам.

– На коней, ребята! – крикнул нам Гаврик.

Мы отвязали уздечки и живо вскочили на коней. Каж­дый взял себе коня на выбор. Мне достался черный, с лы­синой на лбу и с белым кольцом на ноге.

А те кони, которые никому из нас по вкусу не при­шлись, так и остались у забора.

– Куда поскачем? – спросил Гаврик.

– К мосту! – ответил за нас всех Васька. Он лихо си­дел на своем сером пышногривом коне.

Только мы собрались в путь, из дверей вокзала выско­чил Андрей. Он посмотрел на нас и разинул рот.

– Откуда коней взяли? – спросил он.

– Бери и ты, вон там их сколько хочешь, – сказал Гав­рик и кивнул головой на коней, которые стояли у забора.

– А ты где был, Андрей? – спросил Васька.

– На паровозе. Мы с Корнелюком паровоз от кадет­ского состава отцепили и в депо отвели. Он там теперь и стоит – отдыхает.

Андрей тоже выбрал себе коня, гнедого, сухопарого, вскочил в седло, и мы помчались галопом на Кубань.

Только по дороге я заметил, что у меня поцарапана рука. Это осколком от гранаты задело. Ну, ничего, зажи­вет, если только под пулю нынче не попаду.

А пули так и жужжат кругом. У въезда на мост мы остановились.

На мосту давка.

Подводы со всяким хозяйством – с кроватями, с каст­рюлями и корытами – не давали двигаться артиллерий­ской батарее. Лошади бесились и поднимались на дыбы. Казаки, пробираясь верхом между зарядными ящиками и тяжело нагруженными бричками, стегали плетьми кого попало – и лошадей и людей.

А над Кубанью рвалась шрапнель и дождем сыпалась в воду.

И вдруг у самых орудий упал снаряд. Кто был по­ближе, кинулся к перилам, а кто и в самую Кубань прыг­нул. Другие, как подкошенные, попадали на землю – пря­мо под колеса повозок.

Снаряд так и не взорвался, а пропал из-за него не один человек. На ту сторону Кубани никто не переплыл.

Все новые и новые подводы, двуколки и фаэтоны подъезжали к мосту.

– Гляди! – крикнул мне Васька.

В лаковой коляске сидели двое мужчин. Один из них был рябой и горбоносый атаман, а другой – станичный му­комол, Иван Матвеевич Дериземля. За коляской тянулись тачанки, а за тачанками – опять артиллерия.

– Эх, нельзя этих гадов живьем отпустить, – сказал Андрей, поднимаясь на стременах. – Красные, видно, уже станцию берут. Слышите, какая там трескотня? Надо бы задержать.

– А как задержишь? – спросил Иван Васильевич.

– Так, – сказал Андрей и выстрелил в атамана. Он так и плюхнулся с коляски на мостовую. – Через Кубань переправимся и в лоб ударим. За мной!

Андрей стегнул своего коня и погнал его берегом к пе­рекату. Мы поскакали за Андреем. Берег у переката кру­той, каменистый. Кони так и царапали камни копытами, спускаясь к реке. Но вот уже конь Андрея широко расплес­кивает ногами воду. Мы тоже не отстаем. Лошади дохо­дят до глубокого места и, отдуваясь, пускаются вплавь. И вот наконец берег – низкий, пологий, с молодым кустар­ником. Мы пробираемся сквозь кусты и скачем к мосту.

– Заряжай! – кричит Андрей.

До моста еще далеко, но мы слышим какие-то выстре­лы, и отдельные, и пачками. Стреляют с этой стороны мо­ста – в лоб кадетам. Кто-то, видно, переправился через Кубань раньше нас.

Подъезжаем поближе – чуть не у самого моста лежит цепь.

– Да ты смотри, они в шлемах – в буденовках. Крас­ноармейцы это! – кричит Гаврик, обогнав нас.

Да, это красноармейцы. Они лежат на земле, прижимая винтовки, а у пригорка в лесу фыркают их лошади.

– Вы куда? Кто такие? – крикнул нам с земли крас­ноармеец, крайний в цепи.

– Свои, большевики! – ответил Андрей, осаживая коня.

– Ну, ложись, если так, – сказал красноармеец.

Мы спешились, легли рядом с красноармейцами. У них были длинные винтовки, а у нас коротенькие обрезы.

С правого фланга раздалась команда:

– Пли!

Мы вместе со всеми ударили по мосту. Раз, другой, тре­тий… Сначала с моста отвечали беспорядочными выстрелами, а потом пальба утихла, и вдруг вся ярмарка, запру­дившая мост, повернула назад, к поселку.

Что тут сотворилось! Одна подвода на другую наскаки­вает, верховые чуть не по головам пробираются, артилле­ристы обрубают постромки, бросают свои орудия – и кто куда…

Так захватил в этот день красный кавалерийский эска­дрон восемь кадетских орудий, десятка два пулеметов, од­ного генерала, трех полковников и поезд с беженцами.

На вокзале и на станичном правлении подняли красные флаги.

В тот же день к вечеру мы встретили Саббутина.

Было это на митинге у депо. Народу собралось тысяч пять-шесть – и поселковые, и красноармейцы, и станич­ники.

Ораторы говорили с вагонной платформы перед самыми окнами мастерских.

Все речи кончались одним:

– Добьем эксплуататоров, душителей рабочего клас­са! Да здравствует советская власть! Да здравствует Ле­нин!

Отряд наш появился на митинге в полном составе, с обрезами в руках. Жалко только, что в дальних рядах нам пришлось стоять. Мне, Сеньке и Андрею еще было видно, кто говорит. А вот Васька все подымался на цыпочки и жаловался, что ничего не видит.

– Кто это говорит? – спросил он, когда на платформу взобрался новый оратор.

– Не знаю, какой-то командир или комиссар в кожан­ке, – сказал Гаврик.

– Да это Саббутин! – крикнул Васька. – Я по голосу слышу, что это Саббутин.

Да, это был наш старый знакомый, командир батареи Саббутин. Он так постарел и оброс такой окладистой бо­родой, что мы едва узнали его.

– А кто там председатель? – спросил Васька.

– Илья Федорович.

Васька довольно улыбнулся, будто не отца его выбра­ли председателем, а его самого. А когда митинг подходил к концу, Васька протиснулся вперед. Ему непременно хоте­лось поговорить с Саббутиным.

Саббутин сидел на платформе рядом с Порфирием и курил.

– А, Васька! – улыбнувшись сказал Порфирий. – Ну как? Не убили тебя? Ну, подсаживайся к нам.

Порфирий протянул Ваське руку и втащил его на плат­форму.

– Это партизан из Юнармии, – сказал он Саббутину, – первый в нашем отряде.

Но Саббутин и сам узнал Ваську:

– Ну и вырос же ты, Вася, за это время! Совсем шари­ком был, а теперь вот как вытянулся.

– А почему, – спросил его Васька, – вы мне тогда пок­лона не прислали, товарищ Саббутин?

– Когда тогда?

– С фронта, когда Семен Воронок у вас был.

– Ну, милый мой, – сказал Саббутин, – всех не упом­нишь. На фронте много дела было, не до поклонов.

Автор повести «Юнармия» Григорий Ильич Мирошни­ченко родился в 1904 году на Дону в семье рабочего-же­лезнодорожника. Десяти лет он уже работает уборщиком вокзала в Пятигорске. В годы гражданской войны шестна­дцатилетний Григорий Мирошниченко – командир моло­дежного кавалерийского полка, участвует в боях с банда­ми белых генералов Шкуро и Покровского на Северном Кавказе. Вместе с Красной Армией он прошел путь от Ку­бани до границ Ирана.

«Юнармия» – это автобиографическая повесть, она правдиво и увлекательно рассказывает о том, как в годы гражданской войны рабочая молодежь боролась за власть Советов, о том, как в дни белогвардейского террора на Кубани подростки, сыновья рабочих-железнодорожни­ков, – Андрей и Сенька, Гришка и Васька, Гаврик и Саш­ка – под руководством коммунистов – красноармейца Порфирия и командира батареи – Саббутина организова­ли партизанский отряд.

Автор повести с группой товарищей был задержан бе­логвардейцами и приговорен к расстрелу. Только смелость и находчивость спасли их от смерти. И когда Красная Ар­мия освободила станцию, ребята ушли на фронт, защищать завоевания Октября. Григорий Мирошниченко участвует в боях за Грозный, Баладжары, Баку, Астара, Ленкорань.

После гражданской войны Григорий Мирошниченко работает слесарем в депо на станции Невинномысская. Здесь в 1922 году он вступает в комсомол, а затем и в партию. Здесь же, в депо, он создает комсомольскую орга­низацию, участвует в частях особого назначения по борьбе с бандитизмом.

Знакомство с Алексеем Максимовичем Горьким реши­ло судьбу Григория Ильича Мирошниченко. В 1928 году он приезжает в Ленинград и твердо встает на путь литерато­ра. Все эти годы Григорий Ильич учится. Он заканчивает комвуз, в 1935 году – Военно-политическую академию име­ни В. И. Ленина. В эти же годы Мирошниченко работает с Алексеем Максимовичем Горьким над созданием серии книг по истории фабрик и заводов, редактирует журнал «Литературный современник», в котором были опубликова­ны литературно-художественные сценарии А. Каплера «Ле­нин в Октябре» и «Ленин в 1918 году».

Первые книги Григория Мирошниченко выходят в на­чале тридцатых годов: «Винтовки», «Крутые берега», «Юнармия», получившая высокую оценку Алексея Макси­мовича Горького и французского писателя Ромена Роллана.

Вслед за первыми книгами последовали повести: «Мат­рос Назукин» – об Иване Назукине, работавшем по зада­ниям В. И. Ленина и расстрелянном врагами в Феодосии в 1920 году, «Именем революции» – о герое гражданской войны Наталье Шебуровой и «Танкист Дудко» – о Герое Советского Союза танкисте Федоре Дудко.

В первые же дни Великой Отечественной войны уходит на фронт. Всю войну до последнего дня пол­ковой комиссар Григорий Ильич Мирошниченко работает заместителем начальника оперативной группы писателей при военном совете Балтийского флота, является началь­ником литературного отдела в газете «Краснознаменный Балтийский флот».

В осажденном Ленинграде Григорий Ильич пишет но­вую книгу – «Гвардии полковник Преображенский», о мо­ряках-балтийцах, в упорных боях защищающих Ленинград.

Широко известны читателям такие книги писателя, как «Балтийские рассказы», «Белая птица», «Пропавший без вести», «Сыны Отечества», «Повести военных лет».

После войны Григорий Ильич осуществил свою давниш­нюю мечту – написать исторический роман о славном про­шлом русского народа. 1949 году была закончена и вы­шла в свет первая книга этого романа – «Азов». Книга чи­тается с большим волнением и интересом. Писатель про­должает работать над этим большим полотном.

В 1960 году вышла в свет вторая книга – «Осада Азова». В настоящее время Григорий Ильич готовит тре­тью книгу – «Слава Азова», заканчивающую героическую азовскую эпопею. Одновременно писатель работает над документальной повестью о защитниках Ленинграда «Во имя жизни» и над второй книгой повести «Юнармия».